Челюсти

Февраль

— Я могу оформить это как отпуск. — Шепарду это не понравится. — Шепард не может отрицать того, что тебе нужен отпуск. Взвинченный Гоуст на порядок отличается от обычного — в тех мелочах, что Мактавиш отмечает с некоторым самодовольством. Посторонний не обратит внимание на то, насколько неподвижна его с виду расслабленная поза: закинутая на ногу нога, склоненное набок плечо, чтобы было удобно устроить руку на спинке стула. — Он не отпустит меня, — уязвимость в его голосе разбивает уверенность Мактавиша, настроенного на беседу — не на то, чтобы уступить альфе только потому, что тот знает, каким образом с ним обращаться, чтобы добиться своего, — не отпустит меня тем более, если узнает, что я с тобой. Бесцеремонно снимая с Гоуста маску, Мактавиш зачастую забывает о том, как просто тот вытягивает из роли его самого. Быть обнаженными друг перед другом — со стыдливой откровенностью, которая кроется лишь в запахе и выразительной мимике — не подвиг и не преступление. Однако смириться с тем, что с маской безжалостного солдата будет сорвана и капитанская профессиональность — это совсем другое. — Он же не тупой, — продолжает Гоуст — таким тоном, словно Мактавиша ему необходимо успокоить, — разделяет тебя с твоим альфой, зная, что ты отстранен от Сто сорок первой. Если он заметит это и в нас — подумает, что что мы вдвоем что-то против него планируем. Мактавиш подавляет желание закатить глаза — с методами генерала Гоуст хорошо знаком — он практически не ошибается в своих выводах, когда получает на руки достаточно информации. О Красотке можно сказать нечто подобное, однако он недостаточно глубоко погряз в целях Шепарда, чтобы представлять настоящую опасность — если не брать в расчет тандем с Мактавишем. То же с любым хоть сколько-нибудь близким человеком — генералу ничего не стоит занять солдата работой, не связанной с капитаном сто сорок первой. Каким бы Мактавиш ни был аккуратным, как бы он не играл простодушие, близость к шепарду, причастность к его личным делам и интерес к ним ставит под угрозу их обоих. Не иметь запасного плана в такой ситуации — неоправданная глупость, которой никто из них не страдает. По личному мнению Мактавша, тактика Шепарда работала чересчур уж надрывно, чтобы быть надежной — и была панацеей от паранойи лишь отчасти. Изолированность Гоуста делала его надежным солдатом, он вел каждый бой, как последний — с истовостью приговоренного покойника. Однако в отсутствии цели, кроме собственного выживания, едва ли имело смысл бороться в принципе — Мактавишу казалось это очевидным. Именно для того и существовала стая и отсутствовал запрет на отношения внутри ОТГ. Сильная привязанность способна любого вытащить с того света — или вовсе научить избегать смерти с той изощренностью, что присуща только влюбленному. Любовь к друзьям, родителям, братьям, сестрам, супругам и детям имела над ними ту власть, что позволяла себе только всемогущая природа. — Шепард не узнает лишнего, — Мактавиш возвращает твердость в голос — он провел немало времени, раскидывая все возможные варианты, — Кеннеди разберется с нужным. Я внесу в базу данные о том, что ты дежуришь и заменяешь меня. — Я? — Солдат с позывным «Гоуст». — Какой же в этом отпуск? — Совмещенный с необходимыми обязанностями. Откидываясь на спинку, Гоуст упирается ногой в стол Мактавиша и раскачивается на ножках стула — он выглядит задумчивым, а не безнадежно проигравшим, как предыдущие полчаса. Его запах становится чуть слаще — меньше, чем на тон, но и это может быть лишь воображением — потому, что Мактавишу самому становится легче от его интереса. — И кто на самом деле будет заменять тебя? — Не нужно заменять меня, — Мактавиш сам понимает, как самонадеянно звучит, но настроения подбирать особенно аккуратные слова у него нет, — до марта без миссий, а если что-то образуется в срочном порядке — меня вызовут. В твоем присутствии нет большой надобности, ты не настолько незаменим, как думаешь. «И я тоже.» — Я что, зря учился подделывать твою подпись? — Уже? Гоуст улыбается, ткань его маски едва заметно шевелится на щеках и у рта, когда это происходит — Мактавиш скользит по нему ленивым взглядом. Он не привык видеть его без балаклавы, однако часто представляет его лицо обнаженным, когда они наедине. — Еще пригодится, но никому больше не говори. Тридцать пять минут с начала разговора — и Гоуст наконец становится расслабленней — будто бы беззаботно балансирует на стуле, прогоняет закостенелость фигуры и позволяет себе небольшую сутулость, не скрывает задумчивость — бегающий взгляд и недоверчивый прищур. — Думаешь, Кеннеди справится? — У него нет выбора. В Гоусте замирает неловкость пополам с надеждой — он всматривается в Мактавиша так, словно бы роспись, как в документах, он должен будет ставить на его лице. Кажется, он не выглядел таким же смущенным, пока не давал идее об отпуске шанса; кажется, он вообще не привык надеяться на лучшее. — Зачем мне ехать с тобой? — Почему нет? Клубок, объятый пламенем, путается между ними — нитями такими же длинными и скрученными, как паутина. Огню достаточно желания — идея возникла в голове Мактавиша так же легко, как и любая другая, что не терпит колебаний. Пригласить Гоуста к себе домой просто — как договариваться о совместном отпуске с Красоткой, однако, судя по взгляду альфы напротив, его подобная раскованность не устраивает. — Ты не хочешь ехать? — Мактавиш не хмурится, даже когда чувствует жжение в районе груди. — Я такого не говорил. — Ты много чего не говоришь, — он поддается жару, и тон голоса сам собой становится теплее и мягче, — и я не узнаю, если ты так и не скажешь. Альфа — тот же, что на поле способен принять решение меньше, чем за секунду, чья предприимчивость спасла не одну сотню жизней, что не позволял себе сомневаться в спорах и отступать в ссоре, выглядит растерянным. Живая нежность под кожей Мактавиша поднимается от позвоночника к затылку, а оттуда, через тяжесть ответственности перед беззащитной искренностью на плечах, припадает к самому сердцу. Чувства Гоуста, отличные от обычного безразличия или привычной злости, распутывают напряжение омеги. — Зачем мне ехать к тебе? — Потому что я зову тебя к себе. — Зачем ты зовешь меня? — Потому что не хочу, чтобы ты бродил по базе один, как привидение. — Мир не крутится вокруг тебя, Джон. Мне есть, чем заняться в твое отсутствие. — У тебя будет отпуск, — напоминает Мактавиш, — сможешь заниматься, чем хочешь. — Не обязательно ехать с тобой? — Нет. — И ты все равно запросишь для меня отпуск? — Да. Он, возможно, мог бы расстроиться — или хотя бы почувствовать разочарование на уровне инстинктов из-за того, что альфа ему отказывает, однако честность вызывает в нем лишь благоговение. Как будто ему достаточно того, что он может исполнить его желание — каким бы в конце концов оно ни было. — Я не хочу ехать. Мактавиш сдерживает улыбку, но в скованности Гоуста все равно заметно облегчение — пусть и не то, что позволяет смущению отступить насовсем. — Хорошо. — Когда ты уезжаешь? — В понедельник. — Хорошо. Недосказанность зависает между ними, вытянутая эгоистичной потребностью Мактавиша — и предупреждает с силой отлететь по нему, как приклад винтовки в неумелых руках — прямо по лицу. У него не хватит сил заставить себя сказать Гоусту, что он может передумать, он не хочет признаваться в том, что действительно ждет, что он позволит себе отвлечься. Несмотря на всю скрытность, несмотря на образ и репутацию, несмотря даже на то, что Мактавиш упирается в шипы почти каждый раз, когда оказывается слишком близко — Гоуст на самом деле не такой ядовитый, каким хочет казаться. Тернии его сознания, иглы тела и ярость натуры — это лишь поверхность — то, что можно ожидать от человека без личности. В конце концов, он не пират, чтобы череп и кости преследовали не только его позывной, но и имя; жизнь за пределами войны нужна именно для того, чтобы они могли продолжать воевать. Мактавиш работает над тем, чтобы его солдаты не забывали, что военная база — не настоящий дом, а стая — не только сослуживцы. С Гоустом обычная схема складывается иначе хотя бы из-за того, что в его личном деле полностью отсутствует личная информация. Стоило благодарить генерала уже за имя, что за пределами офицерского состава Сто сорок первой и не разглашается. Мактавиш не знает, существует ли в целой стране — на целой земле — место, куда Гоуст может вернуться. Бессмысленные пространные размышления, что обычно занимают Мактавиша, бьются об один-единственный очевидный факт: Гоуст не покидает базу. Его не интересует ближайший город, он не занят планами на увольнительные, не пытается сорваться куда-нибудь в свободное время и не ищет возможности навестить семью. Мактавиш по-настоящему сильно, до примитивного всполоха сочувствия, хочет, чтобы Гоуст возвращался — туда, где ему хотелось бы быть. Однако с тем же болезненным чувством, что ноет под сердцем при мысли о собственных сестрах — он понимает, что на целой земле не существует безопасного места для Саймона Райли. _Он был сам не свой в том доме на отшибе — в лучшем смысле этого выражения. Непривычно тихий, особенно задумчивый и вместе с тем — настолько естественный в своем непринужденном спокойствии, что Мактавиш испытывал некоторый стыд за то, что вообще говорил с ним о работе. По утрам Гоуст пропадал на улице — осматривал местность, как докладывал после. Он возвращался взъерошенным, как нахохленная птичка — Мактавишу так и лезли в голову образы его раскрасневшихся на морозе щек и растрепанных под балаклавой и шапкой волос. Погода волновала каждого, кроме него: Мэшер и Баал носили в патруль лишние свитера, одолженные у кого-то, Озон бесконечно причитал о холоде, даже если ему не нужно было выходить — ночами Химия и Пугало спали по обе стороны от него, Неон ложился прямо рядом с печкой и не расставался с одеялом, Роуч в первый же день провалился под снег по самый пояс, на второй — поскользнулся на крыльце, а на третий — растянул запястье, когда упал на льду. Гоуст же, в отличии от них, вел себя так, словно оказался на курорте — смотрел на снег в окно, если не был на улице, вместо того, чтобы курить в помещении, как остальные, каждый раз одевался и выходил наружу, а одним днем поменялся с Роучем и Неоном и ушел в дозор вместо них. Если бы речь шла о любом, кроме Гоуста, альфе, Мактавиш бы счел это простой обходительностью, однако в его случае это было чем угодно, кроме желания красоваться перед омегами. Едва ли он был просто заворожен природой — они посещали места гораздо более живописные — и вряд ли ему по-настоящему нравился такой холод. Мактавиш бы не удивился, если бы с одного из своих обходов Гоуст не вернулся — не потому что зашел слишком далеко и замерз насмерть, а потому, что не захотел бы менять немоту заснеженных полей на работу. Складывалось ощущение, что Гоуст оказался в своей стихии — там, где вокруг не было ни одной живой души, кроме него — а в месте, где не существует ничего, не существовало и его. Может, пока он был нигде, он ощущал себя дома — потому, что дома у него не было или потому, что его дом был нигде. Находиться с Гоустом наедине в тот момент было чем-то особенным — и пусть Мактавиш не чувствовал себя лишним, что-то, казалось, все равно складывалось не так и не устраивало омегу — не до конца, по крайней мере. Лучше, чем на базе — почти та же эрупция, что закаляла лавой внутренности, когда он смотрел на кружку Гоуста в своем кабинете, почти то же самое, что ощущать его запах на одеяле Красотки. Почти — ведь омеге не доставало той интимности, что существовала лишь в охотничьем домике и не хватало привычной обстановки, что он ощущал лишь на базе. Вскоре после того, как Гоуст уходит, Мактавиш получает от него сообщение: «А если я передумаю?» — и его накрывает дрожь. Сначала он пишет: «Я буду рад», затем стирает и набирает заново — «Я хотел бы, чтобы ты...» — и со вздохом кладет телефон обратно на стол. Не случится ничего страшного, если Гоуст откажется — он в любом случае будет свободен от обязанностей; не произойдет ничего особенного, если он решит согласиться — он не первый гость в квартире Мактавиша. Однако естеству не знакома рациональность — оно сотрясает нутро так неаккуратно, что от упрямой надежды спирает дыхание. Как бы он ни был рад, как бы он ни хотел, он пишет заново уже то, что говорил: «Я уезжаю в понедельник» — и сразу же добавляет: «В восемь часов».

***

В воскресенье, после того, как Красотка уже оставил арендованную машину на парковке, а Мактавиш собрал свои вещи и договорился с Кеннеди, Гоуст пишет снова: «А надолго Красотка?» «Уедет в среду вечером или в четверг утром». Шепард согласился на удивление легко — может, он не планировал отправлять Гоуста куда-то, может, он отвлекся на другие вопросы, что они обсуждали. Может, он обо всем догадался в тот момент, когда поднял трубку, а может Мактавиш слишком много думает. Может, он сам позвонит Гоусту среди ночи в понедельник, вторник или в любой другой день, и срочно вызовет — тогда их игра тут же вскроется. Может, капитан превратился в параноика еще хлеще, чем генерал. Однако, если он не узнает через день или два, когда его глаза и уши с базы могут заметить отсутствие Гоуста — он не узнает уже никогда. Солдат, слепо следующих за Шепардом, было предостаточно везде — в Сто сорок первой, Мактавиш уверен, были те, кто отдавал предпочтение верности генералу в большей степени, чем капитану. Длинная и неповоротливая сколопендра, головой которой он себя представлял, имела слишком большое количество ног — Шепард собрал ее сам, но обеспечить слаженную работу такого количества людей, если единственный, кому он мог доверять, был он сам, едва ли возможно. Его главное преимущество было и его уязвимостью, и Мактавиш не мог упустить возможность воспользоваться ею. Короткий приказ о слежке за Гоустом в стенах базы в определенном смысле решил бы проблему — однако он же мог подорвать авторитет Шепарда в кругах людей, что скрывались в его тени. Генерал не уверен в своем лучшем псе — как тогда они могут быть уверены в нем самом? Заниматься же наблюдением самостоятельно — хлопотно и времязатратно, пусть достать записи с камер и не такая большая проблема, разбираться с ними — расход ресурсов. К тому же, Шепард убежден в том, что знает их обоих достаточно, чтобы утверждать, что вспыльчивый характер Мактавиша и озлобленность Гоуста помешают им сойтись. По крайней мере, Мактавиш надеется, что он все еще считает их чужими. Уведомление застает его перед закрытой дверью с ключами в руке. Мактавиш надеется увидеть сообщение от Гоуста — он признает свое желание как аксиому, но честность не умаляет неловкости. «У тебя есть свободная комната?» «Одна.» Запирая кабинет, он прокручивает их разговор в голове заново — как крутится в замочной скважине ключ — с тихим звуком выстрела. Опасливый интерес Гоуста имеет оттенок настороженности, но вместе с тем — попытку слепого доверия. Мактавиш отвечает односложно — для того, чтобы не давить на него и потому, что боится отпугнуть его, сказав что-то не то. Комната отдыха на третьем этаже такая же, какой обычно и бывает в вечер воскресенья. Большая часть народа теснится на диване и по креслам, увлеченная шоу по телевизору — они даже не обращают внимания на своего капитана, и Мактавишу кажется, что он выдыхает вообще весь воздух, что был в помещении. Вместо него — смешение запахов, взамен их голосов — шум в ушах от нехватки кислорода — или это все ощущения впечатлительного омеги. Он редко находит время зайти сюда, еще реже — видит комнату по-настоящему заполненной, еще и в выходной день, который многие проводят за стенами базы. Не цепляя никого, Мактавиш бесцельно открывает холодильник, заглядывает в подвесные шкафчики, пересчитывает пачки с чаем, банки с кофе и пакеты с сахаром. Его не будет всего неделю — миссии, бывает, длятся дольше, однако кажется таким неправильным оставлять своих солдат самих по себе. Он вернется раньше, чем его отсутствие вообще станет ощутимо, однако потеря селится прямо в костях — омега скучает заранее — так, словно никогда в жизни с ними не расставался. Беспорядочность звуков комнаты отдыха наполняет его энергией: Зеро несколько раз подряд чихает, Неон шуршит салфетками, Пугало смеется над юмореской Хоука, Джастис учит Ангела бросать кости каким-то особенным, выигрышным способом, Химия со звоном размешивает чай — и даже это не раздражает, как бывает обычно. Стая прекрасно справляется без него — она продолжит справляться, пока его не будет, и справится, даже если он исчезнет насовсем. Мысль об этом ранит омегу — тем отточенным годами движением, что выходит у того, кто привык держать нож наготове — так, что смерть наступает мгновенно. Мактавиш не признается, но инстинкт говорит за него, когда он ведет плечами, ровняет шаг и все равно останавливается у самого выхода. Омега доволен своей работой и своими солдатами, он жалеет, что не видит их такими каждый день, сокрушается о том, что вынужден вести их за собой в бой гораздо чаще, чем отпускать. Мактавиш разделяет это обожание — главное, что молча, и не слишком часто. «Кто-то присматривает за твоей квартирой?» «Изабелла. Моя старшая сестра. Она живет в Эдинбурге.» В последний момент его останавливает оклик Мэшера — Мактавиш делано закатывает глаза, но все равно оборачивается с улыбкой на губах. Рядом с ним всего за пару мгновений оказываются практически все — Пугало тянется жать руку первый, и его заискивающая настойчивость в кои-то веки не кажется навязчивой. — Хорошего отдыха, капитан, — его ладонь теплая и чуть влажная, но запах взволнованного альфы смягчает пренебрежение к нему омеги, — без вас база будет другой. Мэшер начинает смеяться — беззлобно, широко улыбаясь, глядя на Пугало, и мягко толкает его плечом в знак поддержки. — Меня не уволили, — Мактавиш уже жмет другую руку, перед его лицом другое лицо, но запах засушенных цветов с землистым оттенком продолжается держаться в воздухе, хотя Пугало и отошел в сторону, — воспользуйтесь свободным временем с умом. Капитан Кеннеди не должен гонять вас слишком сильно. Зеро молча улыбается ему, Мэшера перебивает Баал, Джастис и Юта остаются позади, но их голоса все равно вливаются в ритм. У Мактавиша не было такого длительного отпуска больше года, но он не хочет уезжать — не от своих солдат, не с этой базы, не от стаи. Пугало выглядит до того несчастным, что его следует наказать — для профилактики, для настроения и просто потому, что он слишком остро реагирует на то, к чему не является причастным. Мактавиш жмет руки всем, кто подходит к нему, и ускользает только после того, как кто-то переключает ITV1, а остальные отвлекаются на возмущение. В коридоре неожиданно тихо, желтый свет придает ему лишней неестественности и лишает очарования, которым притягивала комната отдыха, где верхнее освещение используется только в кухонной зоне. «А на сколько твоя сестра