Челюсти

Осень (худший день в его жизни, лучший для кого-то еще) Холодное лезвие скользит по коже — Гоуст просыпается от порыва ледяного ветра, который тянет из окна прямо по затылку. Еще не открыв глаза, он уже ощущает головокружение, Зверь завывает так истошно, что осознать себя получается с трудом. От шума крови в ушах неловко отделяется слабый стук дождя по подоконнику, раздаваясь откуда-то издалека. Прохлада ненадолго приносит облегчение — короткое мгновение перед тем, как все тело снова парализует жаром — болезненная судорога шьет толстой иголкой наживую, протыкая конечности. Зверь реагирует на близость раньше — дыхание рядом Гоуст замечает только когда у самого выходит сделать вдох поглубже без жгучего стеснения в груди. Тепло чужого тела не беспокоит так же сильно, как желание Зверя, однако, выгрызая сознание из вулкана его возбуждения, Гоуст словно царапает зубами по скале — коса нашла на камень. Сопротивление ему ощущается, как тектоническое движение — они сталкиваются, и гора возвышается, отбрасывая плотную тень — осмысленность гаснет, и Гоуст едва не отключается от боли, которую приносит землетрясение. Дрожь возвращает конечностям чувствительность, но Зверь не разжимает челюсти — даже просто разомкнуть глаза выходит не сразу — свет вонзает в них шипы, загоняя в череп. Гоусту кажется, что голова прибита к матрасу — настолько неподъемная, что ему остается только бездумно пялиться на спину Мактавиша. С измученным обожанием Зверь упирается взглядом в обнаженный затылок — цепляется с такой силой, что Гоуст не сразу вспоминает, как моргать. Светлая кожа, крохотная родинка — терпкий запах омеги душит — край свитера, который прячет желтые синяки, и ни одного шрама — Гоуст облизывает пересохшие губы. Глубокое дыхание Мактавиша — это стук сердца Гоуста; может, он умирает, захлебнувшись доверием — пьянящим, как яд, и таким же убийственным. Не стоило так легко засыпать — им обоим — давать Зверю волю и рядом с омегой спускать с поводка, позволять теснить инстинктом чувства — те, что не диктует дикость. У Гоуста сводит скулы от запаха, во рту собирается слюна, но отвести взгляд он не в силах — рыболовные крючки — изогнутые и заостренные — протыкают нежную кожу век и натягивают в разные стороны. Это не жертвенность, не безрассудно, не прихоть — Зверь представляет, как глубоко клыки войдут в кожу его шеи; не жалость и не желание — Гоуст мог бы укусить его так, чтобы след от зубов остался прямо рядом с родинкой. Мактавиш так просто управляется с инстинктами, что сомнений в его должности не возникает даже несмотря на возмутительную для капитана молодость. Именно в этом, может, и состоял план Шепарда — сдать Гоуста единственному человеку в SAS, перед которым Зверь не устоит. Плечи, что держат Сто сорок первую, руки, что грозят кнутом, держа пряник, пальцы, что Зверь хочет облизать — в благодарность за владение. Поддаться — потерпеть поражение, подчиниться — уступить удовольствию, которое затмевает боль в костях и тяжесть в теле. Покориться — безволие, оно тянет ближе к сокровенному, что скрыто под одеждой и кожей, что обжигает огнем и слепит — не солнцем, а запахом. Кофе с сахаром — приторно сладкий, почти невыносимый на вкус — приносит облегчение, от которого Гоуст не может отказаться. Оно дышит жизнью вместо муки, оно делает Зверя кротким, как беззащитного волчонка, и держать его в клетке не имеет смысла, когда он даже не пытается из нее вырваться, вгрызаясь Гоусту в ребра. Лава — податливая, текучая, разрушительная и величественная — плавит Гоусту кожу, но движения выходят аккуратные и медленные — он обладает своим телом единолично. Боль уступает страсти, нетерпение наполняет кровь, голова гудит — от возбуждения, от звука ливня, от энергии, что искрится в конечностях — на кончиках пальцев, на шее и запястьях, пульсирует в затылке. Лежа лицом к стене, Мактавиш даже не шевелится, когда Гоуст бесшумно скатывается с кровати на пол, ощущая приятную прохладу. Он боится даже двинуться — так сильно мешает ткань штанов и нижнего белья, что кажется, что он попытается стянуть их в тот же миг, как поднимет руку. Под защитой — или скорее пристальным наблюдением, в безопасности, дома — или по крайней мере там, где ему необходимо быть — Мактавиш все равно, конечно, просыпается, чувствуя, что окружение меняется. С пола Гоуст наблюдает, как он сначала шарит рукой по пустой части кровати, а затем лениво ворочается с бока на спину и на какое-то время застывает. Омега в его кровати — тот, что добровольно провел рядом ночь, тот, кто беспокоится о нем, тот самый, что оставляет следы своего взгляда на стенах комнаты и самом Гоусте. Зверь молчит только потому, что мыслит вместо Гоуста. Холод сквозняка царапает вспотевшее тело, забирается под спину, проходится по мокрому горящему лицу, но совершенно не разбавляет смешение запахов. Густая патока, острые зерна — пред глазами крутится потолок, а фигура Мактавиша сбоку расплывается, когда он привстает, чтобы оглядеться. Сжимая губы, Гоуст старается не застонать — омега оглядывает его с ног до головы, не задерживаясь ни на чем, кроме лица. Они встречаются глазами — этого достаточно, чтобы прекратилась нервная дрожь — томительное возбуждение раскалывает тело вместо нее. Привычное гону одиночество, что обычно раскраивает на части, не ощущается вовсе, пока Гоуст может сосредоточиться на сером кварце глаз Мактавиша — сокровище горы. — Как ты себя чувствуешь? Примятый могавк, сонный вид и перекошенная одежда — Мактавиш сам выглядит, как греза — Гоуст, если бы мог, проспал бы вечно. Зверь поет ему в тон — или это стон желания, или вой нетерпения — сложно уловить связь между переплетением мыслей. Инстинкт вторит телу, и Гоуст теряется в их тандеме — они твердят о потребности, словно это абсолют — центр его жизни и неисполненное заветное желание. Он лишь плоть, вынужденная следовать наитию — свет маяка может спалить его дотла, но он не отворачивается — смотрит на Мактавиша. Признание собственной похоти приносит отвращение, но сказать о подобном вслух — еще хуже, Гоуст скорее бы самостоятельно забрался в ящик. Тем не менее — он все еще способен об этом думать — несмотря на контроль и отрицание, вопреки тому, что его может вывернуть наизнанку просто от воспоминаний. Он знает Зверя наизусть: вкус крови во рту — это он, труп омеги — первого, десятого, сотого — это всегда он, любой приказ Робы — его. Гон длился слишком долго — месяцы, столетия — ни одна война не унесла столько же жизней. Тепло тела, скользкие внутренности, страстные стоны, крики ужаса — Гоуст боится услышать себя так сильно, что из раза в раз напоминает: существо Робы — это тот же Зверь. Нежный и послушный — он не изменится, даже склонив перед капитаном голову. В другой день он не разрешил бы себе даже мысли, но Мактавиш близко, от гона гудит пространство, а член такой твердый, что это пытка — не касаться себя. Секс не стоит жизни, но омега уже в его постели — он здесь не в первый раз и пользуется одеялом Гоуста, как своим, оставляет свой запах на простынях и подушке и засыпает рядом — там, где даже нет свидетелей. Не будет иметь значения, движет им уверенность в собственных силах или отсутствие сомнений в выдержке Гоуста — когда придет время, он должен его оттолкнуть. Однако... ... случилось бы так, что этот омега — блеск недосягаемой звезды, принадлежащей лишь полотну неба — ответил бы на мольбу Зверя? Капитан Мактавиш бы скулил под ним — принял его член, согласился на узел, обнажил шею — намеренно, а не случайно, по собственному желанию — не принуждением. Запах его возбуждения, пылающее лицо — Гоуст видел его щеки обветренными, но этой красноты недостаточно — он должен уметь искреннее. Когда они слились бы в одно, когда Мактавиш забыл бы о Красотке или любом другом альфе, что был у него до Гоуста — тогда он снова звал бы его по имени. «Саймон» — вместо дыхания, с трудом поворачивая язык — его акцент должен стать невыносимым. Он выстанывал бы «Райли» с характерным шотландским «р» — Гоуст кончил бы раньше, чем хотел того, но у них достаточно времени — гон может длиться долго. Под ним ледяной твердый пол, перед ним — омега; картина, высеченная шрамами на его теле — легко узнаваемая, пугающая, ненавистная. Гоуст задерживает дыхание, чтобы подавить всхлип, сжимает кулаки, поджимает пальцы ног и замирает — так, словно ждет наказание. Он не должен думать о Мактавише — ни о том, как будет трахать его, ни о его крови под ногтями, ни о крике, с которым он бы кончил — его последний выдох. Гоуст не хочет представлять его смерть, не хочет увидеть его горячий труп под собой, не хочет ощущать, как остывает его тело — он не хочет становиться Зверем. Он не испытывает к себе презрения — он не заслуживает оценивать себя; единственное, на что он годится — это усмирить Зверя перед тем, как его желание станет важнее чужого выживания. Если он считает, что не сможет без ласки — пусть тело Гоуста станет для него могилой. — Все хорошо. Он безжалостно сожрал половину букв — по выражению лица Мактавиша заметно, насколько его удивляет дикция Гоуста, обычно безупречная. Они смотрят друг на друга какое-то время, и стыд накатывает, по кирпичику разваливая домино догматов. Природе не присуще смущение — Гоуст, будь он нормальным альфой или будь он хотя бы альфой — не ощущал бы угрызений совести за влечение. Капитана захочет любой — больше половины Сто сорок первой — это альфы, фантазирующие о сексе с Мактавишем: в казармах восточного крыла, в комнате отдыха на третьем этаже, в столовой, спортивном зале, на стрельбище, в его собственном кабинете или даже личной спальне. Сплетен, когда омеге принадлежит ОТГ такого уровня, не избежать, однако за профессионализмом Мактавиша следовали не они — лишь благоговение. Мечты оставались в стенах базы, развешенные на лампах, прилипшие конденсатом к окнам или влагой к чьим-то простыням. Тем более осязаемым ощущалось бремя капитана, когда Мактавиш оказался в его комнате — Зверь лишь масса, воображающая оголенное тело, шрам через глаз, щетину и грубый голос. Не доверенное лицо и не лейтенант — до собственного звания Гоуст мало дотягивает, особенно со стояком. Противное чувство ничтожности проникает в Гоуста вместе со взглядом Мактавиша — бесстрастный блеск чешуи серебрянки, присущий любому офицеру их структуры. Не равнодушный — оценивающий, сосредоточенный — он примеряется к Гоусту, как к мишени на стрельбище, пронзает зрачком — пушечное ядро дырявит череп. Он щурит глаза — и сонно потягивается, целится Гоусту в голову — и жмурится, когда зевает. — Что? — Гоуст не выдерживает, резко обернувшись в сторону Мактавиша — твердый пол под щекой кажется теплым. — А? — Что ты смотришь? Что ты хочешь от меня? — Ничего, Гоуст. Спокойный тон легко обманывает Зверя — тот смело верит в безмятежность омеги, но подобная реакция только подтверждает, что Гоусту следует быть особенно внимательным. Он может поклясться, что Мактавиш умело скрывает свое отношение — потому что планирует — офицеры попросту не живут иначе, лишь постоянным расчетом. Увлеченность капитаном туманит и отвлекает, лишает сосредоточенности — можно упустить в задумчивости интерес, но не пропустить очевидное намерение. Гоуст видит в глазах Мактавиша отсвет оружейной стали, Зверь — неприступный горный хребет, который должен покорить. Понять, что именно реальность — шорохом погоды за окном, снизу вверх, в сером свете комнаты и дымкой в сознании просто невозможно — или Гоуст сам не знает, как уличить капитана, а Зверь — за что именно. — Тогда уходи. — Ты опять за свое? — Работы мало? Ярко, как вспышкой от взрыва, опаляющей лицо жаром, Зверь хочет, чтобы Мактавиш сказал, что он важнее любой работы: бумажек, подписей, договоренностей, встреч, других альф. — Гоуст, ты опять на полу и пахнешь так, будто впадешь в истерику снова, если останешься один. — Тебе какое дело? Мактавиш приподнимает бровь — из-за шрама выходит едва заметно, и Гоуст не может заставить сердце биться ровно или хотя бы биться. Не тронутый его словами, не настроенный враждебно, без пренебрежения — капитан выглядит обворожительно. С тем принятием, что может позволить себе человек, считающий, что знаком с ним достаточно, чтобы читать между строк. Он прав — укрытый его одеялом, пропахший его запахом — он оказался делам Гоуста чересчур частым свидетелем. — Иди отсюда, капитан, — он не добавляет «пожалуйста», как хочет Зверь, но вместо этого потакает своей натуре — пожирающей внутренности грязи, — или хочешь помочь? На беду Зверя — бестактность работает; Мактавиш кривится, почти скалится, вздергивает подбородок, весь ощетинивается, покрывается шипами. Те проникают Гоусту в плоть, рвут кожу — лоскуты кровят, но вместо боли пронизывает только отчужденность, нетерпение и разочарование сливаются и кипят глубоко внутри. Будет лучше, если капитан сделает ему замечание, выпишет выговор, накажет — и отстранится. Пусть даже повысит голос, пока будет отчитывать за неподобающее поведение — так бескомпромиссно, что сердце Зверя раскрошилось бы. Однако Мактавиш, смерив его взглядом, не произносит ни слова — Гоусту проще откусить себе язык, чтобы