старше?» «Изабелле сорок два в этом году.» Омега взволнованно поет, наполняя тело наэлектризованным энтузиазмом — он рвется узнать у Гоуста что-нибудь в ответ, что-то личное, даже не предназначенное для переписки. Он хочет спросить о семье, его младшем брате, о том, сколько ему лет и чем же, все же, он планирует заниматься на базе. Он думает о Саймоне. — Отъебись ты от меня, Озон! Мактавиш замедляется, прислушиваясь. — Куда ты, блять, пошел? Я не договорил! Стой! — Я все услышал, отъебись, просто уйди на хуй от меня. Что я сделал? Пугало больше не отсасывает тебе? — Какой же ты уебок, Роуч. — Ты меня заебал. Они стоят за углом коридора, у арки — Озон, увидев Мактавиша, молча уходит по лестнице вверх, а Роуч бормочет длинное приветствие, из которого очевидно только слово «капитан». Он прислоняется спиной к стене и жмурится, выдыхая, его медовый запах уходит в пряность, чайный оттенок дрока становится горьким — у Мактавиша под кожей словно шевелятся нитки, цепляясь за плоть ворсинками. — Если я пойду извиняться прямо сейчас, он пошлет меня? — Роуч прижимает руку к груди и закрывает глаза, его беспокойные жесты и сведенные брови так откровенны, что удивляют — это первый раз, когда он не скрывает боль своего естества. Резонно было бы ответить вопросом на вопрос: за что? Озон явно прицепился к нему первый, да и говорил он временами вещи гораздо более бестактные. Роуч не отличался вспыльчивостью — отношение другого омеги, казалось, не сильно его волновало, однако капитан все равно не мог видеть картину целиком — особенно без Красотки. Мактавиш подходит к Роучу ближе, чувствуя недовольство, горящее внутри: он допустил конфликт, он не был внимателен, он не может проебываться слишком часто — не со своими людьми, не со своими омегами. — Гэри, — Роуч тут же поднимает голову, но обращение имеет обратный от нужного Мактавишу эффект, — я поговорю с Озоном. Роуч оставался до неприличия честным в своих чувствах — для того, что умел настолько искусно врать. Первая неловкость, что преследовала его с присоединения к ОТГ, давно испарилась — как если бы ее не существовало вовсе. Пусть поначалу он больше походил на Зеро, тактикой которого было тотальное безразличие к тому, что его не интересовало, молчаливость Роуча оказалась попыткой игнорировать проблему до того момента, пока она не рассосется сама собой. — Ты не виноват. — Я не должен был так говорить. — Уже сказал, — твердый голос Мактавиша заставляет Роуча подобраться, — уже несешь ответственность — каждый день. Рыжие волосы Роуча в беспорядке после того, как он несколько раз подряд ерошил их — то ли заглушая болезненную пульсацию реакции омеги в голове, то ли по причине более тривиальной. — Я поговорю с ним, — повторяет Мактавиш. — Спасибо, — он сокрушенно качает головой, — я уже достаточно сказал. Статичность прошлого не умаляла для него превосходство вины — она, мешаясь со стыдом, накрыла его с головой. Капкан, в который загнала его ответственность, уже захлопнулся, но Мактавиш не слышал, как именно, потому что Роуч молчал — точно так же, как молчал о своих проблемах тот же Гоуст. Для дружбы с таким человеком, как Озон, Роуч был слишком совестливым — да и для своего вранья тоже. На лестничной клетке Мактавиш останавливается, уставившись в засвеченное окно, которое смотрит в ответ его же отражением. Тяжестью колет затылок, но не слишком настойчиво, будто омега замирает в ожидании. Телефон вибрирует в руках, и Мактавиш выдыхает, снова ощущая ток, струящийся по позвоночнику. «А сколько лет другим твоим сестрам?» «А что?» Он жалеет о том, что пишет, сразу после того, как отправляет сообщение — он мог бы просто ответить. Он хочет просто ответить, однако убирает телефон и поднимается дальше. В кладовой, что ютится под самой крышей, в холодное время года оставляют зимние форменные куртки — Мактавиш кутается в одну, но перед тем, как выйти, замедляется перед дверью, чтобы проверить телефон. Гоуст не отвечает ему. Из-за уличных фонарей на крыше никогда не бывает слишком темно, но фигуру Озона все равно различить сложно — и получается только потому, что он трясется от холода. Мактавиш возвращается за верхней одеждой, и раздражение не дает ему подбирать куртку слишком долго — если по нелепой случайности Озону достанется та, что брал себе Роуч, будет даже лучше. Желание столкнуть их лбами — чтобы выясняли отношения самостоятельно — до хруста сдавливает череп, и естество вскидывается, ежится и выпускает когти, недовольное отношением Мактавиша к другому омеге. Озон бывает драматичным, и Мактавиш не может управляться с его настроением постоянно, однако он все еще допустил то, что между ними с Роучем происходит. Дело не только в излишней эмоциональности — думает он, накидывая куртку омеге на плечи, — но и в отсутствии капитана, когда он им нужен. — Прошу прощения, сэр, — сигарета едва держится в его трясущихся руках, — за мое поведение. Мактавиш оглядывает его с ног до головы, на сколько хватает света, и не может не испытывать злости — той, что раскаленными костями разрывает кожу. Он часто позволяет гневу брать верх — может, слишком, может, не всегда уместно, однако это не влияет на поведение Озона. Его ребячливое отношение ко всему, что с ним происходит и что его окружает, временами выводит из себя точно так же, как в другой раз и веселит. — Ты мне надоел, — Мактавиш позволяет себе недовольство, но на языке оно ощущается железом — как кровь или как запах Озона, — сколько это может продолжаться? — Прошу прощения, сэр. — Что он тебе сделал? Озон не отвечает ему, затягивается сигаретой и отворачивается в сторону. Человеку, который знает его не так долго и не настолько же хорошо, как Мактавиш, его поведение может выглядеть простой вредностью или очевидной ревностью. Одно другому не мешает — особенно в случае Озона, он иногда так походил на Пугало в своих повадках, что становилась тошно. Мактавиш переводит дыхание — в таком холоде их запахи едва заметны, и даже в отсутствии ветра он гораздо сильнее чувствует табачный дым, чем Озона. Чтобы растянуть момент, он просит у него сигарету, и затягивается с таким облегчением, что замедляются даже скребущие скальп иголки. Он пытается снова — так, как Озону понравится больше: — Он ничего тебе не сделал? — Нет, сэр. — Тогда почему... Отбросив от себя окурок, Озон говорит прежде, чем Мактавиш заканчивает вопрос: — Почему кому-то сходит с рук все, даже вранье начальству, а кому-то... — А кому-то стоит помнить, с кем он разговаривает, — с таким скудным освещением едва ли Озон может рассмотреть его лицо, однако строгого тона хватает, чтобы он едва заметно сжался. — Извините, сэр. Мактавиш скалится, морщится и затягивается, прежде чем берет себя в руки: — Ему не все сходит с рук, — уже легче начинает он, — вы же хорошо сработались? Доверяли друг другу. И ты его не простил. — Потому что _не хочу_ ему больше доверять, — голос Озона приглушенный, он говорит, опустив вниз голову — не будь на нем верхней одежды, стала бы очевидна попытка обнажить шею, — мы же были друзьями! — он не рычит, но Мактавиш может услышать хриплость, — и остальные просто приняли его. И Лео даже... Он не договаривает — наконец смотрит Мактавишу в глаза, и по сжатым губами — единственное, что можно рассмотреть — угадывается не злость и даже не ревность. Озон переоценивал свою важность в жизнях некоторых людей — однако на тот же пьедестал он их возводил. — Потому что это ничего не меняет, Озон, для Пугала в том числе. Он видит в Роуче того же человека, — и вид ему нравится даже больше, чем до. — Он врал мне. — Он врал всем. Ты же знаешь, как это бывает. Сандерсон выживал один — где бы был ты, если бы служил один? Шумный выдох Озона мешается с гулом откуда-то с юга-востока, со стороны гаражей — это позволяет омеге сокрушенно, с надрывом зарычать, и звук тонет в металлическом скрежете. Мактавиш помогает ему поджечь новую сигарету, и дрожь его рук заставляет сердце так же судорожно трястись — как ему их оставить? — Дай ему шанс, — Мактавиш хлопает его по плечу, — ты знаешь его. Это тот же Гэри, но теперь он будет честен с тобой. Одно короткое мгновение Мактавиш думает о том, чтобы забрать Озона внутрь — к ночи температура, должно быть, уже минусовая. Он походит на бездомного пса — с горящими глазами и оскалом, такого, что не подпустит к себе человека. Враждебность и неуверенность до того не подходит этому омеге, что вся его фигура кажется неправильной, будто перед Мактавишем и не Озон вовсе. Его суть — быть в центре внимания и купаться в нем, позволять альфам лишнее — просто забавы ради, всегда держаться рядом с другими, проявлять интерес к тем, у кого нет шанса. Он иногда настолько отличался от Пугала в своем естестве, что их близость не казалась реальной. Поправляя куртку на плечах Озона, следом Мактавиш накидывает капюшон ему на голову и только после этого прощается. Удовлетворение от такого простого жеста не меняет настроение — если бы он управлялся со своими обязанностями как надо, Озон бы не был таким. До отбоя остается время — Мактавиш думает позвать Гоуста в курилку на первом этаже, проверить, что делает Красотка или посмотреть машину, которую он арендовал. Мимо ровным шагом проходят дежурные, спешит персонал, скользят темные окна галереи, ведущей в западное крыло, а после — тянется ряд одинаковых дверей жилого этажа. Вряд ли его альфы спят или слишком заняты, однако Мактавиш все равно не сворачивает к восточному крылу, где Красотке выделили отдельную комнату в казармах, и не идет дальше своей спальни, чтобы беспокоить Гоуста. Он хочет увидеть их так сильно, что с легкостью понимает, насколько очевидно будет для них его состояние. Его собственные неудачи не должны становиться их просто потому, что он не может договориться с совестью и унять напор раздавленного виной омеги — не должны так часто, как в конце концов становятся. Отношение Озона к Роучу совершенно не влияло ни на их работу, ни на обязанности внутри ОТГ — повод для того, чтобы позволить омегам разбираться самостоятельно — и причина, по которой Мактавиш не придал этому значение. Каким бы человеком не был Озон, как бы себя обычно не вел — он оставался профессионалом, в ином случае он не задержался бы в Сто сорок первой и вряд ли был жив. Стеснение Роуча — Мактавиш был уверен, что это не гордость и не глупость, из-за которых он не воспринимал бы настрой Озона всерьез — не позволяло ему обратиться за помощью или хотя бы советом. И Мактавиш был уверен, что они ему и не нужны. Ответственность всегда лежит на капитане — за миссии, ссоры, недомолвки, разбитую посуду — связь между солдатами — это приоритет. Незачем напрасно обвинять Озона и Роуча в том, с чем они не справились из-за его небрежного отношения. Нелепо перекладывать ответственность на Химию, который не присматривал за своим омегой так же пристально, как старается обычно. Однако Мактавиш — вопреки протесту своего естества — злиться на них всех, пусть и недолго. Калькуттская миссия, назначенная на начало марта, вытягивала из Химии все силы — ему следовало бы пойти в отпуск вместо Мактавиша и не корпеть над документами в библиотеке целыми днями. Он бы, может, забрал Пугало и Озона домой, и это бы совершенно не изменило бы ложь Роуча. Пусть и казалось, что мужчины, рожденные омегами, не редкость, это лишь причуда вооруженных сил — так или иначе, в армии всегда больше именно мужчин. Мактавиш не имел никакого желания цепляться к Роучу из-за того, что он не играл по правилам структуры, но он изначально и не обманулся на его невозмутимость и не испытывал той же обиды, что выжигала Озона. Омега омеге свой — опора и товарищ, спасатель и друг — тем более в стае. Озон должен сопротивляться прощению собственной природы, чтобы не позволить границе эмоций размыться, сводя их к инстинктам. Однако Мактавиш не имел никакого желания цепляться к Озону из-за того, каким омегой был он. В своей комнате Мактавиш берется за работу не сразу — вместо этого он проверяет дорожную сумку и осматривается — на случай, если что-то забыл. Только после, уже сидя за рабочим столом, он снова чувствует растерянность, и желание разделить ее с кем-нибудь возвращается с необыкновенной настойчивостью. Все его естество, сама его суть часто тоскует по Прайсу, но в такие моменты — особенно, словно старший альфа был единственным человеком, способным разобраться с любой проблемой, а тем более — с проблемой неопытного омеги. Мактавиш ощущает ту же потерянность, что всегда преследует его в любой осечке — осознание, что у Сто сорок первой был человек, который справлялся со своими обязанностями гораздо лучше, чем справляется он. Время отбоя давно проходит, и Мактавиш хочет позвать к себе Гоуста, узнать, не занят ли Красотка, его не покидает чувство собственной ничтожности, заставляет менять положение за письменным столом и ерзать на стуле. Он не может найти себе место, комната — слишком просторная даже для его звания, слишком пустая всего без нескольких вещей — все равно что чужая, ему никогда и не принадлежащая. Шею ломит, он ощущает взгляд на себе откуда-то сзади — хотя позади него лишь стена, боль в спине и лопатках вынуждает отложить едва начатую работу — только для того, чтобы, ссутулившись, облокотиться на стол. Твердость обложки его блокнота под пальцами, его форма, шелест желтоватых страниц и исписанные и изрисованные листы помогают сосредоточиться. Мактавиш пишет под диктовку омеги — или это вина крутит мышцы запястья, или ответственность за чужие жизни выводит целые слова, а затем и предложения. Ему жаль набросок, что он сделал в прошлом месяце, но это кажется правильным — писать прямо поверх ветвей раскидистого клена. Его видно из новой комнаты Красотки — Мактавиш помогал альфе с вещами в тот день, а после они до самого вечера обсуждали какие-то пустяки: бесконечные сплетни по поводу мужа Кеннеди, байки про Гоуста, слухи о переводе и пустые ежедневные стычки — из-за не вымытой кружки в комнате отдыха, об очереди на стрельбище, о неудачах на тренировках и успехах в спаррингах. Мактавиш обменивает один момент на другой — блаженство, которое расслабляло омегу в момент единения, теряется в волнах синих чернил и тонет, захлебнувшись в упреках своего же естества. Он пишет, пока слова не кончаются — удавка на шее снова становится лишь воротником свитера, а судорога в запястье оказывается не наручником, а простой усталостью. Смотреть на обезображенный дрожью почерк нет никакого желания, и он прячет блокнот в ящик стола. Хоть омега и продолжает дергать горло хрипами, Мактавиш надеется, что у него не возникнет желания снова каяться перед самим собой — хотя бы следующую неделю. Его метания, мука, что бьется внутри так, словно попала в капкан, который сама себе расставила прямо под ноги, и тревога, расползшаяся вдоль грудины, слабеют, удовлетворенные его болью. В Эдинбурге стая будет далеко от него — и Мактавиш заранее ждет момента, когда омега обвинит его в этом. Тяга к постоянству, особенно _дома_, в равновесии, ощущалась скорее тоской по привычному — словно в его квартире было недостаточно от военной базы, однако сама база обычно была _чересчур_. Он не может искать того, что не достает омеге, в сестрах, и обременять их — и едва ли естество обманется. Может, ему следовало согласиться на предложение Красотки и ехать в Твидсмур, но... «Гоуст действительно собирается использовать мою подпись? Он научился подделывать ее или сказал это просто так?» Мактавиш снова берется за ручку, но от вида пустого бланка его воротит, и он ежится — омега ведет плечами так, словно ему нужно обороняться от работы. Еще утром Мактавиш убрал одежду для сна в сумку, потому в кровать он ложится почти полностью обнаженный. Он мог бы зайти к Гоусту утром перед отъездом — узнать, не нужно ли ему что-то, уточнить что-нибудь — что угодно, лишь бы убедиться, что он будет в порядке на базе. Уговорить омегу поверить в то, что он справится один — как справлялся большую часть жизни, как жил задолго до того, как присоединился к Сто сорок первой и был вынужден подчиняться Мактавишу. Шероховатая ткань застиранных простыней касается кожи небрежно, почти грубо — Мактавиш привык к близости с ней, однако голым телом она ощущается странно. Раздетость примитивна и напоминает состояние течки, когда об одежде он совершенно не задумывается. Ее откровенность слабеет, если дело касается тесно сплоченной стаи, еще и в военных условиях — Мактавиш мало обращает внимание на тела, нагота обычно его не интересует. «Может, выдать Гоусту ключ от кабинета? На случай, если ему что-то понадобится?» Течка не в счет — вещами, которыми делится с Мактавишем Красотка, он пользуется со всем старанием — на которое вообще способен мутный разум возбужденного омеги. Он размышляет над абстрактным, укрывшись одеялом с головой, и ворочается на бок, однако грохот стука сердца не затихает — оно бьется в груди тяжело и гулко, как в колодце. База не была настоящим домом, однако чувствовать себя разбитым в собственной постели — даже если омега хотел, чтобы таким образом он не забывал об ответственности — было неестественно. Бессонница — темная, как глубокая зимняя ночь — не позволяет ему сомкнуть глаз. Стены, кровать, холодная сторона подушки и тяжелое одеяло — все, что его окружает, делает это словно назло. Мактавиш может спать на голой земле, подложив под голову руку и накинув на себя запасные форменные штаны, но не может уснуть на своей базе, в своей постели, в тепле и на чистом постельном белье — никогда, если надо, он не может сделать все правильно — как специально. Черная бездна потолка отворачивается, когда Мактавиш смотрит на нее, а полоска света, что проникает сквозь жалюзи, замирает на двери. Перебирая в голове что-то отдаленно знакомое, он шьет рваные лоскуты памяти между собой, натягивая жилы. В кружевном узоре ничего не путается — он давно не знает мелочей, о которых временами еще говорят сестры — Мактавишу только исполнилось тринадцать, когда умерли родители. Он знает, что их кровать была теплой, когда он забирался к ним, знает, какими горячими были их руки, знает запах одеяла, ощущение мягкой подушки под щекой, то, как легко было заснуть. Он знает о многом, но помнит гораздо меньше — как мама ласково его звала, как отец дарил Хизер и Брук одинаковых кукол на День рождения, как все вместе они провожали Изабеллу в колледж. Он никогда не забудет их имен, но забывает все остальные. Мактавиш поднимается и включает лампу, чтобы продолжить работать, пока у него еще есть доступ к документам. Сидя за столом в одном нижнем белье, он позволяет опустошению раннего утра пройти сквозь тело, и узел из нервов, которым было перетянуто дыхание, омега распутывает. Поддевает петлю острым кончиком ножа, оставляет лезвием неглубокий срез на краю, но все же позволяет дышать — и Мактавиш выдыхает. Он надеется получить сообщение от Гоуста так же, как в тринадцать лет ждал чуда, которому не суждено было сбыться.

***

«Можно я поеду с тобой?» «Конечно.» С Мактавишем здоровается пара патрульных рядом с южным крылом, когда он обходит здание, вдалеке он выглядывает часовых на вышках, а где-то позади можно расслышать, с какой радостью происходит пересменка. Настороженность чуть притупляется, поглощенная отсутствием сна, однако омега бы почувствовал лишний взгляд прежде, чем Мактавиш успел его осознать. Ни один из множества глаз Шепарда не преследует его ни по дороге на парковку, ни около нее, ни даже прямо у машины, возле которой в молчании курит Красотка и спиной к нему стоит Гоуст. По его непринужденной позе, расслабленной в естественном состоянии наблюдения, и безразличию на лице Красотки сложно сказать, успели ли они сцепиться — и потому больше не заинтересованы друг в друге — или просто друг друга игнорируют — и поэтому не выглядят разозленными. — Привет. — Привет, — Красотка кивает ему, а затем отходит до ближайшей мусорки, чтобы выбросить окурок. Несмотря на отсутствие ветра, утро все равно прижимается холодом к костям, минуя горячую плоть тела — Мактавиш поддается дрожи и ежится. К асфальту льнет иней, покрывает крыши и транспорт, едва видно ложится по темным стволам деревьев. Серость неба кажется выцветшей, и когда Мактавиш случайно встречается с глазами Гоуста, ощущение, что его обычно бледная радужка походит на небо гораздо больше, чем то, что простирается над ними. Его движения сливаются с окружением, он сам — точно облезший клен, что легко сходится с зимой. Мактавиш не позволяет себе долгий взгляд, но мельком цепляется к его чертам, словно касаясь голых ветвей. Гоуст не выглядит замерзшим, хотя куртка у него легкая — взбудораженный погодой омега всматривается в его вид так, словно отдаст свою собственную одежду, если придется. — Долго стоять будете? Красотка — брошенный камень: круги на воде отвлекают внимание от центра, и омега теряет сосредоточенность. Перед ним лишь альфа, Гоуст, необычный лишь неестественным спокойствием и смирением, что были ему совершенно не к лицу — не к костям, но к февралю — чересчур морозному для Бакингемшира. Мактавиш слышит щелчок багажника и только после этого падает с небес глаз Гоуста о корку льда — по щеке царапает холод. Мелкий снег бесцеремонно трогает лицо, и Мактавиша стеснит это безжалостное чувство собственной неуместности — внимание к своему лейтенанту, ожидания омеги, лояльность Красотки, зажатость Гоуста... к чему столько усилий? Мягкий хлопок двери быстро приводит его в чувства — Мактавиш не разглядывает затылок Гоуста через стекло, пусть омега и настаивает. Ощущение, что компания еще одного альфы — это лишь бредовый сон, не покидает сознание. Красотка в одной машине с тем, кого на дух не переносит и отказывается лишний раз заводить разговор, и Мактавиш не придумал себе это. Гоуст в одной машине с человеком, позывной которого чаще всего надменно выплевывает, чем безразлично произносит, и омега не может поверить своим глазам. Автомобильный гудок звучит осуждающе, но не портит момента — солнце все так же встает где-то за тучами, зима все еще крошится под ногами, Мактавиш будет дома уже к вечеру. Снег усиливается сразу после того, как они выезжают с базы — и едва ли его придирчивость к украшательству имеет значение, если он растает к обеду, когда температура поднимется. Недовольство Красотки легко почувствовать — омега замечает, как оно кривит его черты, владея напряжением тела, а после показательного вздоха внимание обращается к Мактавишу. — Что? — Ничего. — Это не я виноват в том, что пошел снег, — Мактавиш не пытается сдержать улыбку — и Красотку это выводит еще больше. — Ты бы еще дольше стоял на улице. — Ты ходил выбрасывать сигарету на другой конец парковки. — Я рассчитал время. — Да ладно? Есть что-то особенное в безобидных перебранках с ним — выжженный гневом темперамент Мактавиша настойчив в желании оставить последнее слово, но естественное смешение запахов напоминает о бессмысленности действительно ярких эмоций. Кажется, оттенок одуванчика Красотки чуть более резкий, чем обычно, но сладость Гоуста почти полностью поглощает его. — Если дороги размоет, — возмущенно начинает Красотка, — и в Эдинбурге не будет нормальной погоды, я скажу отцу забирать меня на тракторе. Я не поеду на этой блядской машине до дома. — У тебя трактор есть? В голосе Гоуста нет дрожи, он кажется приглушенным балаклавой или звуком двигателя, но Мактавиш узнает в нем подавленность, украшенную восторженным интересом. Искры от бенгальского огня опаляют кожу век, обугленная настороженность видна даже через зеркало заднего вида — омега видит в его глазах больше, чем может узнать в запахе, но не задерживается в бурных волнах его беспокойства. — У моих родителей ферма, — Красотка выдерживает паузу, прежде чем ответить, и не оставляет Гоусту лишнего взгляда. — Круто. Неловкость становится ощутимей, горькость в запахе отчетлива, пусть и ненавязчива, тревога — наточенный меч, зависший над шеей. Молчание в компании Красотки никогда не становилось неудобным, но Гоуст редко затихал надолго — так, чтобы не отвлекаться на окружение, втягивая Мактавиша в обсуждение того, что ему было интересно. Тишина между ними не хрупкая, она — каменный свод и бетонный фундамент, что лежат в основании перемирия, как опора. Мактавиш теряется в ощущениях, путается в соображениях о том, каким образом им должно стать проще друг с другом — в немом бездействии или за бессмысленными беседами. Он чувствует ногой мину, видит красный отблеск огонька в глазах Гоуста и монотонный назойливый писк в напряжении рук красотки. Пустые разговоры — это отвлечение в той же степени, что и трата времени, однако в дороге торопиться им было некуда. Распространяться о какой-нибудь миссии — даже ближайшей, калькуттской, не имеет смысла — у Красотки не было доступа к большей части информации, а обсуждать что-то, кроме работы, Мактавиш порывался не часто. Комментировать погоду, прогноз, знакомую местность, разученные улочки ближайшего к базе городка, местные слухи или сплетни с базы кажется очевидно наигранным способом избавиться от натянутой лески напряжения, с краю которой отчетливо виднелась чека гранаты. Мактавиш сомневается в том, что вообще существует тема, которая способна увлечь альф и при этом не спровоцировать ссору. Болтливость Гоуста — не оборонительная язвительность, что нападает на него в неудобной компании — часть его поразительной приспособленности к любой ситуации. Капитан не признался бы в том, что завидует его умениям, однако временами его инициатива необходима чересчур ощутимо. Сползая по сидению, Мактавиш прикрывает глаза — за веками мелькает яркая пустота — ниспадающая белая вуаль снега и бесконечная ширь неба. К взвинченному инстинкту омеги липнет тяжелое ощущение присутствия — кажется, он может расслышать стук сердца Гоуста, его дыхание, звук, с которым он нервно сжимает зубы — даже угадать, в какой именно позе он находится, когда откидывается на сидение или прижимается к двери. К привычной близости Красотки примыкает еще один альфа — Мактавиш впервые обращает внимание, насколько тесно к его естеству оказывается Гоуст. Омега замечает в нем все то, что не может увидеть Мактавиш, и мысль об этом заземляет — будто он находит закономерность в шифре. *** Сухой воздух Каира, жара Калькутты — Мактавиш уснул прямо под солнцем, пока сидел в засаде, и ему припекло голову — так кажется первые несколько мгновений после пробуждения. Натяжения ремня безопасности, когда он в панике чертыхается, быстро возвращает его к реальности, хотя нагретый салон автомобиля мало отличается от пекла южных стран. Мактавиш выпутывается из рукавов куртки, локтем едва не задевая Красотку, который... — Осторожно, — Гоуст бросает на него быстрый взгляд и возвращается к дороге. Мактавиш замирает, оставив на половину спущенную куртку как есть, и всматривается в Гоуста за рулем — может, это все же затянувшийся сон. Расслабленная фигура спящего Красотки на заднем сидении не удивляет его, но будит окончательно, и на какое-то время все мысли пропадают из головы. Словно это обычное времяпровождение для них, будто ничего из ряда вон не происходит, как если бы Мактавиш хоть раз видел, чтобы Гоуст вел машину. — Останови где-нибудь. — Тебе плохо? — Обоссусь сейчас. После холодного уличного воздуха, ощущения ветра на коже и ледяных снежинок на лице, Мактавиш чувствует себя гораздо более реальным, принадлежащим своему телу и контролирующим происходящее вокруг. Вместе с сонливостью исчезает смущение, что одолевало его из-за растерянности, омега — в конечностях, в сердце, растворенной уверенностью в голове — тает в альфах, как дрейфующий в море буй. Встречаясь в зеркале взглядом с Красоткой, Мактавиш приподнимает бровь. — Дверьми, блять, хлопай еще громче, — равнодушно говорит он, а затем приоткрывает окно, закуривая. — Тут можно курить? — на мгновение Гоуст оборачивается всем телом — вместо того, чтобы просто глянуть в зеркало, и Красотка лишь безразлично машет рукой, — Джон, помоги мне. Сигареты в портфеле. Разморенный после сна, Мактавиш не лезет на заднее сидение и просто передает Гоусту свою пачку. В салоне становится гораздо холоднее, и запах дыма мешается с их собственными — его неестественная едкость не раздражает, а напоминает о чем-то близком, принадлежащем лишь омеге. Буй — это плавник акулы, которая морем повелевает. — Как тебя зовут? — голос Красотки хриплый после сна, но не надменный или враждебный, как бывает. Гоуст смотрит на него через зеркало с насмешливым недоверием, как на умалишенного, и под его взглядом альфа чуть тушуется, — что? Мне тебя Гоустом называть? — Не хочу я, чтобы ты звал меня по имени. — Так у вас все же есть имя, Каспер, сэр. Красотка выражает свое пренебрежение достаточно очевидно — закатанными глазами и шумным выдохом. Он заканчивает сигарету за пару тяжек и закрывает окно, передавая свою пачку и зажигалку Мактавишу, и говорит: — Ладно, Гоуст. — У тебя есть права? — вопрос Мактавиша веселит и Гоуста, и Красотку. — Ты думаешь, я бы пустил его за руль просто так? — Ты показал ему свои права? — то, что он их сохранил, кажется странным и одновременно закономерным для чувственной натуры Гоуста. — Издалека. Интерес вспыхивает, скользит от позвоночника к затылку и разгорается на щеках — если Мактавиш попросит у Гоуста права прямо при Красотке — он вряд ли откажет. Однако станет очевидно, что к его личности он приблизился вплотную, к его жизни, его _лицу_, и на эту мысль омега ревностно вскидывается, напоминая об акульих зубах под кожей. Утаивать от Красотки что-то настолько обыденное — все равно что отрицать их связь с Гоустом и вместе с тем откровенно признавать не только ее существование, но и ее несостоятельность. Тишина не ощущается неловкой или напряженной — по крайней мере омеге, однако Мактавиш еще может поймать острые грани беспокойства — они режут ему пальцы, не справляясь со своим напором. Одной решимостью он не заставит двух альф ужиться дома — тех, что похожи друг на друга так сильно, что это вызывает у них лишь отвращение. Красотка очевидно намеренно шумно копошится в своих вещах, а затем с наигранным вздохом разваливается на заднем сидении с батончиком в руках. Его настойчивость в заполнении пространства — и звуком, и самим собой, достаточно откровенна — необходимость делить с другим альфой то, что он не привык делить ни с кем, заставляет естество упрямо заявлять о себе. Он не выражает враждебность открыто — да и не стал бы безвольно подчиняться инстинкту, однако его намерения прозрачны, хоть и не настойчивы. Пусть Гоуст и горазд на ссоры, едва ли он будет пытаться отстаивать территорию, которую даже не считает хоть сколько-нибудь своей. Мактавиш не мешает Красотке — в конце концов, это их первый день. — Тебе маска не мешает видеть? — Красотка шуршит упаковкой, и Мактавиш сдерживается от того, чтобы закатить глаза. — Ты только сейчас об этом подумал? — Гоуст не отрывает взгляд от дороги, — нет. Они легко могли бы сцепиться — ни одному из них не требуется действительно откровенной грубости, чтобы придраться к чему-нибудь. Мактавиш бы не удивился, если бы Гоуст ответил нечто язвительное, даже не пытаясь завуалировать оскорбление, однако его подавленность не позволяет ему продолжать разговор. А если Красотке наскучит дорога, и он пристанет к Гоусту с нелепыми вопросами? — Твои родители держат овец? Мактавиш не открывает взгляд от проносящихся за окном деревьев — кажется, что снег скрывает их бесстыдную наготу от глаз. Желание уставиться на Гоуста — снова в недоверии, не ожидая его интереса — сводит судорогой шею. От усердия Мактавиш прикусывает язык, стараясь не жмуриться, не выдавать своего удивления и сомнений в альфе — лишь наслаждаться его успехами. — Да, — Красотка не шевелится, скорее замирает, как змея перед броском, — а что? — Просто интересно, — он делает паузу, и Мактавиш позволяет себе короткий взгляд, — я учился у мясника — иногда он брал меня на фермы. Учил, как выбирать животных на убой. Нарочито медленно, сдерживая любопытство, которое должно было отпечататься на лице, как клеймо, Мактавиш поворачивается к нему — и любой вопрос застревает в челюстях акулы, не заданный. Жадность до крови впивается в десна, задевает острым краем в язык — картинка в голове собирается такая насыщенная, что даже думать о Гоусте таким образом — юном и хоть в чем-то еще неопытном — кажется вторжением в ту часть его жизни, что он обычно обороняет. Может, его откровенность связана с поведением красотки, желанием наполнить салон своим голосом и отбить хоть часть. Может, виной нелюбовь Гоуста к тишине и потребность в беседе, что не будет связана с работой. Может, Мактавиш придает его честности не те краски и ищет превратный смысл в простом дружелюбии, хоть это слово совершенно и не вяжется с образом его лейтенанта. — Ну, вряд ли мы встречались, — со смехом говорит Красотка, — моя семья не сотрудничает с манчестерскими лавками. С английскими. — С чего ты взял, что я из Манчестера? — Ты себя слышал? Мактавиш и через маску может разглядеть, как Гоуст хмурится и поджимает губы, как задумчивость расползается трещинами по его лицу, как в глазах панически мигает красный датчик мины, когда он поворачивается и шепотом спрашивает: — У меня сильный акцент? — Иногда. Красотка кладет руку на спинку сидения Мактавиша и наклоняется вперед, поставив босые ноги прямо на пол. — Что ты ему там шепчешь? — У тебя забыл спросить, что мне ему шептать. Он не скалится, не звучит раздраженно или злобно, он не пытается напасть — его запах не настраивает на враждебность, в нем даже нет отражения того страха, что замер в его глазах. Съязвить — скорее принцип, чем реальная попытка задеть, хотя границы Гоуст проводит умело — необходимость в настоящей бестактности отпадает сама собой. Он умеет контролировать себя так, как зачастую не способны самые сдержанные из альф в Сто сорок первой, и Мактавиш на время отпускает беспокойство об инстинкте — по крайней мере, пока агрессия не сожрет их.