больше даже не иметь возможности грубить омеге. Он хочет извиниться, попытаться отскрести себя от пола, чтобы встать на колени — и просить простить его, упершись лбом куда-нибудь Мактавишу в ноги. Когда Мактавиш откидывает одеяло и встает, Гоуст почти вскакивает, чтобы остановить его — сознание шевелит неприлично привлекательные мысли о гнезде. В его комнате, его кровати, принадлежащих ему стенах — совершенно для капитана не подходящими. Бездушное и пустое, даже по меркам Зверя оно не кажется притягательным для омеги, в распоряжении которого находится целая база. Поднявшись на ноги, на одно короткое мгновение Мактавишу приходится встать так, что он возвышается прямо над Гоустом — лодыжка к щиколотке, кость к кости — сухие осенние ветви. Кажется, что так и должно быть — ему следует смотреть на Мактавиша, как на облака или солнце — задрав голову, в одном движении от молитвенной позы. Капитан не смотрит на него, когда переступает, но перед глазами Гоуста так и застывает его подсвеченное окном тело: мягкий кадык, участок обнаженной кожи между задравшейся футболкой и штанами, босые ноги. Зверь без его внимания тлеет, рассыпается на пепел — Гоуст не может им дышать — нос забивает горелым запахом. Гоуст ждет, что Мактавиш начнет, как бывает, когда он злится, с безликого «лейтенант Райли» — он хочет, чтобы капитан не видел слабости Зверя перед ним и очевидно намеренной враждебности. Пусть он подыграет привычному сценарию: они ссорятся, а затем оба делают вид, будто не было ни резких слов, ни лишнего внимания. — Пожалуйста... Одновременно и жмурясь, и прикусывая язык, Гоуст жалеет, что способен на человеческую речь. Мактавиш не уйдет, пока не получит свое — он разгадывает слабые стороны Зверя слишком быстро, он знает, как вымучить из Гоуста все то, что он говорить не хочет. Ощущение, что ему ничего не стоит приручить огонь в груди — и свой собственный, и тот, в котором заживо горит Гоуст. Он пытается снова: — Пожалуйста, капитан Мактавиш, — он сам не знает, о чем просит — уйти и забыть о нем или остаться, — пожалуйста, Джон... По фасаду — переливающаяся чешуя, начищенная винтовка, офицер SAS — по капитану Сто сорок первой, Мактавишу Джону, проходит трещина — глубже, чем шрам. Зверь торжествует в своем преимуществе, и Гоуст снова вспоминает, что перед ним омега, от которого природа точно так же требует подчиниться гону. Он не должен, он не может сдаться — Мактавиш способен поддерживать непреклонность в любой ситуации, его упрямство сильнее инстинкта, он лучше Гоуста в тысячу раз — он не может, он не должен. Ледяная поверхность пола колет открытую кожу, когда Гоуст ворочается на бок и подтягивает колени ближе к груди, чтобы спрятать болезненное возбуждение, чтобы унять боль в спине, чтобы согреться. Ликование Зверя — жар в паху и немеющие конечности — ужасают его, как ужасает любая ответственность за то, с чем он не умеет справляться. Как он должен противостоять тому, что вбивает в него постулаты, снимая за непослушание кожу живьем, как отринуть Зверя, не выдрав из груди сердце, как смотреть Мактавишу в глаза? — Гоуст, — он слушается, когда зовет омега, и открывает глаза, — я не могу остаться. Он не может и даже не должен; кажется, если Гоуст сблизится с омегой, они погибнут оба — от прикосновения, от укуса, от ядовитого дыхания — из-за Зверя. Любое тело станет жертвой в его зубах, довериться ему — все равно что лечь на алтарь. Кровь не насытит его, ему будет мало одной-единственной жизни — искушение ждет гона, что будет длиться неделями и годами. — Извини меня, — шепчет Гоуст, смотря прямо в глаза волка, что мог бы разорвать его, но не может даже подойти. — Тебе не за что извиняться, Гоуст. «Это не мое имя.» Когда Мактавиш притрагивается к нему, чтобы помочь подняться, Гоуст дергается так сильно, что врезается в прикроватную тумбу — голова и без того раскалывается, а от боли еще и начинает звенеть в ушах. — Прости, — профиль капитана смазывается, — осторожно. Крепкая хватка пугает до дрожи, но Мактавиш, должно быть, принимает ее за возбуждение или озноб от холода, не обращая внимание. Гоуст боится лишний раз пошевелиться в его руках, хотя Зверь норовит ластиться — кожа капитана настолько холодная, что напоминает кандалы больше, чем прикосновения омеги. Он мягко управляется с телом Гоуста, когда укладывает его на кровать, и отсутствие сопротивления считает за принятие. Член мешается, когда Гоуст лежит на кровати — не важно как, но пока одежда все еще на нем, она ощущается лишним слоем кожи — растянутым и грубым, как кора дерева. Глазами следуя за движениями Мактавиша, он наблюдает, как тот закрывает окно, оставляя одну форточку. Напряжение мышц рук, когда капитан толкает раму, вид того, как он вытягивается, чтобы достать до нее через стол — все его движение для Зверя выглядит, как вызубренный маршрут на полосе препятствий. Будто Мактавиш рожден для того, чтобы быть солдатом — силой на кончиках пальцев, строгим выражением лица — наедине в том числе. На узкой койке далеко не сдвинуться, потому Гоуст позволяет капитану касание — к горячему лбу и холодным рукам. Ни сжатые губы, ни хмурость не ускользают незамеченными несмотря на то, как противится Зверь отторжению омеги. Мактавиш читает его — по слогам, запинаясь, разбирая обезображенные черты, как графолог. Приравнивая его растерянность к недовольству, Зверь сверлит Гоусту затылок — он должен загладить вину перед омегой, должен привлекать его — не отталкивать, должен хотеть его, а не трястись, как перед хищником. — Ты молодец. Замечательный альфа, — Мактавиш легко опускается рядом с кроватью на колени, локтями упираясь на самый край, — самый лучший. Гоуст прекрасно знает, как звучит прощание — скорбь царапает его, как гвоздем, и Зверь скалится, отзываясь на покалывание в районе сердца. — Я принесу тебе еды. Чего-то сладкого. Хочешь? Жесткая щетина, ровный нос, заметные морщинки, обкусанные губы — их бледность и ровный контур, шрам — знамя Сто сорок первой, символ победы, целой сотни побед, даже тысячи, если не больше. Гоуст хочет вырезать лицо Мактавиша за веками, чтобы видеть его каждый раз, как будет моргать, чтобы запомнить его на годы вперед, чтобы обводить его контуры по памяти. Как выверенная реакция — замереть, чтобы прицелиться, задержать дыхание, чтобы выстрелить — Гоуст всматривается в капитана так, словно видит перед собой красную круглую цель. Так близко к нему, еще и в дневном свете, в привычном сером цвете глаз он может разглядеть слабый оттенок голубого к самому краю радужки. Должно быть, он строит чересчур