***

— Ты можешь идти быстрее? У меня тяжелая сумка. — Как ты меня заебал своим нытьем. Нахуя тебе вообще столько вещей? — У тебя забыл спросить. Уставшие с дороги, вымотанные компанией друг друга и бесцельными попытками завести толковый разговор о чем-нибудь дольше, чем на несколько минут, Гоуст и Красотка держатся без пререканий целый этаж. Эхо их возмущенных голосов отскакивает от стен так ловко, что кажется, будто оно стучится в каждую дверь, мимо которой они проходят. Мактавиш не считает ступеньки, но лестница словно становится длиннее с каждым шагом — для того, чтобы растянуть перепалку. — Замолкни ты хоть на минуту. Ты постоянно всем недоволен. — А что мне, терпеть теперь? Я хочу помыться, хочу вытянуть, наконец, ноги! Если ты будешь так же медленно плестись, я лягу на тебя! — Я иду за Джоном! — Джон! Мактавиш не оборачивается на голос Красотки, хотя естество шевелится в теле недовольной волной — омега ждет, когда сможет оказаться в стенах квартиры _вместе_ с альфами. Его отчаянное стремление наполняет силой руки, и ощущение теплого металла ключей становится горячим — точно раскаленное цевье винтовки. Они почти дома — вредность Гоуста лишь напоминает о том, каким он бывает обычно — и напряжение отпускает тело Мактавиша, когда он думает об этом. Пусть он ругается с Красоткой, сколько ему вздумается — лишь бы больше не молчал, не избегал взгляда, не пытался вжаться в угол там, где углов нет. — Идти долго? — Гоуст едва не врезается в Мактавиша, увлеченный чем-то ли на потолке, то ли на полу. — Если кое-кто откроет нам дверь — нет, — на реплику красотки Мактавиш не отвечает, но все равно нарочито медлительно выуживает из связки ключ. Вместе с теплом квартиры Мактавиша касается слабый оттенок запаха Изабеллы, и он невольно застывает в прихожей, оперевшись плечом на стену. Красотка перешагивает через его сумку, оставляет легкую улыбку и понимающий взгляд — ромашка обнимает его корнями, сладковатая в своем непреклонном желании ободрить. Гоуст легко скидывает обувь — может, это привычка человека, выросшего в северном Манчестере, или уважение, или он просто повторяет за Красоткой, однако Мактавиш наблюдает за его непринужденностью так внимательно, будто это важнее, чем разуться самому. Дом — каким бы он ни был и как бы не ощущался — единственное, что существует отдельно и все еще остается только его — омега, если бы мог, растворился бы в бетоне стены или хотя бы закрутился в обои, чтобы вспомнить об этом. Благодаря Изабелле они не обременены уборкой, и Красотка, развалившийся на диване в гостиной, выглядит донельзя довольным — раньше они минимум день тратили на то, чтобы привести квартиру в порядок. Мактавиш заглядывает на кухню, приоткрывает дверь спальни, оставляет включенным свет в ванной — Гоуст следует за ним в каждую комнату — омегу его интерес заставляет _гордиться_ домом, он держит спину прямо, а кофейный запах становится тяжелее от стойкой горечи. — Белль придет? — Красотка лежит, уставившись вверх, и даже не шевелится, когда задает вопрос. — Не знаю, — Мактавиш переводит взгляд с него на застывшего в проходе Гоуста, — вряд ли. — Твоя сестра должна прийти? — приглушенный то ли задумчивостью, то ли напряжением Гоуст задевает омегу за живое — будто в его недоверии виноват Мактавиш. — Я сказал «вряд ли». — Ты сказал «не знаю». После обхода, когда оба альфы усаживаются за кухонный стол, у Мактавиша на мгновение проскальзывает мысль о том, что он забыл подготовить документы для какого-то доклада, о котором даже не помнит. Однако Красотка по обыкновению ковыряется со старым радио, а Гоуст лишь осматривает окружение — никакой настоящей работы. Никакой работы, пока он дома, никакого Шепарда, никаких мыслей о том, что он выкрал Гоуста с базы. Мактавиш, чтобы занять руки, лезет сначала по кухонным шкафчикам, затем — в холодильник, где Изабелла оставила готовой еды, которой им точно хватит на вечер. — Разве ты не говорил, что они заняты? — Гоуст незаметно оказывается сзади — они вдвоем смотрят на полки так внимательно, словно выискивают угрозу. — Они заняты, — соглашается Мактавиш, и сердце знакомо покалывает, скобы, сдерживающие тоску, рвут плоть. Он скучает так сильно, что не может справиться с дрожью в голосе, когда горло перетягивает сожалением, — но дочери Белль уже ходят в школу. — Обожаю ее, — голос Красотки намеренно твердый, его запах упрямо вытесняет из груди болезненное уныние. — Дождешься ее? Она будет рада тебя видеть. — Не так рада, как моя мама. Мактавиш бездумно кивает, оставляя холодильник в покое, и Гоуст отходит на несколько шагов в сторону, пока не упирается спиной в стену, задевая висящий на ней прошлогодний календарь. Вместо того, чтобы рассматривать альфу — так внимательно, как вообще хочется омеге — Мактавиш переводит взгляд на окно. В Эдинбурге, кажется, не было ни снега, ни дождя — и в полутьме подступающего вечера темный асфальт напоминает бездну. Смешанный со сладостью Гоуста, травяной оттенок запаха Красотки походит на приторную чайную композицию — они должны были заметить настрой Мактавиша, и на их ненавязчивое участие омега ведется до смеха просто. Несмотря на отдающую в голову пульсацию, связанную с сердцем длинной струной с нанизанными на нее воспоминаниями, Мактавиш не мог поддаться на жалостливую скорбь тоскующего по семье омеги. Он должен работать, чтобы защитить их, не показывать носа из офиса, не прерывать бесконечную череду миссий — пока еще может. Вместо того, чтобы опекать их — заниматься стаей, вместо того, чтобы занимать их лишней заботой, опекать Сто сорок первую — пока еще может. Перебирая по струне мысли, Мактавиш водит взглядом из одного угла в другой, пока не упирается в фигуру Гоуста — тот смотрит в ответ, бесстрастно скользит по Мактавишу, выискивая что-то — должно быть, тяжесть в запахе уколола его инстинкт тревогой. Его сосредоточенность заставляет омегу сбиться, мягкость в волнах его взгляда смывает волю, и на поверхности остается знакомый трепет. Он ни за что на свете не отдаст его генералу — пусть Гоуст и считает, что принадлежит ему, Мактавиш не позволит взрывной волне амбиций Шепарда задеть его — любой ценой. Гоуст подходит кухне Мактавиша — кажется, что он сливается с ней, как с любым другим местом, которого касается его естество. Он путается в цвете стен, срастается с цветочным узором, взглядом заполняет комнату морской водой — омега захлебывается в осознании его присутствия. Красотка не двигается с места, он так увлеченно возится с настройкой радио, что совершенно не замечает, как Мактавиш тонет — или не чувствует Гоуста так же глубоко внутри, застрявшим в плоти, как зазубренное лезвие или пуля от выстрела в упор. За мгновение до того, как Мактавиш называет Гоуста по имени — по инерции или в странном наитии — он звучно запинается, обращая на себя взгляд Красотки. Тот щурится перед тем, как безразлично произнести: — Гоуст, иди в душ первый. — Я расстелю тебе кровать, — легко подхватывает Мактавиш. — Кровать? — Элли всегда спит на диване, — на объяснение Мактавиша Гоуст недоверчиво хмурится, — я лягу на раскладушку. — Вы разве не вместе спите? Мактавиш смотрит на темную ткань балаклавы — как плавно она огибает его черты, как точно выцветший рисунок костей повторяет изгиб челюсти, словно Гоуст выводил его самостоятельно. Не зная, как ему ответить, он отворачивается, цепляет насмешливое выражение на лице Красотки, вечер за окном, уголок обоев, что отходит от стены возле газовой плиты. Мактавиш не был Гоусту лучшим другом, однако ему казалось, что тот должен знать его — хотя бы в некоторой степени, чтобы понимать, кем они с Красоткой были друг другу. Смущенный тишиной, Гоуст отводит взгляд в сторону выхода из кухни — Мактавиш заговаривает снова прежде, чем он пробует скрыться в другой комнате: — Я дам тебе чистое полотенце, подожди. — Спасибо. — У тебя есть сменная одежда? — Да, спасибо. — Можешь закинуть вещи в стиральную машину или корзину. — Хорошо, — его поза становится немного более расслабленной, — спасибо. — Необязательно говорить «спасибо» постоянно. — Я благодарен. Уверенность во взгляде Гоуста распаляет пламя в груди — омега наслаждается его неловкой учтивостью, разливая по телу чувство превосходства. Природа альфы, если разобраться, механизм простой — проблема была только в том, что под кожей Мактавиша такое же падкое к импульсу инстинкта существо. Намеренно отчетливый шепот Красотки отрывает их друг от друга: — Такой послушный. Гоуст не тратит время на то, чтобы ответить ему, однако Мактавиш замечает, как шевелится ткань балаклавы — он, должно быть, скалится перед тем, как выйти из кухни. Альфа молча принимает нужные вещи, тихо слушает инструкции — _тапки, свет, бритва, если нужно_ — и в какой-то момент кажется, что Мактавиш разговаривает сам с собой. Разозленного, обиженного или чересчур смущенного — он оставляет его и возвращается на кухню, чтобы вместе с Красоткой разобраться с ужином. Лишние столовые приборы, дополнительная тарелка и кружка с верхней полки — Красотка задерживается на них и рассматривает так, как если бы видел посуду впервые в жизни. — Это так странно, — он переводит взгляд на дверь ванной напротив кухни. — Что именно? Мактавиш тоже ощущает эту неестественную дезориентированность, как во сне или яркой галлюцинации, будто Гоуста не может существовать где-то, помимо работы. Он разделяет растерянность Красотки, однако не может сдержать ликующий огонь, что обугливает тело торжественным воодушевлением. — Гоуст, — Красотка переводит взгляд на Мактавиша, — я даже имени его не знаю, а он уже спит в твоей кровати. Он не рассказывал Красотке о двух ночах, что провел в постели Гоуста — сначала они были заняты переводом, миссиями, документами — ежедневно слишком увлечены работой, среди которой личное не казалось уместным. _Рядом с которой омега мог скрыть воспоминания о близости к _Саймону_ и сохранить для одного лишь себя._ Он так бесстыдно поддался инстинкту, что признаться в этом — все равно что снова не сдержать свое естество и покориться природе, будто он послушный раб своего желания, нуждающийся в утешении альфы. Мактавиш, кажется, никогда не оставался перед гоном с тем, кто не оказывался под ним — или под кем не оказывался он, но секс с Гоустом — в тот момент особенно — стал бы предательством и его доверия, и собственных убеждений. Признаваться Красотке в слабости воли — лишний раз обнажать потребность омеги, с которой Мактавиш обычно управляется лучше. — Ну, — бесстрастно начинает Мактавиш, — пускай. — «Пускай?», — скептичность в его голосе украшается возмущенной горечью в запахе, — когда, напомни, в последний раз альфа хотя бы рядом был с твоей комнатой. — Один прямо сейчас пытается читать мне нотации. — Это не то, — Красотка отмахивается, морщась, — и я не читаю тебе нотации. — А что ты делаешь? Непреклонность беспокойства Красотки раздражает его — ненамеренно и даже не особо сильно, но все равно ощутимо. У омеги стойкое чувство, что он лезет ему прямо в грудь — и кости крошатся под напором, осколками впиваясь в плоть. Касание к естеству злит его — так, словно альфа способен добраться до того, что ему не принадлежит — как если бы Мактавиш хоть когда-то нарочно скрывал от него личное, и это имело хоть какое-то значение... От мысли Мактавиша отвлекает стук в дверь со стороны ванной, а затем приглушенный голос Гоуста: — Джон? — Боже, — тут же шепчет Красотка, — трахайтесь не слишком громко. — Иди на хуй. Мактавиш закатывает глаза, прежде чем отойти, и слышит тихий смех Красотки позади себя; стучит в ванную, осторожно спрашивает: — Я зайду? — Да. Когда Мактавиш видит его лицо, не скрытое маской, кажется, что кожу царапают песчинки сахара — лезут под одежду, забираются прямо под ногти, вонзаются в шею — там, где сосредоточен запах, где запечатлевают любовь супруги, оставляя укус. Терпкая сладость в воздухе еще не стала приторной, но духота небольшой комнатки делает ее тяжелее, в разы настойчивей в стремлении захватить пространство. Плавные черты лица Гоуста выглядят мягче, разглаженные неловкостью, и его откровенность позволяет самолюбию омеги расцвести в зубастую венерину мухоловку, что готова вцепиться в доверие альфы намертво. В инстинкте нет странности — притяжение омеги, когда они оказываются наедине, сгущает смешение их запахов, стягивая в тугой морской узел природное влечение. Таким же бессильным Мактавиш ощущал себя только в момент, когда был вынужден мириться с его гоном — альфе так легко поддать в такой момент, что в следующий раз он вряд ли даже лишний раз подумает. Созданный искушением, он не был ничем, кроме похоти — и если омеге придется оказаться рядом снова, едва ли он позволит Мактавишу отказать в желании. Гоуст — с бесчисленным количеством шрамов на лице и теле, _со следами на шее_ — не должен был сохранить притягательность своего запаха для других — его природа попросту не склонна к соблазну так же обстоятельно и отчаянно, как у альфы без укуса. Однако Мактавиш неуклонно чувствовал потребность омеги в близости — Гоуст не должен на него так влиять, _но он влияет_; Мактавиш не должен искать в его оголенном лице ответы, но он не может оторваться — и смотрит так, будто альфа расскажет ему, почему именно естество Мактавиша рядом с ним обретает такую волю. — Воды нет. — Чего? Холодный верхний свет, нежная сладость в запахе — расплавленный сахар липнет к ребрам, мешая дышать. Не должно было пройти больше минуты, но Мактавиш не может сказать наверняка, сколько именно пялился на Гоуста. — Нет воды, — повторяет он невозмутимо, — не включается. — А, да. Точно, — Мактавиш отодвигает от стены стиральную машинку, — вода перекрыта. — Я не нашел вентиль. — Ничего страшного. Пока Красотка все еще дома — едва ли Гоуст позволит себе быть без маски рядом с ним, Мактавиш не может просить о таком. Слова вертятся на языке, крюком цепляются друг за друга, собираясь в целые предложения: «Пожалуйста, Саймон», «Ты можешь не надевать маску», «Элли ничего не скажет», «Ты дома»... Несмотря на то, как Мактавиш дорожит своей квартирой — вряд ли он может полноценно назвать домом место, где появляется, если повезет, раз в год — или реже. Он легко мог бы соврать Гоусту об этом несуразном чувстве и не признаваться в том, как странно ощущается желание попасть, наконец, домой, когда он приезжает домой. Гоуст заслуживал больше, чем ложная безопасность, в которой Мактавиш сам не был уверен до конца. В знакомом порыве — заряженным огнем на кончиках пальцев и нестерпимым зудом в затылке — Мактавиш едва не касается лица Гоуста — просто для того, чтобы запомнить ощущение его кожи. Он поднимает руку для того, чтобы дотянуться до него, но вместо этого толкает дверь. — Позови меня, если понадобится что-то еще. — Ладно. Красотка все так же на кухне, _все еще дома_, и его запах быстро приводит омегу в чувства — у Мактавиша по телу проходится короткая дрожь, задевая волной внутренности — теснота в груди исчезает только после того, как он делает несколько глубоких вдохов. Присутствие альфы позволяет легко вернуться к привычному самообладанию, однако оно же — все еще — запирает в рамках сдержанности Гоуста. Мактавишу до болезненной рези интересно, снимает ли он балаклаву сразу, как остается один — в своей комнате на базе или в каком-нибудь конспиративном доме, где он остается на время своих одиночных заданий. — Быстро он, — Красотка сам себе улыбается. — Помолчи. Сидя за столом, Мактавиш наблюдает за вялой суетой Красотки: как он неторопливо ставит на газ кастрюлю, как роется в верхних полках в поисках чего-то, как избегает прямого взгляда и при этом — бросает их исподтишка. — Что еще? — Знаешь, — возбужденно начинает Красотка, только и ожидавший внимания, — не обязательно было везти его прямо домой. Я вообще не понимаю, зачем он тебе, если не ради секса. А у тебя ради секса никого не было, — размышляет он вслух, — да даже если так — неужели никого лучше не нашел? — Ты слишком много думаешь, Элли. — Просто волнуюсь. — Не надо, — Мактавиш откидывается на спинку стула, — я... капитан, — он осекается, когда по инерции едва не произносит «твой», — это моя обязанность — волноваться. — Ты в отпуске, Джон. Дома. Вместе с двумя альфами, один из которых смотрит на тебя, как... голодная собака. Чайник закипает почти одновременно с кастрюлей супа, и на несколько мгновений приходится отвлечься на них. Мактавиш ждет нового замечания Красотки с некоторой настороженностью — вряд ли альфа сможет переспорить его или _хочет_ этого, однако загнать в тупик — запросто. — Я просто... — Красотка опирается на стол, медленно мешая сахар в своей кружке, — я просто не понимаю, почему ты так привязался к нему. Что в нем такого, чего нет в нормальных альфах. Приличных людях. — Он нормальный. — О чем я и говорю. Защищаешь его, как будто он не сможет сам. Как будто он этого заслуживает. — Не думаю, что тебе решать, чего он заслуживает. — Ну да, — он переставляет кружку на стол, — кто я такой, правильно? — Я не о том. — Джон, я волнуюсь, — повторяет он с нажимом, передавая столовые ложки. — Я знаю. Не надо. — Мне сразу стало легче. — Он не такой страшный, каким старается казаться. Каким его считают. — Я этого и не говорю. — А о чем ты тогда говоришь? Я знаю, что ты не доверяешь ему. Что считаешь опасным... недолюбливаешь, — Мактавиш хотел сказать «ненавидишь», однако это слово кажется чересчур категоричным для теплой кухни. — Я этого не говорил. — Я что? Что тогда не так? — Он у тебя дома, Джон. В твоем доме не было альфы с тех пор, как... Я даже не помню, когда, — Красотка садится за стол, и его расстроенный вид заставляет омегу чуть отклониться в сторону в желании обнажить шею, — не смотри на меня так. Я не буду пытаться стянуть с тебя трусы, как только ты выключишь свет. — Думаешь, он будет? — У меня такое ощущение. — Ладно, — он кивает, — тогда ты думаешь, что я не остановлю его? — У меня такое ощущение. Красотка чересчур проницателен в вещах, что его волнуют — раньше его заинтересованность касалась Сто сорок первой: их настрой, отношения, даже новости от семьи — ничего не ускользало от него и все имело значение. Может, именно поэтому Шепард забрал его, и Гоуст в намерениях генерала разбирается отменно — Мактавиш чувствует себя последним дураком в структуре, полной помешанных на власти альф. В конце концов, Красотка прав — Мактавиш умеет отказывать себе, но, кажется, скоро разучится отказывать Гоусту. — Что это? — Что? Мактавиш понимает, о чем он спрашивает, и совершенно не хочет отвечать — размышлять об этом дольше минуты или придавать этому лишнее, ненужное никому значение. — Совместный отпуск, Джон. Ты мог просто поехать со мной, если тебе одиноко. — Мы были у тебя в прошлый раз. — И ты можешь приезжать каждый раз. Ты же знаешь. Дело не в этом. — Я знаю. Признаться Красотке в том, что он не бежит от одиночества, а лишь поддается порыву — природному инстинкту заполучить внимание альфы, который заинтересовал омегу, или своему собственному желанию разделить время с Гоустом — он не может. Дело не в смятении, что Мактавиш испытывал из-за близости к Гоусту, не в робости перед ней, даже не в неуместности особого отношения к подчиненному, который был его лишь наполовину. Красотка слишком хорошо умеет усложнять то, что видит перед собой — они с Мактавишем не смогут пересечься несколько недель, пока альфа будет в Сандхресте, и давать ему лишний повод для тревоги — беспокоиться самому. Пусть Гоуст и дальше остается для омеги, капитана, Мактавиша, а Красотке совсем необязательно знать о нем лишнее. Они оба оборачиваются, когда слышат дверь ванной — Гоуст не выглядит иначе: старая балаклава, легкая и потертая, из тонкой ткани, знакома Мактавишу — он уже видел и ее, и одежду, что альфа носит, но его вид все равно ощущается иначе. Непринужденность его простоты, мягкость в движениях и очевидная расслабленность заставляют думать, что он у себя дома. Если бы под рукой был блокнот — Мактавиш бы оставил набросок раскованной красоты этого альфы, чтобы не забыть эту картину. Шевеление Красотки отвлекает Мактавиша, и омега сожалеет о том, что не может задержать время хотя бы на несколько лишних минут. Чтобы он мог рассмотреть бледные шрамы на светлой коже рук Гоуста, его пальцы, его фигуру, скрытую растянутой толстовкой, его глаза, в тени — мутная озерная вода вместо обычной морской пены. Приподнимая брови, Красотка неслышно усмехается — Мактавиш хмурится, когда смотрит на него, и незаметно прикладывает руку к животу — как будто должен почувствовать что-то особенное. Еще не время течки, пусть реакция омеги на присутствие двух близких альф и чересчур яркая. — Ладно, — Красотка встает из-за стола, — суп горячий. Я хочу полежать в ванной, не жди меня, — он кивает Мактавишу, даже не взглянув на Гоуста, вошедшего в кухню. Ужин проходит в молчании: радио потрескивает на минимальной громкости, затихает редкий шум, доносившийся с улицы, и звон ложек о посуду в какой-то момент начинает нервировать. Мактавиш не просит Гоуста снять маску, как бы сильно омега не желал увидеть его лицо целиком — в стенах кухни, в цвете стен и свете лампы. В нем меньше скованности, когда Красотки нет рядом — и Мактавиш с сожалением думает о том, чтобы спрятать его — в своей комнате под одеялом или даже здесь, на кухне, закрыв дверь, чтобы он не вспоминал о том, что они здесь не одни. Красотка проведет в Сандхресте больше четырех недель, а Мактавиш не хочет его видеть в последний раз перед отъездом. После он может быть слишком занят работой с Кеннеди, а голова омеги забита лишь тем, как Гоуст ощущает себя у него в доме. Что он должен делать, вытащить Красотку из ванной и привязать к себе? Как ему остановить время? Что делать с... — Хочешь посмотреть какие-нибудь достопримечательности? — Мактавиш собирает посуду в раковину, берет себя в руки, избегая думать дольше пары секунд за раз. — Не знаю. — Может, что-то особенное сделать? Выпить или съесть что-нибудь очень шотландское? — Разве суп был недостаточно шотландским? — Нет, это обычный суп. — Ладно, — Гоуст едва заметно улыбается, — мне не нужно ничего необычного. Не хочу никуда идти. — Не сегодня. — Я понял, — он сдержанно кивает, — не хочу выходить из дома. «Дом» — это всего лишь отдельная квартира в целом здании, просто место, где Гоуст остановился — как конспиративные жилища на время длительных заданий. Нет ничего выдающегося ни в самом слове, ни конкретно в доме Мактавиша, однако омега все равно довольно распрямляется, когда слышит, как легко альфа произносит это. В нем нет ничего отличительного — в этом, может, и смысл — быть всего лишь одним из тысяч домов во всем Эдинбурге и одной из сотен квартир в районе. Быть местом, которое Саймон Райли назовет домом — пусть всего один раз. — Пойдем в комнату. В движениях Гоуста остается скованность, когда он подхватывает рюкзак, оставленный в гостиной, и стоит с ним в дверях спальни, осматривая пространство. — Это твоя комната? — он удивленно смотрит назад, на гостиную. — Да. Гоуст следит за тем, как Мактавиш распределяет постельное, достает раскладушку из кладовой и роется по всем шкафам в поисках лишних одеял и подушек. Он не отстает ни в гостиной, ни в спальне, суматошно помогает с пододеяльником, оставляет в покое наволочки и прекращает свою тревожную деятельность только после Мактавиша — для того, чтобы вместе с ним рассмотреть его импровизированное спальное место. — Почему ты просто не ляжешь с ним? — Гоуст складывает руки на груди и переводит взгляд на диван. На службе в армии не понятия «личное пространство» — раньше между Мактавишем и Красоткой не оставалось места ни на что личное — потому каждый совместный отпуск они проводили в разных комнатах. На базе ни один сержант, включая него, не имел отдельной спальни — каким бы требовательным и территориальным ни был — а делиться Красотка не особо любил. Он так и отвечает Гоусту: — Мы никогда не спали вместе. — Никогда? Гоуст выглядит удивленным, словно услышал откровение — Мактавиш не закладывал в свои слова посторонний смысл, но для альфы он может там быть. Праздное ли это любопытство или завуалированное выражение странной ревности, выпотрошенной из него инстинктом, не так важно, учитывая настоящий смысл его вопроса. Были бы они на работе, был бы Мактавиш капитаном, не пытайся он играть _Джона_ — он бы отчитал Гоуста за некомпетентный вопрос. Однако они все еще дома. — Да, Саймон, — он позволяет себе забыть о своем положении, позволяет омеге говорить с альфой, — я с ним не сплю. — Хорошо. Переспросить, уточнить, завернуться в клубок, выплюнуть надрывающееся сердце, сбросить кожу, что кажется омеге тесной — узнать у Гоуста, что в этом хорошего. Что в словах Мактавиша заставило его запах занять комнату, а взгляд застыть — бездонное озеро, ожидающее жертву. Мактавиш молчит. *** Гоуст закрывается в комнате, как только возвращается Красотка. Мактавиш рассматривает белый туман зеркала, запотевшего от пара, и опускается в горячую воду чуть ниже. В душевых на базе постоянно рисовали что-нибудь — чаще неприличное, пару раз — номер телефона, но догадались об абсурдности идеи после того, как были вынуждены отмывать каждую отражающую поверхность на всем этаже. В прошлом году не повезло попасться подначенному Озоном Неону, а пару месяцев назад кто-то из солдат Кеннеди несколько раз, до выяснения обстоятельств, умудрился оставить объемные послания о скором конце света. Сколько бы Мактавиш не находился дома, он всегда возвращается мыслями к своим солдатам — в Твидсмуре, с семьей Красотки, в Эдинбурге, в Глазго с Брук или Хизер — он ищет путь отступления к базе. Была ли она так же нужна Гоусту — или дело только в приказе Шепарда? Был ли у него собственный дом, может, на чужое имя? В другой стране? Красотка умеет углубляться в то, что собирается усложнить, но он прав: было слишком много странности в том, что Мактавиш привез Гоуста в свой дом. Не потому, что у Мактавиша не может быть друзей или потому, что он никого, кроме самого Красотки, в квартиру не пускал. Странность была именно в том, что это Гоуст — который доставлял только немного меньше проблем, чем Пугало или Мэшер, характер которого, казалось, сложно вынести даже на время миссии, рядом с которым и наедине останется-то не каждый. Мактавиш кладет голову на бортик ванной, прикрывая глаза; за дверью такая тишина, что ощущение, будто он дома совершенно один — по крайней мере, альфы в его отсутствие не подрали друг друга. Ему не хватает редких шагов дежурных по коридору, гула техники, голосов патрульных с улицы и коллег и подчиненных внутри. Вода усыпляет бдительность разнеженного омеги — Мактавиш заставляет себя в последний раз взглянуть на дверь, единственный вход в комнату, прежде чем отключается. *** — Джон? Холодный тропический дождь, пробирающий до костей, или снег, попавший под одежду — Мактавиш хватается за торец ванной, приподнимаясь. Ледяная вода тут же вызывает дрожь, непроизвольно стучат зубы, а тело покрывается гусиной кожей. Инстинкт требует забиться к самому краю — на всякий случай, если придется от кого-то прятаться. — Боже, — на выдохе шепчет Мактавиш, поджав к себе ноги. Он с силой трет глаза, чтобы прийти в себя. — Ты уснул? Все нормально? — Уже выхожу. Мактавиш не может избавиться от тряски даже под горячим душем, даже после того, как до красноты трет кожу полотенцем и одевается — холод до боли кусает ноги и сжимает плечи. Оставив ванную, омега обхватывает себя руками и на ощупь возвращается в гостиную — глубокое дыхание Красотки смазывается с оглушающей, почти гудящей тишиной. *** Стоя на следующее утро перед дверью комнаты Гоуста — своей спальни — Мактавиш думает о том, чтобы постучать, и пытается понять, слышно ли из-за нее что-нибудь, но копошение Красотки на кухне перебивает любые звуки. Когда к шуму присоединяется радио, он оставляет затею, хоть омега и недовольно вскидывается, собирая внутренности в кучу — от голода урчит в животе. Запах Красотки наполняет кухню и переливается через край, добираясь до коридора. К букету терпкой сныти и ромашки присоединяется запах Мактавиша, и омега позволяет себе неподвижно застыть, растворяясь в ласке родного альфы. — Что? — Красотка оборачивается, — я на твою долю салат тоже режу. — Спасибо. Гоуст еще спит. — Слава богу, — в его голосе слышна улыбка, — Белль зайдет сегодня? — Мы встречаемся в Стокки. Мактавиш замечает движение сбоку и встречается с маской Гоуста взглядом — сначала с костями и только затем — с сонным морем. — Ты куда-то собираешься? — После обеда, — он кивает на часы, — Элли скоро уедет по делам, мне нужно встретиться с сестрой. Тебе никуда идти не обязательно — оставайся дома, если хочешь, — Гоуст с облегчением выдыхает, и Мактавиш улыбается, — я оставлю тебе ключи. — Зачем? — Если вдруг захочешь прогуляться. Я не знаю, сколько меня не будет. Кажется, Гоуст примет любое положение дел — потому ли, что чувствует себя обязанным или из-за того, что ощущает себя запертым, Мактавиш не угадает. Покорность именно этого альфы — не рабочая или вынужденная, а инертная — лишний раз напоминает омеге о том, что его огороженное сознание не возьмет ни одна кувалда — да и найти подход к нему в пыли от разрушения едва ли возможно. Около двенадцати они собираются в коридоре, провожая Красотку — Мактавиш ждет, пока он затянет шнурки, а Гоусту, должно быть, нечем, кроме этого, заняться — потому он ждет тоже, не скрывая кислого выражения лица — будто стоит под конвоем. Его деланая напыщенность не сходится с легкой домашней одеждой — даже маска не придает ему строгости или надменности. Мактавиш наблюдает за его неподвижностью краем глаза, сдерживая улыбку. — Так, ладно. Красотка хлопает себя по карманам, но резко останавливается, когда слышит скрежещущий шум со стороны входной двери. Мактавиш успевает поймать его вопросительный взгляд и заметить, как выпрямляется фигура Гоуста, застывая в оборонительной позиции, прежде чем на пороге квартиры оказывается закутанная Изабелла. Врезавшись в остолбеневшего Красотку, она улыбается — она выглядит гораздо старше, чем Мактавиш помнит. Морщинки на раскрасневшемся лице, седина в длинных волосах, даже ее мелодичный голос — все в Изабелле кажется иным и одновременно таким же знакомым. — Привет, Элли, — Красотка низко наклоняется, чтобы дать ей себя обнять, — мне кажется, или ты подрос? Тяжелый запах бергамота с древесным оттенком приникает прямо к душе Мактавиша, небрежно прислоняется к ней и шевелит угли. Огненный шквал, опаливший тело, не позволяет омеге движение — если он хотя бы моргнет — Изабелла может раствориться, как истлевший между страницами книги цветочный лепесток. Объятия старшей сестры, ее естество — похожее и вместе с тем совершенно иное после замужества и детей — поглощают Мактавиша с головой. Он помнит, как она отправляла его в школу, как провожала на службу, как прощалась после отпуска — каждый раз, когда она обнимала его, он может назвать — так кажется в моменте, хотя едва ли ему хватит и тысячи рук для счета. Липкие от бесцветной помады губы на щеке, смазанный слезами взгляд — она выглядит гораздо старше, чем Мактавиш помнит, но она совершенно не изменилась. Он случайно касается носом ее шарфа, ловит незнакомые ноты — и только после этого заставляет себя чуть отстраниться. — Джонни, — она быстро стягивает перчатки, второпях пытаясь убрать их по карманам — и одна все равно падает на пол, — какой ты красивый. Последний раз они виделись прямо перед тем, как Мактавиш официально взял руководство Сто сорок первой на себя — прошло чуть больше года, но сестру сложно узнать — так же как и ей — его. Выражение лица Изабеллы не колеблется, когда она переводит взгляд на Гоуста — ее сдержанность не позволяет ни улыбке, ни искре в глазах померкнуть. Она не склонна задавать вопросы, как Хизер или Брук, и ее терпение, в том числе к Мактавишу, добавляет ей лишних забот, что откликаются на лице возрастом. — Привет, — она легко машет Гоусту, — извините за вторжение. Я не думала, что у Джона есть кто-то... — она не договаривает «еще» — кто-то еще кроме Красотки. — Это мой... мой лейтенант, — Мактавиш не решается касаться его, хотя омегу беспокоит напряженность его позы — точно оловянный воин, он, кажется, даже лишний раз не дышит. Сложно сходу решить, что хуже — не представлять его вовсе или представить как Гоуста. — Меня зовут Саймон, — Гоуст легко протягивает ей руку, и Мактавиш даже не пытается сдержать удивление на лице, когда встречается с пораженным взглядом бледного Красотки. — Приятно познакомиться, Саймон, — рука Изабеллы непринужденно сцепляется с рукой Гоуста в рукопожатии, — меня зовут Изабелла, я сестра Джона. Извини, что помешала вам. — Да, ведь они там мало времени проводят вместе на работе, — бормочет Красотка, натягивая шапку, — мне пора идти, Белль. Хорошо, что ты зашла. — Я рада увидеться, Элли. — Подожди на кухне, Белль, я быстро соберусь, — Мактавиш запирает за Красоткой дверь, а после забирает у Изабеллы верхнюю одежду. — Саймон разве не пойдет с нами? — она переводит взгляд на неподвижного Гоуста, — ты когда-нибудь бывал в Стокбридже? — Я не уверен, что... Мактавиш не успевает закончить, когда Гоуст перебивает его: — Нет. Я первый раз в Эдинбурге. — Тогда ты должен пойти с нами, — она заворачивает на кухню, — там замечательно. — Мы с ним можем съездить туда позже... — Я с радостью. Ошарашенный настойчивостью Гоуста, Мактавиш не перечит ему, пусть у него и складывается впечатление, что с его сестрой говорит не тот же самый альфа, что избегал Красотку с самого утра и пару часов назад даже не собирался покидать квартиру. Его отзывчивость немного настораживает рациональную часть сознания Мактавиша, однако омега не позволит разуму вмешаться, опасаясь спугнуть Гоуста лишними расспросами. Пусть будет так, как хочет он — просто потому, что Мактавишу ничего не стоит позволить ему все, что угодно. Изабелла ставит чайник, а после усаживается за кухонный стол. — Тогда собирайтесь. Они отворачиваются к гостиной одновременно, и в спальню идут друг за другом — Гоуст пропускает Мактавиша вперед и сразу же захлопывает за ними дверь. Горечь в его запахе граничит с едкой дымной паникой, он прислоняется спиной к стене и смотрит на Мактавиша широко раскрытыми в ужасе глазами. Утешить его — первый порыв встревоженного омеги — он делает к Гоусту шаг, но тот жмурится, отворачиваясь, словно от приближающегося удара. — Извини меня, — шепчет Гоуст, — ты не хочешь, чтобы я пошел с тобой? Извини, я не знаю, что на меня нашло. Ты можешь сказать ей, что я не пойду? Я не смогу сам, я... Дрожь, тихий голос, уходящий в надрыв, тяжелый запах сожженного сахара и бескрайнее небо, что отражается в чистых волнах — Мактавиш не пытается остановить себя, когда берет Гоуста за руки. Под пальцами — как линия на бумаге, проведенная заточенным карандашом — тонкие шрамы, мягкая кожа запястий, впадины глубоких следов — Мактавиш проводит по каждому, что чувствует, с нежностью, что душила омегу со вчерашнего дня. Он наклоняет голову, чтобы найти глаза Гоуста, но тот снова отворачивается в сторону, однако рук не отнимает. — Саймон, — зовет он осторожно, — все хорошо. Ты можешь пойти, если хочешь. Нервно, резким движением, Гоуст кивает — так опускается лезвие гильотины над шеей жертвы — Мактавишу кажется, что его. Безвольный перед инстинктом или стыдливо проигравший ему, капитулирующий, сдавшийся без борьбы — он предан настрою альфы так рьяно, словно от этого зависит его жизнь. Мактавиш не может смириться с его безнадежной, бесконечной пугливостью, и оставить его наедине с этим чувством — словно от этого зависит жизнь Гоуста. Любимая кукла, охотничий пес Шепарда, альфа Сто сорок первой, ее лейтенант — он не нуждался в Мактавише, его жизнь не зависела от утешения, которое мог подарить лишь омега, однако... Дымка тонет в кофе, горит слабо и нехотя, поддаваясь омеге — тремор отступает, Гоуст лишь редко вздрагивает, позволяя себе глубокие вдохи. Он не решается поднять голову и говорит больше ковру или шкафу, чем Мактавишу: — Извини, я не хотел навязываться. — Саймон, я буду рад, если ты пойдешь, — Мактавиш гладит край его запястья большим пальцем — кажется, грубая кожа больше царапает его. — Но... — Я не хочу, чтобы ты чувствовал себя обязанным. Изабелле невозможно отказать, — он неслышно цокает, — особенно, когда она так настойчива. Заметно, как Гоуст поджимает губы — он не решается сдвинуться с места, но высвобождается из рук Мактавиша, чтобы обхватить себя. Желание прикоснуться к нему по-настоящему — сжать в объятиях, как Изабеллу, или хотя бы задержаться на теплой коже — падает на плечи омеги, как крупный снег на разгоряченное нагое тело. Азарт пополам с наслаждением, отчаянное потребность в близости — будто Гоуст — единственный альфа, что может нуждаться в нем. — Ты брал теплую одежду? — Мактавиш отвлекает его от созерцания пола, — возьмешь мой свитер. Утром передавали минус. Гоуст стягивает свою домашнюю толстовку сразу же, как Мактавиш бросает свитер для него на кровать — и омега застывает, на мгновение видя перед собой лишь белую пелену. Резко отвернуться, выражая то ли смущение, то ли недовольство, было бы странно — он уже видел альфу полуобнаженным, его мало удивят бледные следы мук на его коже, однако Мактавиш не до конца понимает, как должен реагировать. Рельеф тела Гоуста, тонкий изгиб его талии, мышцы рук и широкий размах плеч — все в нем — выточенный мрамор, белоснежное полотно которого, как рисунок прожилок, покрывают полосы шрамов. Мактавиша не интересует обнажение, голые тела его не привлекают, но оторваться от Гоуста — усилие для завороженного видом омеги. Он переодевается, обернувшись к Гоусту спиной, смотря на полки шкафа излишне внимательно. Спасаясь от пожара, сердце движется с бешеной скоростью, отбивая исступленный ритм. Еще немного, кажется, и по груди начнет расползаться трещина. — Ты готов? — Гоуст стоит неподвижно, когда Мактавиш оборачивается на него. Свитер длинноват ему в рукавах. — Да, — он кивает, — у меня есть медицинские маски, чтобы, знаешь... — Да, — чтобы не привлекать внимание, выглядеть нормальным — с натянутым до носа капюшоном куртки, — как хочешь. Я не настаиваю. Гоуст заранее надевает шапку, низко ее опускает, а медицинскую маску поднимает почти до самых глаз — он кажется гораздо младше без балаклавы. Мактавиш замечает пару бледных родинок на его виске — или мелких веснушек, он не успевает рассмотреть, прежде чем Гоуст выходит из комнаты. — Готовы? — Изабелла допивает кофе одним глотком. — Да.