несчастное лицо — Мактавиш, долго не колеблясь, берет его ладонь в свою — они оба странно холодные. Гоуст на мгновение думает о том, чтобы забрать свою руку или просить капитана его не трогать — и не может понять, существует ли эта неприязнь на самом деле, или это лишь привычка. Кажется, они оба не до конца осознают, где границы Зверя пересекаются с болью Гоуста. — Что захочешь принесу, хорошо? «Я хочу тебя. Ущипнуть бедро, сжать зубами горло, попробовать на вкус.» — Хорошо. Уходи. Ощущение того, как перед слезами ком встает в горле, Гоуст не спутает ни с чем — дыхание захватывает, а глаза пощипывает. В запах Мактавиша проникает вяжущий кислый привкус — это его вина; прощание — это его вина. Гоуст никогда не сможет быть достойным омеги альфой — только Зверем, заслуживающим клетку. — Ты ответишь, если я позвоню? — Лучше напиши. Не хочу, чтобы он слышал твой голос. — Что ты обычно берешь в столовой? — Не надо. — Ты не можешь совсем ничего не есть несколько дней подряд. — Могу. — Я не хочу, чтобы ты не ел несколько дней подряд. Снесенный одним взрывом многоэтажный дом — так ощущается забота омеги и внимание капитана. На зубах скрипит песок, в глаза попадает пыль, однако мелкие неудобства ничто рядом с восторгом. Масштаб сносит его волной, роняет на землю — Гоуст мог бы раскинуть руки, чтобы сделать снежного ангела на пепле. Душа становится на место, когда восхищение Зверя сплетается с его — существует только Мактавиш, омега, Мактавиш, омега, омега, Мактавиш, Джон. — Боже, почему ты просто не можешь быть нормальным? — не замечать, использовать. Гоуст улыбается, вжимаясь головой в подушку — запах кофе на ней смешан с его собственным. — Это ты мне говоришь, Гоуст? «Назови мое имя, ты же знаешь, как меня зовут. Почему ты никогда не зовешь меня по имени?» — Просто советую. — Что? Бросить тебя? — Да. Я невнятно говорю? — по лицу капитана легко читается ответ, и Гоуст закатывает глаза, дышать так легко, что кажется неприличным так жадно ощущать Мактавиша, — уходи. Я отправлю тебе заявление. Отвечу, если буду в себе. — Ладно. Я принесу тебе что-нибудь после обеда. — Дел мало? — Ты уже спрашивал. — Ты не ответил. — Что ты хочешь? Мне Зеро к тебе отправить? Или Неона? Бессмысленная бравада — Гоуст все равно не откроет, если они придут — Мактавиш знает об этом; как знает и то, что его-то Зверь не даст игнорировать. — К Пугало тоже лично пойдешь? — Что ты к нему прицепился? — капитан кривится, и Гоуст жалеет о том, что спросил, — если так беспокоишься, за ним присматривает Химия. — А Озон? — Что Озон? Если ты думаешь, что Озон — единственный, кто будет спать с Пугало — он тоже не станет. Губы расплываются в улыбке сами по себе, напряжение отступает на второй план, нестерпимо болезненный узел внизу живота давит не так сильно, пока голос Мактавиша не перестает звучать. Ненавязчивое давление, с которым он гладит руку Гоуста, унимает тревогу, успокаивает, почти убаюкивает — так, словно пожар подчиняется ему, как заклинателю извивающихся языков пламени. Не разрывать контакт — это не усилие, больше не хочется в страхе отстраниться, но так же сильно хочется Мактавишу вставить. Страсть должна была отразиться в чертах лица — капитан недолго рассматривает его, прежде чем отпустить руку и едва заметно отодвинуться. Он облокачивается на тумбу вместо кровати и отводит взгляд — тогда Гоуст наконец вспоминает, что так и не надевал маску. Поведение Мактавиша так объяснить проще — смущение и неприязнь, отказ — Зверь царапает шрамы на щеках и скулах, доказывая свою правоту. Омега уйдет, как только добьется своего — потому что Гоуст не умеет привлекать, лишь отпугивать. — Я пойду. — Хорошо. Иди. — Я напишу тебе. Смыкая челюсти, чтобы не позволить себе вой, Гоуст даже не думает о том, чтобы жалко разрыдаться — несмотря на то, что не хочет оставаться наедине со Зверем. Пусть Мактавиш уйдет прежде, чем он не сможет больше молчать, пусть дверь за ним захлопнется до того, как Зверь вывернет Гоуста наизнанку и распорет все швы, до которых дотянутся зубы. — Закрой за мной. Только в его отсутствие Гоуст замечает, что дождь так и не заканчивался — размеренный стук о стекло и подоконник мало раздражает, но все равно отдает прямо по голове. Ксилофон не поет, а ревет — удар за ударом, когда с каждым порывом ветра накатывает осознание одиночества. Он упустил свой шанс — на насилие, на согласие, на Мактавиша, на омегу, на то, чтобы Зверь оставил его в покое и переключился на другое тело. Обнажившись, Гоуст утыкается носом в подушку — собственный запах нервирует, перебивая запах капитана, потому первое прикосновение руки к члену раздраженное и резкое. Он сжимает себя до боли — выдох, а затем начинает движение — вдох — новая жизнь. Сбиваясь с ритма, пачкая простыни, Гоуст никак не надышится, жалея, что не может позволить себе прикосновение к чужой коже — горячей и никем не отмеченной. Он не представляет, какого это — быть первым, но от одной мысли о том, чтобы завоевать капитана Мактавиша, контроль над Зверем срывается, и со звуком дождя мешается стон. Чтобы успеть за Зверем, Гоуст становится грубее и свободной рукой царапает внутреннюю часть бедра — от настойчивых касаний собственный запах становится ярче. Облегчение пополам с болью приносит достаточно удовольствия, чтобы влаги стало больше — ладонь легче скользит по стволу. Сдавливая головку — до дрожи болезненно, так, что колени невольно подтягиваются к груди — Гоуст выдыхает с едва слышным скулежом и не может понять, зачем именно давит так сильно. Его может трясти от удовольствия с той же вероятностью, что и из-за мучительного чувства излишне острой стимуляции. Ощущение накладывается одно на другое, нельзя разобрать — Зверь приукрашивает мучение или не позволяет пропасть в удовольствии окончательно, потому как одной руки ему просто недостаточно. — Джон... Уступая желанию Зверя или поддаваясь собственной похоти, Гоуст шепчет имя капитана так тихо, словно тот должен подслушивать за дверью. Это не акафист, он не должен молиться Мактавишу как святому, однако жажда плоти будто становится скромнее, когда Гоуст выдыхает снова, уже уверенней: — Джон, — обхватывая основание члена, — Джонни. Нет воспоминаний ни о тяжести чужого тела, ни о стонах, перерастающих в крики — боясь имени Мактавиша, они проносятся так быстро, что даже не успевают зацепиться за Гоуста. Он чувствует легкость, когда очередное «Джон» слетает с губ вместо воя, а вместо слез — несдержанный довольный всхлип. Зверь рычанием поет о боли, и она отзывается, когда Гоуст необдуманно проводит ногтями по