***

Гоуст, видимо, не привык к общественному транспорту — он сжимает поручень с такой силой, что Мактавиша начинает беспокоить сохранность костей его руки. К прямой спине напряжение прибивает длинную кочергу — прямо на живую — так, что остаются торчать гвозди. Надеясь, что запах его отвлечет, Мактавиш становится ближе, разделяя их с Изабеллой. — Какой тебе кофе нравится? — она держит равновесие несмотря на то, что даже берется за поручень. — Я... я не очень люблю кофе, — взгляд Гоуста ловит глаза Мактавиша, будто ожидая одобрения — тот улыбается, кивая. — А, чай, да, точно, — ее тихий смех звучит так мелодично, что у Мактавиша щемит в груди — будто его прижало мышеловкой, — ты такой англичанин, но это ничего. Какой чай тебе нравится? Гоусту требуется все время, что занимает путь до Стокки, чтобы влиться в разговор — он оживляется только после того, как Изабелла говорит, что они проезжают мимо школы Мактавиша. Гоуст вытягивает шею, чтобы успеть рассмотреть ее, и на мгновение его лицо чуть меняется, но из-за маски, что не так плотно, как балаклава, прилегает к его чертам, сложно сказать наверняка — улыбнулся он или усмехнулся, улыбнулся он или оскалился, улыбнулся он или скорчил гримасу. Легкость, с которой Изабелла берет Гоуста под руку на улице, не оставляет ему шансов отстраниться — Мактавиш идет со стороны сестры, чтобы не запирать альфу с двух сторон. — Здесь гораздо красивее, когда выпадает снег, — Изабелла кивает на длинную улочку, — и по воскресеньям можно найти что-нибудь интересное, — она чуть замедляется, хватая Мактавиша за локоть, — Джон, напомни мне... Мактавиш чуть отстает, безотрывно наблюдая за Гоустом — он кивает Изабелле так часто, что походит на игрушечного болванчика. Блеск в глазах, едва заметная искра салюта голубого оттенка — даже что-то, похожее на смех, украшает видимую часть его лица — омега мог бы вечно разбирать тайну его облика. Угадывать то, что скрыто маской и по памяти выводить знакомые шрамы. Едва ли Гоуста можно отличить от обычного туриста или эдинбуржца, когда он... Когда он все еще крупнее обычного мужчины, имеет привычку держать походку ровной, а плечи — прямыми, и так же, как Мактавиш, резко реагирует на любой хоть сколько-нибудь громкий звук, хватаясь за бедро, где должна быть кобура с пистолетом. Гоуст походит на гражданского лишь издалека, и это делает его только надежнее. — Тут недалеко, — слышит Мактавиш голос Изабеллы, подходя ближе, — сфотографирую вас с Джоном. — У меня нет телефона, — тут же говорит Гоуст, и она задерживает на нем взгляд лишь на мгновение, прежде чем перевести его на Мактавиша. — У меня нет камеры. — Боже, — она качает головой, — я могу на свой, потом распечатаешь... — Белль, не стоит, мы... — Я сфотографирую вас с Джоном, — предлагает Гоуст, — хорошо? Я сегодня... не в том виде? Он вопросительно смотрит на Мактавиша, ожидая продолжения. — Саймон не фотографируется. — Ладно, милый, — она обращается к Гоусту больше, чем к Мактавишу, — у нас еще будет возможность, да? Что я скажу Хизер и Брук? — Ничего не надо им говорить, Белль... — Мы пришли! — она резко останавливается и лезет в сумочку, — держи, — она вручает Гоусту телефон, а Мактавиша притягивает ближе к себе, — помнишь фотографию, что вы делали с Элли в девяносто девятом? И тоже с этими рождественскими декорациями... их никогда не убирают вовремя. *** — Они очень соскучились, знаешь, — Изабелла пытается устроиться удобнее, но Мактавиш, сколько себя помнит, ни разу не сидел за удобным столиком в этом кафе, — а твои племянники скоро забудут тебя. Вообще все. Заинтересованный взгляд Гоуста Мактавиш замечает и сам, однако Изабеллу он прельщает даже больше — она улыбается ему и наклоняется над столом чуть ниже, чтобы быть к нему ближе. — У тебя есть дети, Саймон? Или племянники? — Нет. Нет, я... — растерянный вид Гоуста едва не заставляет Мактавиша взять его за руку или вовсе ответить за него, однако он продолжает сам, — у меня никого нет. Многозначительный взгляд, что Изабелла задерживает на Мактавише, заставляет его закатить глаза. Ее красные после улицы щеки выглядят, как отражение заката на коже — она походит на едва распустившийся бутон. Восторженность, с которой она говорит о детях, поднимает к поверхности сожаление — точно прибившийся к берегу труп. Раздутое раскаяние глушит извинения, застрявшие поперек горла — если бы не обязанность заботиться о младшем брате — Изабелла стала счастливой гораздо раньше; если бы не работа Мактавиша — несчастье бы не искажало ее лицо, как битое зеркало — отражение. Она из раза в раз улыбается ему, забывая о своей тоске, не вспоминая об отпусках — и скорбь омеги о ее семье не отпускает его. — Ты очень милый мальчик, Саймон, — тихо произносит Изабелла, — я так рада, что Джонни нашел кого-то хорошего. Мактавиш краснеет так, как не краснел перед Изабеллой со школы — и видит, как замирает сбоку от него Гоуст. — Белль, Саймон не мой... — он не знает, как правильно сказать «не мой кто-то». — Извините меня, — она морщится, — ты все равно замечательный альфа. Я просто не думала, что Джон возьмет с собой кого-то, кроме... — она делает взмах рукой: своего альфы. — А... Эллис? — Гоуст кладет локти на стол, заинтересованно всматриваясь в Изабеллу. — Боже, Джон, — она смотрит на Мактавиша с наигранной укоризной, — Элли очень хороший мужчина. Но они даже в одной комнате отказываются жить — с самой юности, — она понижает голос и сужает глаза, заговорщически щурясь, — когда Джон еще не съехал, а Элли приезжал к нам, мы стелили ему на кухне, представляешь? Что страшного в том, чтобы поспать вместе, скажи? Мактавиш закатывает глаза — он достаточно откровенен с Гоустом в отношении _отношений_ с Красоткой, однако ему будто недостаточно. Он так жадно цепляется за доказательства, что можно заметить блеск его клыков, когда он разрывает их на части, пережевывая. Наглость любопытства альфы не вызывает раздражения, однако прижать его — позже, для профилактики, чтобы бесновался менее откровенно, Мактавиш просто обязан. — Когда будешь у нас, — радостно говорит ему Изабелла, — я покажу тебе фото. Все семейные альбомы у меня — там столько всего... *** Гоусту требуется какое-то время на то, чтобы прийти в себя — причину его молчания Мактавиш угадывает в поникших плечах и отстраненном выражении лица. Его взгляд ни на чем не задерживается, а с опущенной вниз головой он кажется намного ниже, чем есть — почти крошечным рядом с громоздкими жилыми зданиями. С тем, как сам Гоуст любил пустые разговоры, странно было осознавать, как тяжело он переносил болтовню с незнакомыми ему людьми. Вернувшись домой поздним вечером, они застают Красотку, уснувшего с включенным телевизором и совершенно на них не реагирующего. Гоуст останавливается в проходе перед гостиной, будто не ожидает его увидеть — его разочарованный вздох, чуть горький запах и усталость в плавных движениях трепыхаются отголоском прямо внутри омеги — как лишенные пыльцы крылья. — Он спит, — шепотом говорит Мактавиш, не подходя к Гоусту слишком близко, — не будет тебя доставать. Настойчивость в утешении неуместна, внимание к его состоянию может расстроить его еще больше или вовсе вывести из себя — Мактавиш — бабочка над минным полем. Гоуст кивает, не оборачиваясь, и скрывается за дверью спальни. Омега рассматривает ее с некоторой враждебностью, как препятствие перед альфой, которому, как ему кажется — где-то в золотом песке пыльцы, что мешается с кровью — он нужен. Вымученный своенравием своего естества, Мактавиш упрямо игнорирует его бестактную инициативность — и принимается за менее возвышенные дела, не требующие глубокого осмысления. Разбирается с покупками — сладости для Гоуста и семьи Красотки, продукты, сигареты; убирает со стола все лишнее, прежде чем упасть за него и закурить, выставив поближе жестяную банку из-под кофе, служащую пепельницей. Один-единственный день с сестрой влияет на него сильнее, чем полноценная миссия — и стресса, кажется, приносит даже больше. Будничная суета гражданских, их безмятежность — ради которой Мактавиш и работает — не принимает его, как не принимает отверженного ей же Гоуста и не подходящего ее правилам Красотку — любого, кто не соответствует ее воззрению. — Ты не лег? Мактавиш следит за легким шагом Гоуста, плавностью его движений и наклоном плеч, за тем, как он поправляет балаклаву и лезет пальцами через глазницу, чтобы почесать лоб. Выцветшая одежда, растянутая, _домашняя_ придает ему особого очарования — почти подросткового, совсем юного, словно наутро ему снова придется идти в мясную лавку. Гоуст умеет обращаться с ножом гораздо лучше самого Мактавиша и любого в Сто сорок первой — не только благодаря боевому опыту. Скрытая в изгибах его рук угроза педантично направляла чашу весов к себе, натягивая цепь — неподобающая образу рутины, она позволяла Мактавишу отвлечься от нужды изображать обыденность. — А ты почему не спишь? — Гоуст забирается на стул с ногами и кладет на колено голову, с ног до головы осматривая Мактавиша. — Покажешь свои водительские права? — Зачем? — он настороженно щурится, — это обязательно? — Нет, — Мактавиш не двигается, и пепел с сигареты летит прямо на стол, — мне просто интересно. — Сейчас. Гоуст меняет их на половину сигареты, что тлела в руке Мактавиша — и затягивается так жадно, что успевает коснуться чужого дыхания, что еще осталось на фильтре. Несдержанность его волнения задевает буйство огня, в агонии которого тонет омега — и тревога рассеивает в запахе, приторная горечь с едким сахаром, пепел, развеянный по ветру ледяного западного течения, _влечение и безразличие_. — Сколько тебе? — Я получил их в семнадцать. Время останавливается, когда Мактавиш рассматривает фотографию _семнадцатилетнего_ Гоуста — так кажется из-за того, как резко перехватывает дыхание. Темноволосый, с вечно скучающим выражением лица, с въевшейся прямо в радужку глаз тоской — ощущение, что _подростком_ Саймон Райли никогда и не был. Он выглядел уставшим от жизни, едва начав ее — и даже несмотря на это все еще хранил в себе отблеск света, что солнце раздавало лучами — в отличии от Гоуста. Пусть шрамы и не уродовали его лицо и не затмевали того изящного очарования, что красило его черты с самой юности, они не давали Мактавишу забыть, кем именно его лейтенант был: несгибаемый солдат, выкованный адом альфа — выживший —и выживание стоило ему жизни. Гоуст был призраком Саймона Райли, и Мактавиш не мог этого отрицать, как бы не хотел, чтобы это было иначе. — Что там интересного? — волнение в голосе Гоуста оттеняется смешком, который он давит из себя силой — как испорченную ядом кровь. — Ты, — Мактавиш вертит его права в руке, незаметно проводит пальцем по фото, — они всего год назад истекли. — Ага. — Почему ты не сказал о Дне рождении? — Зачем? Устроил бы мне праздник в комнате отдыха? — Гоуст выдыхает со смешком, сигаретный дым парит между ними, отдаляя друг от друга. — Если бы ты захотел. — Я не хочу. — Хорошо, — Мактавиш цепляется взглядом за мягкие тени, что лежат на лице Саймона-с-фото, его скулы и опущенные вниз уголки рта, — тогда в этом году без вечеринки. — Я не праздную, Джон, — ирония в его голосе растягивается, как змеиный язык — он медленно произносит слова, словно объясняет очевидное ребенку. — Я не заставляю тебя. — Тогда незачем вообще об этом говорить. — Просто хочу поздравить тебя, ailm, — аккуратным движением Мактавиш вынимает из пальцев Гоуста сигарету — окурок — и последний раз затягивается, — не злись. — Я не злюсь, — он тут же опускает маску и отводит взгляд, — не помню, чтобы ты приглашал меня на свой День рождения. — Он третьего марта. Последний взгляд на безразличие в светлых глазах на фото — у Гоуста такое же; на отливающие смолью волосы — совершенно не изменившиеся; на лицо подростка, которого Мактавиш не сразу бы и узнал, если бы не _знал_. Он отдает права обратно, и омегу передергивает от разочарования — он следит за тем, как Гоуст прячет их в карман, так внимательно, будто готов вырвать зубами из его рук. — Твоя сестра еще придет? — Вряд ли. Она занята. — Не могу поверить, что встреч с ней ты избегаешь. Она очень милая. — Да, — Мактавиш отворачивается к окну. — Просто «да»? Почему ты не хочешь проводить с ней время? — Не хочу отнимать ее время. — Она не выглядела несчастной сегодня, — Гоуст недовольно цокает. — Это потому, что ты тоже пошел. — Думаешь, ей было до меня дело? Мы разговаривали о тебе. — Да? — Мактавиш потирает висок, — и что же она говорила? — Она просила не докладывать тебе, — он щурится, довольно улыбаясь, — я могила. — Саймон. — А другие твои сестры? — Что? — Заходят к тебе? — Хизер и Брук живут в Глазго. Их детям... — Мактавиш перебирает в голове даты, но все равно не может вспомнить правильные, — должно быть не больше пяти. С ними хлопот больше. Неприкрытая радость Гоуста, когда Мактавиш говорит о племянниках, отражается в каждой линии его тела, даже балаклава не мешает рассмотреть воодушевление, что украшает его лицо. Вопрос вертится в голове, прилипает к языку, впивается в него иголками — Мактавиш не решается задать его, но Гоуст заговаривает первым: — Джозеф в их возрасте был неугомонным, — он весь подбирается, выпрямляется, как на перекличке или в строю, — мой племянник. Интерес имеет вкус крови, когда Мактавиш задумывается об этом — он не может перебить Гоуста или спросить о Джозефе, имя которого он слышит впервые. Он представляет его точной копией Саймона — как часто случается с детьми в раннем возрасте. — Даже когда Томми и Бет его забрали, я часто бывал у них дома. Он обожал меня. Я обожал его. Всегда буду. Сочувствие скребется под кожей, как запертая в клетке птица, и склевывает плоть мелкими кусочками — Мактавиш не уверен в своем голосе и в том, что именно должен сказать. Молчание, пусть и кажется уместным, неправильно — под стыдливо опущенным взглядом Гоуста омега рвется, чтобы коснуться, но Мактавиш не решается и на это. — Извини. — Нет, ничего. Это ты извини, — Мактавиш надеется, что запах звучит для Гоуста правильнее, чем отсутствие слов. — Я не должен был... — Тебе не за что извиняться. Я рад услышать о твоей семье. Едва ли Гоуст так самозабвенно прозябал на базе, если бы где-то в Манчестере его ждал ребенок, который обожает его и которого обожает он. Мактавиш надеялся бы на лучшее, если бы речь шла о ком угодно, кроме Гоуста. — Я так давно не говорил о них — кажется что их не существовало. Нигде, кроме моей головы. Воспоминания, что не принадлежат ему, что выглядят, как чужая жизнь — Мактавишу знакомо это чувство. Выдуманная забота, ненастоящие голоса — эфемерность потерянной конечности преследует его почти двадцать лет. Иногда ему казалось, что он все еще помнит родителей только потому, что _нает, что они были, а не потому, что он действительно был с ними. — Я пойду спать. Мактавиш не останавливает его — не говорит о сладковатом запахе гари, обманчивой памяти, о том, что он понимает, какого это — скучать десятилетиями по тому, что уже никогда не будет тебе принадлежать. Не останавливает его — как бы ему не хотелось. *** Зеро часто говорил о том, что кофе «не следует употреблять на ночь», однако Мактавиша не настолько часто заботили рекомендации медиков, чтобы он постоянно следовал им. Тем не менее — он по-настоящему скучает по строгому тону Зеро, укоризне, которую вообще мог позволить сержант своему взгляду, монотонным нравоучениям, с которыми сталкивался любой его пациент, и скучает по нормальному сну. Подушка ощущается такой же мягкой, как каменная глыба, холод щупает спину, а фурнитура _импровизированного спального места_ начинает скрипеть, если ворочаться слишком активно. Он в своей квартире всего вторые сутки — и уже не может заснуть, как будто давно не отрубался от усталости прямо на голой земле, если приходилось, за столом в своем кабинете или на полу, подложив под голову форму. Напряжение не дает закрыть глаза — как заевший механизм стального капкана, веки попросту не опускаются. Мактавиш придерживает рукой штору, чтобы хотя бы не пялиться в темноту потолка — вместо этого ему достается угол соседнего дома и кусочек засвеченного неба. Любое место, где ему приходилось проводить ночи, было привлекательно по-своему: дома у Красотки обычно стояла полная тишина, а темнота такая, что звезды можно разглядеть прямо из окна. База говорила людьми — бытом и делами: возвратившимися с задания солдатами и занятыми медиками, теми, кого мучила бессонница или увлеченными, как Мактавиш, обязанностями. Города мало отличались друг от друга — особенно в спальных районах — едва ли гуляки в Глазго кричали иначе, чем в Эдинбурге. Странное воодушевление наполняет его, как пожар захватывает все, что умеет гореть — омега распевается в костях энергией, голосом дня и работы. Он мог бы заняться стиркой или готовкой, просмотреть документы на электронной почте или просто отправиться на пробежку или прогулку. На окраине Бакингемшира не было настоящей зимы, в Англии Мактавиш нечасто видел снег — Шотландия справлялась с временами года с большей грацией и минусовую температуру дарила регулярно. Юла мыслей наматывает круги один за другим, Мактавиш жмурится, раздраженный, и прислушивается с размеренному дыханию красотки. Альфа — похороненный метеорит, ритм его сердца дает ориентир, ставит точку, как упавший ко дну якорь. Отвлечение завораживает омегу, он с завидной сосредоточенностью представляет себя где-то за городом, рядом с фермой — запах полевых цветов смешан с пыльным сеном, и звук шагов в высокой траве едва различим... Мактавиш чувствует Гоуста больше, чем слышит — его мягкую поступь не разобрать, он совершенно бесшумно управляется с дверьми, но для взвинченного естества достаточно лишь его присутствия. Щелчок ручки ванной — всего лишь полевая птица, шепот льющийся из-под крана воды — это водопад — настолько далекий, что Мактавиш даже не видит его. Судорожный, тихий всхлип, едва различимый вой и сдавленный скулеж — Мактавиш распахивает глаза, напрочь забывая все, о чем думал, с сердцем, застрявшим между зубов. Омеге нужно оскалиться, зарычать — защитить, и он торопливо поднимается, скрипя механизмом и ножками раскладушки, что елозят по деревянному полу. В темноте задевая край дивана, Мактавиш оступается, не сдерживая ругань, но добирается до двери ванной в считанные секунды. Внимание пугает плач — Гоуст затихает сразу же, как Мактавиш осторожно стучит, и прежде, чем альфа успеет придумать отговорку, он распахивает дверь. Раскрасневшееся лицо, дорожки слез на щеках, обнаженная уязвимость — Гоуст держится за раковину, стоя на нетвердых ногах, и резко отстраняется, когда Мактавиш делает шаг к нему. От неловкого падения альфу спасает краешек ванной — он неосторожно усаживается на него, хватается, сжимает зубы, взгляд — с драконьим, опасным прищуром. — Как дела? — осторожно спрашивает Мактавиш, не смея больше двигаться с места. — А у тебя? — Все хорошо? — А у тебя? — с нажимом переспрашивает он. Злость Гоуста достает неловкость, вытягивает ее из Мактавиша, как вены — длинными цепями. Они смотрят друг на друга, не отрываясь, и омега не может ни оставить его, ни заставить себя позволить ему разобраться самому. Слезы Гоуста, влага на ресницах, сведенные к переносице брови и обессиленный вид — Мактавиш без слов спрашивает, кофейный запах говорит за него — и альфа опускает плечи и закрывает глаза, расслабляя напряженную челюсть. — Руки болят, — на выдохе говорит он, — и колени, блять, болят, и голова трещит. Даже пальцы ногах болят, — шепот вязнет в звуке льющейся из-под крана воды, — твою ж... Принимая откровенность за разрешение, Мактавиш подходит ближе, опускаясь перед Гоустом на корточки. Их руки встречаются, и Гоуст с силой сжимает его ладони, упираясь невидящим взглядом себе в колени. Прикосновение пламени — неукротимого, безудержного и вместе с этим — до скрипа зубов знакомого, как пожар родного дома. Мактавиш теряется в его резком порыве, в жаре его решительной муки, страдание альфы — молебен для омеги. Он приникает лбом к их сцепленным рукам, даже не задумываясь, и позволяет дрожи Гоуста остаться между ними. — У меня в кишках как будто что-то застряло, — с рычанием шепчет он, — если это снова крюк — я... я не могу больше. В стенах ванной комнаты надрыв его голоса бьется вдребезги, осколки впиваются в Мактавиша так глубоко, что он чувствует, как соль проедает кожу. Подняв к лицу альфы голову, он мирится с несчастным воем омеги, когда он не может найти его взгляд — Гоуст жмурится и сжимает губы, но рыдания все равно сотрясают его грудь, как бы он не старался держаться. Не отпуская его рук, Мактавиш поднимается и устраивается рядом, наклоняясь к нему — Гоуст тут же прижимается к его плечу, пряча сдавленный скулеж. Мактавиш переводит глаза на темноту коридора — иначе, если не стерпит, растворится в отчаянии альфы. В его опустошенном болью теле остается все та же сила — напряжение обращает Гоуста в каменную герму, ледяную и угловатую. Бессмертный солдат, лучший из всех, кого Мактавиш может назвать по именам, способнее каждого, кто попадался ему на глаза за всю жизнь — был таким же хрупким, как и любой другой. Открытость, с которой Гоуст доверяет свою слабость Мактавишу, лишает здравомыслия — альфе достаточно загадать желание, и он бросится его исполнять. Омега не подпустит к нему Шепарда ни на шаг, из инстинкта, из принципа, из-за того, что Гоуст не отказывает генералу, а Мактавиш откажется от всего для своих солдат. Темнота коридора смотрит в ответ глазами Красотки — и Мактавиш снова чувствует тяжесть тела Гоуста рядом с собой, его жар, размеренное дыхание и редкие всхлипы. Они не отстраняются друг от друга — альфа лишь ослабляет хватку рук и поднимает голову — кровавый закат в ледяную стужу, закрученную агонией. — Я принесу тебе таблетки, хорошо? — Мактавиш освобождает одну руку только для того, чтобы стереть влагу с его щек, — и тебе станет легче. Его слезы льются в тишине — крупные, как в бурю, и Мактавиш ведет пальцем по его коже от скулы к виску и обратно. Ладонь едва заметно задевает шрам у рта, и Гоуст жмется к нему ближе, словно ищет больше тепла даже в духоте ванной, однако это не останавливает его плач. — Саймон, милый, — шепчет Мактавиш, почти хрипит, — все пройдет. — Я-я... — он судорожно выдыхает. — Не торопись. — Я подожду тебя. — Хорошо. — В комнате. — Отлично, ailm, — Мактавиш улыбается ему, — я провожу тебя? — Нет, — он качает головой и в последний раз мягко трется щекой о ладонь Мактавиша, — я подожду тебя. Мактавиш даже не следит за ним, когда выходит из ванной на кухню — он слышит его неровную поступь, но не оборачивается. Гоуст нуждается в пространстве, в контроле — омега порывается проверить его — всего один взгляд — однако запрещает себе смотреть в его сторону. Стакан воды и бумажные салфетки на столе отвлекают Мактавиша, напоминая о тьме с живыми глазами — в тот момент он не думал о том, что они с Гоустом в квартире не одни. Достав обезболивающие из верхнего ящика, Мактавиш берет с собой стакан и к спальне пробирается по темноте — на случай, если Красотка уснул снова. — Можешь включить свет, — охрипший голос застает его врасплох. — Да уже не надо. — м-м, — Красотка зевает, переворачиваясь на бок, — нужна помощь? — Нет. — Хорошо. Слабый травяной запах, участливость альфы и его смиренное терпение — все в Красотке словно бы существует для того, чтобы успокоить Мактавиша. Он не стучит в спальню перед тем, как зайти, и с облегчением обнаруживает Гоуста, сидящего на коленях перед кроватью, словно в молитвенной позе — хотя бы не с ножом у горла или не на половину высунувшегося в окно. Умиротворение, что подарил Мактавишу Красотка, помогает держаться перед замученным болью альфой, не поддаваясь крушащей внутренности панике — не слишком сильно, по крайней мере. — Тебе удобно? Опускаясь рядом с Гоустом, Мактавиш помогает ему выпить две таблетки сразу: поддерживает дрожащую руку, подносит стакан с водой и задерживает близость. Касание его губ — горячих, как раскаленное и податливое стекло – опаляет ладонь вместе с дыханием. Жар его тела плавит кожу, как растянувшаяся волна лавы — до самых костей, до пепла и пустоты. — Да, — он опускает голову на кровать, не отрывая от Мактавиша взгляда. — Хорошо. — У тебя что, нет удобной позы для сна? — он скалится, усмехаясь, — когда болит что-то. — Ты на полу спать собрался? — У меня ноги болят. — Будет еще и спина. — А еще что? Ангелу позвонишь спросить? Это становится привычкой — просто смотреть на Гоуста вместо того, чтобы отвечать на его нелепые вопросы. Разговоры очевидно отвлекают его, а пререкания — особенно. Свет от окна, падающий прямо на кровать, позволяет рассмотреть его лицо — в шрамах давно нет боли, однако они поют о ней так громко, что омега задерживает взгляд на каждом, вслушиваясь. — Извини, — Гоуст часто моргает, отводя взгляд. — Ничего. Хочешь, посижу с тобой, пока не пройдет? — Если хочешь. — Мне не сложно, Саймон. — Тогда хочу, — от резкости в собственном голосе он морщится, — спасибо. — Не за что, — Мактавиш кладет руку на его макушку и мягко гладит короткие волосы, — часто у тебя... так? — Обычно не так плохо, — он прикрывает глаза, — как у всех. Осенью и зимой хуже, весной иногда тоже... Но весной хотя бы тепло. — Ну да, — Мактавиш невзначай касается затылка, не задерживаясь на голой коже, — наверное, завтра будет дождь. У тебя ноги не затекли? — Немного. — Помочь тебе? — Как? — он лениво шевелится, опираясь на одну сторону больше. — Если хочешь — лягу с тобой. Если не станет лучше, принесу что-нибудь еще. Напряженный взгляд Гоуста заставляет Мактавиша ощутить неловкость за свое предложение — несмотря на то, что это не первый раз, когда он говорит об этом, внимание делает его слова странными. Однако инстинкту рядом с альфой, пораженным пыткой собственного тела, говорить легче — и омегу не стеснит желание разделить несчастье. Что поменяется от того, что в его же кровати они будут вдвоем — и должно ли меняться в принципе? Мактавиш не был капитаном дома, ровно как Гоуст переставал быть его лейтенантом — к тому же, и в звании они уже делили постель, так что должно поменяться? — Хочу. Поданную ему руку Гоуст может отхватить по самый локоть — и Мактавиш протягивает ее с улыбкой, успокоенный его рвением. Пока он укладывается — вытягивает ноги, сжимая зубы от укола судороги, и двигается к самому краю кровати, омега лежит неподвижно, взбудораженный сладким запахом, что он чувствует на подушке. — Саймон, — сонный, Мактавиш плохо справляется с акцентом, и некоторые буквы его имени остаются на языке, непроизнесенные, — я здесь не для того, чтобы ты был на другой стороне кровати. Он не жалеет о том, что говорит, даже несмотря на беспорядочную суету, что охватывает Гоуста, когда он настойчиво переплетает их ноги и вплотную прижимается к груди Мактавиша. Несколько раз он врезается макушкой ему в подбородок, один — бьет затылком прямо по носу, пусть и не слишком сильно. Нервное возбуждение альфы заставляет его вертеться практически без остановки почти десять минут, прежде чем поза устраивает его достаточно, чтобы с выдохом отпустить напряжение. Мактавиш позволяет себе найти его талию и, закинув на нее на нее руку, потеряться в запахе — ярком, вне гона не таким сладким, как он помнит в близости, однако таким же завораживающим. Тепло его тела, шумное дыхание и биение сердца сливаются в колыбельную. *** Кострище, возведенный для жертвы, объятия пламени — крепкие, осознанные в своем намерении, собственнические, в духе любого требовательного альфы. Мактавиш нежится в тепле, общем огне, признанным инстинктом безопасным местом — для обоих. Водоворот — безжалостный, не знающий пощады, тот, что тянет его к своему сердцу — первое, что он видит, открыв глаза. Гоуст выглядит заспанным, но не сонным, осторожность, что обычно сопровождает любой контакт с ним, захлебывается соленой водой. — Привет. Мактавиш скользит взглядом по его коже — свет лишает ее любого цвета, кроме белого, придавая шрамам вид перистых облаков. В лучах дня она сияет, и аристократичность наружности Гоуста походит на изящность принца гораздо больше, чем дракона — ни чешуи, ни зубов. — Что? — Гоуст часто моргает, но не отводит взгляд. — Что? — Не смотри так. — Как? Хищное желание услышать ответ охватывает омегу — однако стук в дверь прерывает Гоуста, уже набравшего в грудь воздух. Мактавиш разочарованно откатывается чуть назад, оборачиваясь. — Вы будете есть? — голос Красотки приглушен через дверь. — Да, Элли, спасибо. — Остынет. Неаккуратным движением Мактавиш вытягивает руку из-под одеяла, чтобы погладить Гоуста по голове — задевая край уха, висок и затылок — не дольше нескольких мгновений. Близость с ним непосредственна, как ощущение собственного естества глубоко внутри — омега по уши в морской воде, вылитой из стакана. Гоуст — закованная стихия, и цепи, обрамляющие его, как гало, звенят так же громко, как и сияют. Легкость, с которой альфа отстраняется от него, как только Мактавиш отнимает руку, задевает — струны, затянутые внутри, возмущенно дребезжат. Волнение колеблется в конечностях, холод приникает к нагретому боку вместо Гоуста — тот переворачивается на спину, оказываясь у самого края. — Мне обязательно идти? — Как хочешь. Элли хорошо готовит. Гоуст вытягивается, выпрямляя руки, и выглядит как змея или дикий кот — ядовитый полоз, смертоносная пантера — прямо у Мактавиша в постели. Его тело выстругано волей — к жизни или мести, подчинению или превосходству — тому, что кует солдат, подобных ему — бесподобно сложенных и стойких, как само оружие, что они не выпускают из рук. Мактавиш видел многих, похожих на Гоуста, но только от него не может оторваться. — Сейчас приду. Оставлять его — жгучую морскую звезду, что купается в блеклом свете утра — все равно, что вместе с согретым ими же одеялом снимать заживо кожу. Теплая квартира напоминает ночь пустыни — одинокую и холодную в своей покинутости. Мактавиш не смотрит на Гоуста, когда уходит, но чувствует взгляд альфы на затылке и вдоль спины, отбойным молотком по позвоночнику — раскаленным и ласковым в своем намерении растопить зимнюю наледь. На кухне Красотка ловко переключает радио одной рукой, другой управляясь с ложкой, и легко склоняет голову в сторону Мактавиша, когда видит его. — Доброе утро. — Привет. Мактавиш чувствует напряжение в воздухе — горьким запахом одуванчика и приторным эхом сныти, выжигающими изнутри. Реакция альфы побуждает его напасть — или в первую очередь рассеять его ропот. — Когда ты собираешься ехать? — Мактавиш садится за стол прямо напротив. — Я вам мешаю? — Элли. Обрадованный возможностью задеть Мактавиша, он чуть расслабляется — откидывается на спинку стула и отстает от радио. Его ухмылка обычно раздражает, однако подобная — ласковой негой в лице и мягким добродушием во взгляде — заставляет омегу отступить. — После обеда, наверное. Ближе к вечеру. — Возьми с собой что-нибудь, — он кивает на холодильник. — Мне час ехать, Джон. Бесшумный, с натянутой балаклавой и капюшоном на голову, Гоуст даже не заглядывает на кухню, проскальзывая к ванной. Задумчивость Красотки, следящего за ним взглядом, Мактавиш может по буквам считать с лица — недоверие выцарапано на нем заостренным концом крестовой отвертки, ввинчивающей ему в голову бредовые идеи. — Что? — Мактавиш все же кидается первым — не слишком резко, почти мирно, но