члену, а затем с некоторой обидой на самого себя, дернувшись всем телом, перекатывается на спину. Если Зверю доставляет удовольствие дискомфорт — он бы уже кончил, однако это желание — скорее наитие, выдрессированная привычка. Откидывая голову на подушку, Гоуст гладит себя медленно и с той осторожностью, что скорее ощущается поддразниванием, чем полноценным самоудовлетворением. Он недолго рассматривает свой твердый член и темную дорожку волос, в которых теряется длинный шрам вдоль груди, а после отводит взгляд в сторону. Несколько лет подряд он проводил гон в кромешной темноте комнаты без окон, не разглядывал себя в душе, не смотрел в зеркало по утрам слишком долго. Муштровка Робы отбила любое желание быть на виду, а годы после — еще и показываться себе самому. Прошло много времени с тех пор, как кто-то видел лицо Гоуста, но еще больше — его обнаженное тело. В ярком утреннем свете, заливающим комнату белым, как морская пена, светом, он мог рассмотреть каждую рану на своем теле так отчетливо, как не пробовал годами. Станет легче, если натянуть маску — ощущение жесткой ткани будет раздражать привычным трением, цепляться за щетину, липнуть к лицу, как только кожа взмокнет от жара. Запах своего же дыхания, перемешанный с возбуждением, наполняющим воздух, может запросто задушить его, если после очередного стона зажать рот. Чувство уязвленности в собственной комнате, когда холод из приоткрытой форточки морозит колени и пальцы ног, мало сравнится с прижатой ко рту тканью. Временами Гоуст почти может почувствовать руку на затылке, которая толкает его к воде снова и снова. От неудобного положения горят колени, плечи и запястья немеют так сильно, что он даже не чувствует боли, с которой хомуты врезаются в поврежденную кожу. Он не может дышать, вырывается из цепкой хватки, жертвуя клоком волос, и едва ли успевает сделать хотя бы один вдох только для того, чтобы снова оказаться в ледяной воде по самую шею. Он тоскует по ощущению маски на лице с той же силой, что ненавидит ее. Потому — пока что, по крайней мере — он не решается даже смотреть в сторону балаклавы, которая четвертый день, все еще грязная, валяется на краю тумбы. Может, его и воротит от вида своего голого тела, однако запираться в ванной — все равно что добровольно подставить шею Зверю. В темноте Мактавиша нет — кажется, что Джон существует лишь в дневном свете и морозном ветре. Поворачиваясь на другой бок — дальше от маски, дверей, документов на рабочем столе и открытых жалюзи — Гоуст упирается взглядом в стену и думает, что единственное, чего он хочет — это кончить. Пусть это будет боль, пусть удовольствие отойдет на задний план, но так Зверь отпустит его хотя бы на время перед тем, как снова топить в воспоминаниях. У самого края — там, где кончается подушка — чистый запах кофейных зерен такой сильный, что у Гоуста сами по себе от наслаждения слипаются веки, а глаза непроизвольно закатываются. После целой ночи на одном месте естественно, что запах Мактавиша впитался в постельное белье, однако Зверь млеет — точно омега сделал это намеренно. Если Гоуст будет вести себя сдержанно — не тереться, а лишь ощущать — кофе не смешается с яркой сахарной сладостью, и его горчинки хватит для сытости. Случайная эклектика образует головокружительный тандем, когда вкус Мактавиша затмевает даже собственный запах Гоуста. Он много раз его слышал — даже в той патетической воинственности, что сжирает любого омегу после течки. Холод прилипает к влажной пояснице и лопаткам, задевает горящий, как от укусов, затылок, однако дрожь, пробегающая по телу, приятно будоражит. Гоуст не церемонится, касаясь себя, не соблюдает ритм, не отвлекается на то, чтобы принять более удобную позу — лишь пытается успеть за воображением Зверя. Застиранная ткань создает приятное трение с головкой, влага быстро впитываются в простыни — Гоуст кончает с робким скулежом и с рефлекторным «Джон», произнесенным без смущения. Он проводит ладонью по пятнам спермы на постельном, размазывая их, и думает: Мактавиш в течке должен создавать еще больше беспорядка. Запах его возбуждения не вместился бы в комнату, а смазка пропитала бы насквозь не только простыни, но и одеяло и матрас. Напряжение в теле испаряется так быстро, что Гоуст остается практически неподвижным еще какое-то время, прежде чем хотя бы сфокусировать взгляд. В ушах шумит, а ледяной ветер ощущается на коже чуть убедительнее. Не ощущая приземленности, Гоуст может наверняка сказать лишь о том, что голод становится только сильнее. Он едва ли может вспомнить, когда последний раз испытывал настоящий оргазм, не вымученный Зверем, он вообще представить не мог, что когда-нибудь снова почувствует с ним единение во время гона. Образ капитана — в кабинете, коридоре офицерского крыла, прямо напротив — замирает перед глазами, как Зверь того и хотел. Мактавиша нет рядом, он не занимает пространство Гоуста, не прижимается к нему, не греет, не касается, даже не собирается с ним трахаться. Комната ощущается не больше собачьей будки, когда сожаление Зверя вытесняет страсть. Обугленное тоской сердце до странного легкое, пусть и горячее настолько, что кажется, будто кожа на груди уже должна почернеть. Цепляясь за разум, Гоуст представляет, как убивает: сначала это точные выстрелы из снайперской винтовки — одной пули достаточно, чтобы разнести череп. Он тратит время на то, чтобы прицелиться — раз, другой, третий — а затем меняет позицию. Затем в его руках дробовик — отстреленная рука, месиво вместо лица, развороченная грудь. Он действует быстрее, чем успевает как следует задуматься — благодаря реакции у него есть преимущество в ближнем бою, и от крови, вытекающей из трупов под ногами, образуются лужи. Вскоре он уже сжимает нож — с ним он может продержаться против Зверя гораздо дольше, пока будет разбирать в голове выверенную годами технику. Он чувствует, что снова твердеет, и устало проводит рукой по волосам — только после неаккуратного касания вспоминая о липкости на ладони. С отвращением морщась, Гоуст снова путается в мыслях — ему бы отгрызть себе руку, а не тешиться попытками отвлечь Зверя от одного определенного человека. Перед тем, как вспоминание о том, как секс в крови ожесточает и нервирует Зверя, Гоуст вспоминает, какого это — убивать голыми руками. Он нередко оказывался без оружия в плену, гораздо реже — непосредственно на поле боя, в перестрелке, но ему есть, что представить. Хруст шеи не всегда слышен, а глаза могут неприятно скользить под пальцами, если неправильно надавить. Разбитые костяшки, выбитые зубы, сломанный нос, разрезанный рот, сшитые губы, и кровь — так много, что... Гоуст предпочитает ощущение чужой крови на члене, чем своей собственной, застилающей взгляд, на лице. Он смирился с этим, как мирится со Зверем под кожей — к чему паясничать с самим собой, когда он все равно вытянет все, что гниет. Ему бы прямо так — голому и продрогшему, вымазанному в своей же сперме, лезть в ванную и дрочить на светлый лик Мактавиша там.