все равно защищаясь. — Ты спишь с ним? — Красотка тут же кривится, встречаясь глазами с недовольным Мактавишем — и тушуется, отводя взгляд, — ладно, я понял. Извини. Я просто немного удивился... ночью. И утром тоже, когда не увидел тебя. — М-м. — Это не первый раз? — Нет. — И ты мне не говорил? — Здесь не о чем говорить. — Джон, напомни мне последнего альфу, с которым ты был в одной кровати? — К чему ты ведешь? — Ты знаешь, к чему я веду, — Красотка откладывает ложку и отодвигает тарелку, со вздохом приглушает болтовню радио и наклоняется к Мактавишу вперед — хмурый, изнуренный, словно атлант, — что он там делает? Что _ты_ делаешь с ним? — Я ничего не делаю, — Мактавиш скалится, не встречаясь с красоткой взглядом, — ни с ним, ни вообще. — Конечно. — Элли, ты знаешь каждого альфу, с которым я был. Ты думаешь, я решил начать врать тебе именно с Саймона? — Саймона, — устало повторяет он, устало ероша волосы, — как думаешь, многие знают его имя? Да Шепард меня пристрелит за это. А если узнает, что ты с ним развлекаешься... — Что ты, блять, вообще имеешь в виду? Хочешь меня обвинить в неуставных отношениях? В этой ОТГ не пройдет. Или что? Что ты от меня хочешь услышать? Ты вбил себе в голову какую-то хуйню и хочешь убедить меня в том, что то, что ты выдумал — правда. — Что мне еще делать? Ты ничего о нем не говоришь, а потом он спит у тебя в кабинете, таскает тебе обед, едет с нами в отпуск! и ты ведешь себя так, будто ничего не происходит. — Потому что ничего не происходит! — Джон, блять, ты же не тупой... — Элли, отъебись от меня... — С каких пор ты знакомишь с семьей того, с кем у тебя ничего не происходит? Он прав — это всего лишь Красотка, Эллис, его альфа, и он часто оказывается прав, когда дело касается жизни Мактавиша. Злость омеги — горьким вкусом на языке и гарью в воздухе — размывается в натянутой паутине связи между ними. Желание выдрать ему язык, лишь бы он не говорил, что думает, рассеивается — и кажется странным вообще думать о подобном, ведь это всего лишь Красотка — всегда всего лишь и никогда не больше, чем просто альфа — его в той степени, что связывает родственные души друзей, не возлюбленных и не супругов. — Он, кажется, понравился Белль. — Еще лучше, — Красотка слышит смирение в его голосе и перемену в запахе, — все Мактавиши такие? — Иди ты. Далекий шум воды в ванной и редкий звук проезжающего мимо транспорта, безмолвный снег, притихший альфа напротив и расплавленный костром моток лески — коллекция мыслей. Омега путается, обжигается, и снова вглядывается в огонь — словно что-то в самом его естестве должно измениться. — Что он там делает так долго, — едва внятно бормочет Красотка, цокнув на дверь. Ни Белль, ни Брук с Хизер не знают ни мужчин, с которыми Мактавиш проводил течки в юности, ни женщин, с которыми знакомился гораздо позже, уже в армии. Ни один человек, кроме Красотки, не касался его семьи — даже издалека, максимум — именами в личном деле и номерами телефонов в документе с экстренными контактами. Не случалось того, кто заставлял Мактавиша стараться больше положенного — дальше ответственности за благополучие стаи, за гранью обязанностей перед страной, которой он служит, и чинами, которым он подчиняется. В его жизни был альфа, которого омега мог назвать своим, но который ему не принадлежал — и инстинкт не остывал ни на день даже рядом с ним. Мактавиш подпирает голову рукой и отворачивается к окну, рассматривает крупный снег — такой медлительный, что это выводит из себя. У капитана достаточно обязательств и вне работы, и не перед подчиненными — и бессмысленные беседы в них не входят, особенно те, что состоят из вопросов, на которые он не в состоянии ответить себе самому. — Он меня не трахает, — не поворачиваясь к Красотке, бесцветно говорит Мактавиш, — если это беспокоит тебя больше всего. И не пытается. — Это проблема? — Какой ты смешной и оригинальный, — он ловит раскаленные искры в глазах напротив, — шутить про секс — это так остроумно. Вот бы уволить тебя. Или отстранить. — Накаркал, — Красотка откидывается на спинку стула, раскачиваясь, и упирается в край кухонного гарнитура позади. — Я не знаю, что тебе еще сказать. Гоуст хороший солдат и хороший человек. — Роуч отличный солдат — и человек явно лучше, — тут же чеканит Красотка, — Кеннеди ты знаешь сколько? Лет десять? Ангел и Зеро в ОТГ, считай, одни из первых, они знали тебя сержантом, они знали капитана Прайса... — Я понял, хватит. — Так что в нем особенного? Мактавиш не отвечает «ничего» лишь потому, что это первая его мысль — и она кажется настолько несправедливой, что вызывает отвращение. Честнее сказать «я не знаю» — самое содержательное за целую жизнь, правдивое и одновременно недостаточно откровенное. В Гоусте больше, чем слова, что Мактавиш может использовать, чтобы описать его Красотке — и потому единственное, что звучит правильно, это «все». Каждая часть — штрихи лица, тонкость в чертах, детали фигуры, нюансы характера — Гоуст отличался всем — от любого альфы, что Мактавишу приходилось встречать. Тяжесть в сладости его запаха, нежность кожи щек и мягкость шрамов, светлые волоски в бровях, черные ресницы, широкие плечи, следы на них — боевые и те, что получены в такой же борьбе от чужих зубов, его тонкие пальцы на руках, постоянно холодные ноги, вечное желание ходить босиком, его домашняя одежда, даже то, как он сутулился, когда расслаблялся — все в Саймоне Райли было особенным, и омега совершенно не желал этим делиться. Вместо пеана, что душит омегу чувствами, как перетянутый кевларовый жилет, Мактавиш пожимает плечами, отводя взгляд — Красотка лишь вздыхает. Гоуст избавляет Мактавиша от обязанности продолжать разговор в том же русле — Красотка отвлекается на его внешний вид, задумчиво рассматривая чистую балаклаву. — У тебя коллекция? — Чего? — Гоуст останавливается в проходе кухни. — Твоих масок. — Конечно, — он ведет плечами, выпрямляя спину, — я же не могу постоянно в одной ходить. — Такой чистюля. — Ой, отъебись, Джонсон. Улыбка Красотки, когда Гоуст усмехается, опаливает паутину — чувств омеги, уз между альфами, что растянуты прямо над костром. Грудь горит так, что чернеют кости ребер, а плоть пузырится. — Проводишь меня? — Красотка с громким стуком опускает стул на пол, и Мактавиш вздыхает, прежде чем ответить: — До машины? — Да. А что? Будешь занят? Отсутствие границ между ними часто развязывает Красотке язык — особенно дома, когда Мактавиш ему — _всего лишь Джон_, и особенно теперь, когда он даже не его капитан. Тяга природы к Гоусту — лишь плотский инстинкт и рефлекс на близость и то чувство привязанности, что Мактавиш испытывает к альфе. Результат их бесконечных неразумных баталий, одной за другой миссий, общих от Сто сорок первой тайн и стечений обстоятельств, что раз за разом сталкивало их слабость, обращая ее в очередное признание и искренность. Красотка прав — дома, в сердце омеги, могут быть лишь те друзья, кого естество принимает за свое. Мактавиша в какой-то степени даже развлекает то, как альфы реагируют друг на друга — природная тяга к соперничеству не позволяет им так просто принять друг друга, тем более — рядом с омегой. Убежденность обоих в том, что кто-то из них обязательно должен быть ближе — к душе и телу, как положено возлюбленному и будущему супругу, тешит инстинкт, дикий до внимания. Отрешенность Мактавиша, занятого ощущением существа — самого себя — в голове и костях, в коже и крови, в каждой конечности — отвлекает сморщенное лицо Красотки, наклонившегося к нему через стол: — От тебя несет Гоустом. *** Гоуст оккупирует диван сразу после отъезда Красотки — и наблюдает за Мактавишем, пока тот ведет беседу по телефону сначала с альфой, сообщившем о благополучной поездке, а затем, гораздо дольше — уже с его матерью. Он обещает ей передать сестрам, что она ждет их весной, что и он сам приедет на ферму в следующий отпуск, и что он все так же не будет давать Красотке спуска — кем бы они друг другу не стали. Болтовня с миссис Джонсон дается Мактавишу проще, чем разговоры с сестрами, лишь отчасти — и по снисходительной улыбке Гоуста можно легко догадаться, какая очевидная неловкость должна отражаться на его лице. Перед тем, как Мактавиш успевает сделать к дивану хотя бы шаг, Гоуст подтягивает к себе ноги, освобождая место, и омеге жаль мешать его неподвижной расслабленности, словно это не его квартира, будто тосковать ему больше не по кому. Устраиваясь с краю, он переводит глаза на альфу — едва ли он когда-либо забудет образ его фигуры: полулежа, откинув голову на подлокотник, Гоуст смотрит на него из-под полуприкрытых ресниц, щурясь одним глазом, когда на телевизоре беззвучно вспыхивает что-нибудь яркое. Из принципа, инстинкта, природного желания вернуть преимущество или просто потому, что сам по себе того захотел — Гоуст почти сразу после отъезда Красотки снял маску и толстовку, оставшись в одной футболке. Его шрамы притягивали взгляд, темные волосы заставляли задержаться на мгновение дольше, чтобы осознать, что это часть Гоуста, а не балаклавы, и удовлетворенно выдохнуть напряжение, возникшее из-за побуждения. — Ну что? — Гоуст чуть наклоняет голову, упираясь лбом в спинку дивана, чтобы скрыться от света. — Ничего. — Тогда не смотри на меня. Гоуст весь сжимается, обхватывает себя руками и на несколько долгих секунд закрывает глаза, переводя дыхание. Встретившись с его глазами — холодным колодцем и прорубью во льду — Мактавиш несколько раз хлопает по своему колену. — Что? — Можешь вытянуть, — он смотрит прямо на босые ноги Гоуста, — сегодня не болит? Настороженно и медлительно, как хищник в охоте, Гоуст кладет ему на бедро одну ногу и тут же начинает ворочаться, чтобы устроиться удобнее. — Пока нет. — Хорошо. Можешь будить меня в следующий раз, если что. — Хорошо. Спасибо, — он поджимает губы и заметно напрягается, подергивая ногой, — я могу кое-что спросить? — Конечно. Стараясь унять его беспокойство, Мактавиш аккуратно обхватывает лодыжку Гоуста, большим пальцем упираясь в пятку. Альфу не беспокоит щекотка — он не отстраняется ни от мягкого прикосновения к коже, ни от поглаживаний, но глазами упирается в потолок, когда продолжает: — Немного странное. — В твоем репертуаре. С громким цоканьем Гоуста спадает надрыв в горьковатом запахе дыма, смешавшимся к сахарной сладостью — едва заметно, смущаясь своей тяжести. Еще какое-то время альфа молчит, кожа его щиколотки под ладонью Мактавиша нагревается, но ступня так и остается ледяной. — Какое слово в шотландском вы используете для омег? — Это гэльский, Саймон, — Мактавиш улыбается, встречаясь с презрением в его взгляде, — и если бы в Англии... — Я у тебя не лекцию по истории прошу. — Ты слишком нетерпеливый, — Гоуст кривится, мягко пихнув его ногой, — onn. — М-м, — он кивает, — спасибо, onn. Удовлетворенный смущением на лице Мактавиша, Гоуст вытягивает и вторую ногу и кладет ее ему на бедро. Его самоуверенность — с долей надрыва, отчаянная и вместе с этим горделивая — хватает омегу прямо за холку, впиваясь клыками, и он послушно обнажает шею. Так же просто, как притяжение естества к Красотке, Мактавиш признает свою слабость перед Гоустом, когда он обнажен — так, как не бывает привлекательно обнажение любого другого — даже плотская. Раскрепощенность его доверия, леность в движениях и отвлеченность — это все тот же Гоуст, позывным которого пугают новобранцев, которого держит в ежовых рукавицах Шепард — и сколько должно быть у генерала таких «призраков», и о скольких трупах он уже забыл, не удостоив их даже могилы? Мактавиш сомневается, что сможет оставить Гоуста даже по приказу — и не уверен, что должен сделать, чтобы такого не услышать. Бесстыдное вранье — утверждать, что он не отдается симпатиям на службе — слишком многое в структуре работает за счет полезных знакомств. Должность досталась Мактавишу именно таким образом — Шепард должен был привлечь более опытного капитана, однако ему гораздо удобнее играть человеком, который обязан ему званием — да и едва ли Мактавиш осознавал это в тот момент до конца, потерянный после смерти Прайса. — Мы будем смотреть что-нибудь? Гоуст кладет голову на подлокотник, полностью скрывая один глаз — на Мактавиша смотрит горящая звезда, и в ее свете омега распадается на частицы, как космическая пыль. Туманность в мыслях рассеивается, когда он снова ощущает горячую кожу Гоуста под рукой, выпирающую косточку щиколотки и то, как неудобно упирается его пятка в бедро. Мактавиш ворочает его ногу иначе, обхватив икру ладонью, и тянет чуть на себя — в отместку за наглость во взгляде и бесстыдные реплики, за то, что его лицу идет снежная погода и серость зимнего Эдинбурга, потому, что они не работе, и в собственной квартире он может позволить себе делать с Саймоном Райли то, что не сможет капитан Мактавиш меньше, чем через неделю. — Отстань! — он толкает его руку, но не отодвигается, и начинает смеяться, когда Мактавищ щекочет другую ногу. — Лейтенант Райли, — начинает Мактавиш, задыхаясь от смеха, — нашлась на вас управа! — Капитан Мактавиш! — он коротко взвизгивает, упираясь руками в диван, — это негуманно, капитан Мактавиш! Против вашей должностной инструкции! — Да? — Мактавиш обхватывает всю ступню целиком, но Гоуст сразу же упирается другой ногой ему в живот, все так же широко улыбаясь, — Боже! — Ага! — Гоуст усмехается, но быстро замечает, как Мактавиш кривится, — о, Джон, извини. Сильно больно? — Кто я против твоих рефлексов? — он трет ушибленный бок, — ничего страшного, Саймон. У тебя только одна нога чувствительна? — Да, — он откидывается обратно на подлокотник выдыхая, — Томми так часто дразнил меня в детстве... — Очень мило. — Ничего подобного. — Ну конечно. Маленький Саймон Райли и его непобедимый младший брат. — Ну хватит, — он смущенно трет рукой лицо, — неужели твои сестры над тобой никогда не смеялись? — О, слишком часто. Я даже не вспомню всего. — Например? — Гоуст чуть приподнимается, и блики в его глазах походят на льнущий к воде свет солнечных лучей. — В детстве — из-за роста, из-за школы, из-за того, что я должен был ложиться раньше, чем они... — он загибает пальцы, — потом — из-за прически... — Так ты давно так стрижешься? — он вскидывает бровь. — Это часть моей личности, — Мактавиш проводит по могавку всей рукой, ероша волосы. — А еще? — М-м, — он хитро щурится, — из-за Красотки. — Я не удивлен, — Гоуст закатывает глаза. — Да? — Да. Ты не представляешь, сколько вокруг вас слухов, — альфа едва заметно скалится, когда произносит это. — Представляю, Саймон, — Мактавиш аккуратно гладит его икру и ведет рукой к коленке, — мне сложно заводить друзей. — Мне тоже. — Я заметил. — Какая внимательность, капитан Мактавиш, — с наигранной обидой он отворачивается, но продолжает говорить куда-то в телевизор с выключенным звуком, — я не думал, что ты... такой. — Ну, — Мактавиш глубоко вздыхает, — я тоже не думал, что ты такой. Трепетный в своей нежности и пугливый в некоторых чувствах, отстраненный от социума и при этом – тоскующий по общению, профессиональный, способный, совершенно не заносчивый и не высокомерный — большую часть времени. Красивый, как утренний снег, но как пепел выжженный — и поле боя может быть картиной. Красивый, как бутон пиона и как иссушенный осенью лист с кленового дерева. Красивый. — Спасибо. — М-м? — За дом. Гоуст выуживает пульт откуда-то из складки между спинкой и сиденьем, и комнату тут же наполняют звуки фильма — несуразные боевые сцены и неземная любовь с первого взгляда, в реальности пыли от взрыва больше, а течка и гон не проходят безболезненно... Мактавиш едва заметно ведет плечами, пытаясь отвлечься от жара естества внутри — у него в груди горит звезда.