***

Осень (все еще, если Гоуст не был оторван от мира не несколько месяцев) Через окна между лестничными пролетами можно разглядеть северо-западный спортивный полигон, не пустующий даже в такую погоду. С самого утра, как проснулся — вымотанный, но — наконец — с ясной головой, Гоуст никак не мог согреться, и даже горячий душ не избавил от озноба. Несмотря на позднюю осень, с той же вероятностью он мог принять за мороз нервную дрожь — тремор в руках, из-за которого он едва мог держать ручку, говорил за себя. Холодный пот, замершее на мгновение сердце, даже притихший Зверь — все сливалось в ощущение колючей стужи, которая заставила его продрогнуть до самых костей, когда он увидел свой рабочий стол. В гон ему было совершенно плевать на то, чем Мактавиш занимался в его комнате тем вечером — Зверя слишком восторгала возможность находиться рядом. Сложенные ровной стопкой отчеты, убранные в отдельную папку чистые листы — найти что-то конкретное в собранных другим человеком документах так же сложно, как и в ворохе, что громоздился на столе раньше. Гоуст не может проследить систему, с которой Мактавиш разобрался с его вещами, но самого факта это не меняет — цепкий взгляд капитана извлек любую хоть сколько-нибудь занимательную информацию. С того дня, как он делил с Гоустом постель, прошла почти неделя — достаточно времени для того, чтобы передать данные дальше — вряд ли сразу Шепарду, но даже лишней осведомленности лояльного к Мактавишу Макмиллана хватит. Единственная причина, по которой Гоуст до сих пор не был за решеткой гауптвахты — прихоть капитана. Близость уязвляет — слабость Зверя перед омегой, беспомощность подчиненного его тривиальному желанию Гоуста — дорогая цена за мираж отсутствия одиночества. С некоторым трудом поднимаясь на третий этаж, Гоуст не оставляет себе времени на то, чтобы перевести дыхание или справиться с дрожащими руками. Он вспоминает о базовой субординации только после того, как без стука уже оказывается в кабинете капитана. Зверь берет его за горло и припирает к стенке — Гоуст сжимает несчастное заявление, сосредоточившись на искривлении мятой бумаги, и прижимается спиной к двери. Он чувствует взгляд Мактавиша — так, словно тот за шиворот прикалывает его булавкой, чтобы отдать на растерзание. Знакомый запах — тот, что не давал ему покоя, что он пытался вспомнить, когда перестал чувствовать, напоминает ему — он пришел к омеге, тоска по которому мучила Зверя всю неделю. Отсутствие гнева Зверя распаляет возмущение Гоуста — он усилием воли поднимает глаза, чтобы встретиться с осенней серостью неба, в глубине которой кроется — он знает — крошечная голубая искра летнего дня. Мактавиш не выглядит ни удивленным, ни разозленным — его равнодушие настораживает так же сильно, как реакция Зверя, растерявшего любую обиду лишь благодаря знакомому запаху. — Лейтенант Райли, — мягко начинает он, и Гоуст тут же чувствует вину за вторжение в его пространство, — рад видеть, что вы в порядке. Несмотря на официоз, тон его голоса не отдает строгостью, лишь безоружной теплотой. Гоусту приходится намеренно повторять себе, что омега, которого хочет Зверь, может в любой момент использовать его в коллизии с Шепардом. — Ну что? — капитан улыбается, но его слова все равно звучат как «что опять?». — Все записал? Гоуст кивает на Мактавиша, если бы не тряслись руки — ткнул бы в грудь — там, где в нагрудном кармане формы он обычно носит свой блокнот. Не впечатленный его выпадом — или понимая его неправильно, или намеренно играя на нервах — капитан опускает взгляд на бумаги перед собой. — Хочешь помочь с расписанием ночных дежурств на следующий месяц? — спокойно спрашивает он, а затем сдвигает лист в сторону и читает дальше, — или с характеристикой Красотки? Я очень ценю твое мнение. Можешь начинать. Под его пристальным взглядом, пусть и не насмешливым, Гоуст ощущает себя помешанным и на мгновение думает, что просто выдумал себе причину, по которой можно было бы докопаться до Мактавиша. Тем не менее — в его руках заполненное наполовину капитаном заявление, а в комнате осталось доказательство его беспринципного вторжения. — Ты рылся на моем столе. — Меня устроит простое «спасибо». — Что ты там искал? — решаясь, Гоуст подходит ближе и становится напротив Мактавиша, расслабленная поза которого нервирует его настолько, что даже очарованный запахом Зверь беспокойно шевелится под кожей, оставляя жжение в груди. — В смысле «что искал»? Что мне у тебя искать? Компромат на Шепарда? — Ну и зачем тебе иначе туда лезть? Под взглядом Мактавиша Зверь сжимается, и Гоуст тут же хочет вернуться обратно к двери и снова привалиться к ней для поддержки. — Ну давай по порядку, — капитан устало вздыхает, — сначала я искал форму, которая подошла бы для заявления на отпуск; потом ручку, которая пишет — и не нашел ничего из этого. Пришлось в куче искать пустые листы. А после я писал за тебя отчет о миссии... — И? — Что «и»? Мне не нужно было ничего особенного. — А зачем ты тогда там копался? — Сначала я искал форму... Гоуст наклоняется перед, упираясь руками в стол, и раздраженно спрашивает: — Ты думаешь, я совсем тупой? — В целом или конкретно сейчас? — Ты издеваешься? — Что ты от меня хочешь? — Что ты искал в моих документах? — Гоуст, это ты издеваешься. Форму. Пустую, — Мактавиш подпирает голову рукой, — я тебе никогда в жизни больше помогать не буду. И к столу твоему близко не подойду, — он раздраженно оглядывает Гоуста, — что ты так смотришь на меня? — Ты ничего не читал? — Ты мертвого достанешь, — он закатывает глаза, — видел несколько заметок на испорченных бланках. — Каких? — Тебе дословно? — Да. Процитируй. — Боже, Гоуст, — замечая его серьезный настрой, Мактавиш снова вымученно вздыхает, — я устал от тебя. Что-то по креденхиллскую церковь. — Что именно? — Я не запоминал. Не буду я больше лезть к тебе в комнату, отвяжись. — Зачем ты вообще их читал? — чуть смущенно Гоуст отводит взгляд; чтобы развеять скуку на тихих заданиях или мелких поручениях, в перерывах от работы он мог расписывать свой день почти досконально. — У тебя красивый почерк, если постараешься. — Ну, принтера-то у меня нет. — Это я виноват? — А кто? Зверь наслаждается видом Мактавиша — настолько близко он снова может разглядеть неровность кожи и седые волоски в щетине. Гоуст позволяет себе расслабиться, когда замечает, как капитан суетится, раздражаясь: собирает канцелярию, отодвигает в сторону документы, протирает стол рукой так, словно собирает пыль. Он выглядит растерянным и сбитым с толку, словно забыл обо всех делах — наблюдая за его метаниями, Гоуст усаживается на гостевой стул и закидывает ногу на ногу. — Ты пришел, чтобы ебать мне мозги, или за чем-то еще? — Мактавиш складывает руки на столе, обращая все внимание на Гоуста. По чуть помятому заявлению об отпуске он проходится взглядом настолько потерянным, что Гоуст начинает жалеть о своем вторжении. Однако не слишком — пусть Мактавиш считает его, как и прежде, не совсем вменяемым, чем полностью поддавшимся влечению, что испытывает Зверь. — Спасибо, лейтенант, вы можете быть свободны, — капитан чуть выпрямляет спину, весь становится строже — как кобра, что расправляет капюшон, — и в следующий раз дважды думайте, прежде чем высказывать мне претензии в таком тоне. Желание остаться не принадлежит Зверю единолично, однако Гоусту сложно провести грань между омегой, от которого у него узлами скручиваются кишки, и Джоном, имя которого он не мог забыть в беспамятстве возбуждения. Враждебность не отталкивает — наоборот, Гоуст снова чувствует, что должен загладить вину — молитвой, жертвой, — поклонением. — Что? — Ты правда ничего не читал? Гоуст вполне ожидает вспышки гнева, однако Мактавиш только коротко улыбается. Раздражительность была бы уместна — пусть он снова задал вопрос не для этого — даже несмотря на то, как легко гнев капитана тушит его собственный. Может, это попытка уличить его во лжи — может, он старается остаться в кабинете подольше. — Правда. Не думаю, что это было бы честно по отношению к тебе, — он сцепляет руки в замок, — не хочу, чтобы Шепард догадался о чем-нибудь. Гоуст слишком близок с ними обоими, чтобы не обращать внимание на их планы друг на друга. Он чересчур хорошо знает Шепарда, чтобы бездумно игнорировать его осведомленность о подозрительных действиях Мактавиша. Он достаточно изучил Мактавиша для того, чтобы понимать, что он прекрасно знает, что генерал знает. Преимущество капитана было лишь в том, что Шепард не может забраться ему в голову — однако в том же было и преимущество Шепарда. При таком положении дел попытка Мактавиша скрыть их взаимоотношения — с допущением, что между ними вообще есть какие-либо отношения — странно волнует Гоуста. Шипастая пасть Зверя кажется не опаснее челюстей котенка, когда он думает о том, что эти отношения — это что-то — капитан защищает. — Спасибо. — Тебе не за что меня благодарить, — нахмурившись, Мактавиш бросает взгляд на наручные часы, — и мне тебя тоже. Мы опаздываем к обеду. — «Мы»? — А ты не собирался? Эту неделю, кажется, тебе было немного не до еды, хотя я старался. — Ты серьезно? — Пошли. Мактавиш великодушно позволяет ему занимать столик, а не стоять в очереди, однако Гоуст все равно чувствует себя неуютно, зная, какое количество людей за спиной. Он сидит лицом к стене, капюшон толстовки скрывает балаклаву — он не единственный, кому холодно даже в таком жарком помещении, как столовая, потому сливаться с окружением особенно просто. Гомон стоит такой, что сосредоточиться на чем-то конкретном просто невозможно, но спустя мучительные двадцать минут он слышит пару шагов — и кривится, уже зная, кого увидит. Красотка выглядит точно так же, как и обычно: постоянно надменное выражение лица, скучающий вид и гримаса отвращения в момент, когда он обращает внимание на Гоуста. Его недовольство чуть веселит, однако Зверь так и норовит вместо приветствия либо высказать колкость, либо зарычать или хотя бы оскалиться, показав зубы. Избегая нелепой стычки у всех на виду, он просто его игнорирует — и закатанные глаза, и громкое цоканье. Гипнотизируя тарелку супа, Гоуст прикусывает губу и задумывается, как сесть таким образом, чтобы скрыть лицо — хлебать бульон через маску было бы проблемно. Некоторые из Сто сорок первой временами заставали его в курилке, с ними он провел немало времени у костра вечерами, однако, имея он возможность избежать показывать хоть часть оголенной кожи — он ее воспользуется. — Мне неинтересно, что у тебя там под маской, — Красотка встречается с ним глазами, а затем возвращает внимание своему обеду. — Как скажешь. Он сжимает зубы, после гона его запах сохраняет яркость и легко выдает враждебность — альфа напротив презрительно фыркает. — Необязательно так реагировать. Не сдержавшись, Гоуст, ощущая когти Зверя прямо на лице, все же отвечает: — Зачем ты сел сюда? — Это твой персональный стол? — Да, — он сидит за ним первый раз в жизни, — видел здесь кого-то еще? — Да, — язвительно дразнит он, — когда тебя и в помине не было. Мактавиш поднимает голову от тарелки только для того, чтобы взглядом заткнуть их — Зверь тут же теряется, а Красотка отводит глаза. — Ешьте молча. Сразу после этого почти синхронно Мактавиш и Красотка поворачиваются в сторону соседнего стола — Гоуст узнает голос Кеннеди и не может заставить себя промолчать: — Еще не нашел новых друзей? — Я утоплю тебя в твоем супе. Усмехаясь, Гоуст чуть расслабляется и, согнувшись, все же чуть поднимает маску — даже не натягивая ее на нос, пусть так есть и не особо удобно. Дела Красотки в действительности мало его волнуют, пусть переводится хоть на Луну — жаль, что не получилось бы дальше. Пусть болезненная реакция капитана и беспокоила Зверя, на деле Красотке давно стоило перестать гнаться за тенью Мактавиша. Шанс, который предоставил ему Шепард, вряд ли в скором времени мог выпасть ему на службе в Сто сорок первой. Когда каждый — лучший из лучших, сложно выбрать правильного человека для повышения даже несмотря на личные симпатии. Изолируя Мактавиша от главного в его жизни альфы, генерал ставил под угрозу отношения внутри стаи, однако судить, что лучше для других — обязанность капитана. Может, подозрения искренности мотивов генерала и заставили омегу защищать их с Гоустом отношения. Шепард привык пользоваться им единолично, а тесные связи способны пошатнуть верность. Они расстаются мирно, не прощаясь; после обеда Гоуст чувствует сонливость — неудивительно, благодаря изнуряющему гону. Пересекая с Мактавишем галерею в западное крыло, он пропускает несколько его слов мимо ушей, когда ежится, чувствуя сквозняк, гуляющий по длинному переходу. — Чего? — глаза практически слипаются даже несмотря на холод. — Зайдем ко мне, передам тебе бумаги. — Какие? — Кое-что из твоих обязанностей. — Что именно? — Ты всегда такой дотошный или только по вторникам? — Сегодня среда, капитан. Что за обязанности? — Некоторыми вещами продолжал заниматься Красотка, — бесцветно говорит он в пасть коридора, — потому что мне так было удобней. — Работой лейтенанта? — Да. — Понятно. Несколько месяцев в году лестницы докучают Гоусту гораздо сильнее, чем обычно: колени ноют так сильно, что от боли коченеют ноги. Он останавливается в пролете, уставившись в окно, словно его действительно интересует чья-то тренировка. Мактавишу требуется меньше секунды, чтобы оказаться рядом — его внимательность, к недовольству Зверя, по-настоящему раздражает. — Кто там? Мактавиш щурится, пытаясь вспомнить что-то — Гоуста не особо занимает чужой график, однако он умеет тянуть момент, пусть болтать ему и не хочется. Когда он шевелит пальцами, по сводам ступней расползается резь — такая, точно сама собой слезает кожа, однако таким образом ногам возвращается некоторая чувствительность. — Солдаты Кеннеди, кажется, — Гоуст не может игнорировать его взгляд, поэтому встречается с капитаном глазами, готовый к обороне, — Гоуст, все хорошо? — Просто устал. Тосковать по своему собственному имени странно, хотя он, может, еще не до конца пришел в себя. Гормональная встряска такого масштаба втаптывает его в грязь, и последние несколько лет подняться становится особенно сложно. Вялость Зверя пронизывает тело Гоуста, а воспоминания об образе омеги — в откровенной позе, обнаженного, сменившего позывной на имя — все еще преследуют его. Гоуст думает: существовала бы безнадежная скорбь по сну, если бы он принадлежала ему? В кабинете настолько холодно, что Гоуст так и застывает на пороге, обхватив себя руками, пока Мактавиш легким движением плотно закрывает окно. — Зачем было проветривать? — он усаживается на диван и сбрасывает обувь, чтобы подтянуть к себе ноги, — тебе жарко? Взгляд, который бросает на него Мактавиш, ему не нравится — потому что до него быстро доходит, что именно капитан скажет. — Ты был немного нервный, когда пришел. Позывной, запах — Зверю кажется, что омега его отталкивает — и норовит прицепиться к нему только сильнее. Гоуст чувствует его намерения уколом прямо в затылок — игла заходит так далеко, что пронзает яремную ямку. Он должен доказать, выслужиться — будто Мактавишу не хватает внимания в Сто сорок первой. — Snaw-Ghaist, — Мактавиш улыбается, садясь за стол, — возьми одеяло. — Что? — Сзади, — кивком головы он указывает Гоусту за спину, — просто шотландские сказки. — Да? Серое одеяло, в которое кутается Гоуст, настолько колючее, что ощущается даже сквозь ткань толстовки — и настолько же теплое. Причину странной неприязни Зверя, от которой изнутри чешется кожа, он понимает не сразу — лишь когда накрывается под самую шею. В запахе, отдаленно напоминающем летнее поле, Гоуст узнает Красотку — и тут же морщится. — Да, — капитан перебирает папки с краю стола, бегло читая первую страницу каждой, — похож на тебя. Ему следует, пока Зверь не вскинулся, сбросить с себя чужое одеяло с чужим запахом, однако, смотря на монотонную работу Мактавиша, он не делает этого. Мягкий белый свет играет с тенями на его пальцах, шорох бумаг сливается с голосом, а любое беспокойство бесследно пропадает с острых черт лица. Капитан выглядит, как живой механизм — его грудь вздымается, движения плавные — он скользит по документам почти интимно, однако сила не покидает его рук. Гоусту сложно поверить в то, что перед ним человек, а не каменный идол. — На меня? Пусть запах Красотки растворится в его, пусть сладость впитается в диван, пусть у Мактавиша не будет больше ни единой причины проветривать кабинет — Гоуст постарается. — Грустный зимний дух без друзей. Гоуст хочет соврать, сказать, что у него есть друзья — просто капитан с ними не знаком. Однако он выбирает менее неискренний повод возмутиться: — Грустный? — Злобный тоже, — он улыбается, и у Гоуста переворачивается нутро, когда горечь кофе проникает сквозь ткань маски. — Как же ты будешь защищаться? — Против такого, как ты, заговоры не сработают, Гоуст. — Какого же? — Любопытного Аilm. Чувствуя, как горит лицо, Гоуст усмехается и отводит взгляд — «альфа», на каком бы языке не было произнесено, звучит для Зверя предельно ясно. Все тело будто наэлектризовано, как если бы он проглотил проводник — от тока в крови едва не трясет. Он облизывает губы, когда начинает казаться, что балаклава мешает дыханию — он механически поднимает ее на нос, однако Зверь лишь больше оживляется, когда чувствует запах омеги свободнее. — Личные дела кандидатов — я не расстроюсь, если ты забракуешь всех, — Мактавиш связывает несколько папок канцелярской резинкой. — Отбором Красотка занимался? Мактавиш игнорирует его, продолжая: — План тренировок — утвердишь со мной до конца месяца; обновленный список сержантов — мне нужна характеристика, — инструкции Мактавиша теряются в коматозном состоянии Гоуста, — важные номера — проверишь, электронные адреса — просмотришь, старые письма — пусть хранятся у тебя. Зачарованный властностью тона омеги, Зверь путает мысли Гоуста, потерянного в его требовательности. Мактавиш легко угадывает его эмоции — хватает короткого взгляда — и сокрушенно улыбается. — Извини, я все тебе распишу. У тебя еще два дня отпуска, так что отдохни. — Да мне уже не хочется. — Я знаю, что ты справишься. Ты один из самых опытных и способных моих солдат. — «Один из»? — И скромных тоже. Прикрываясь ладонью, он зевает — такой же сонный после обеда, как и сам Гоуст. В расслабленном состоянии капитан заставляет Зверя млеть — достаточно взъерошенного могавка, улыбки или простого вздоха — особенно усталого и откровенно несдержанного. Несмотря на то, что отношение Мактавиша к нему не меняется, Гоуст чувствует себя совершенно иначе. У него ноют оба запястья; от неудобной позы, в которую он свернулся на диване, чтобы согреться, болит спина; ткань белья раздражает кожу, а член необыкновенно чувствительный — он ощущает это каждый раз, когда закидывает ногу на ногу. Ничего не меняется, но ощущение, что в Гоусте меняется разом все. Мысли о касаниях омеги такие же отчаянные, как и желание содрать с себя кожу после чужих рук — они сталкиваются, но неприязнь не одерживает победу. Он снова возвращается к воспоминанию о лице Мактавиша, которое представлял, когда думал о теле, в котором хотел оказаться. Он продолжает смотреть на Мактавиша сейчас, в его кабинете, укрытый одеялом бывшего капитанского альфы, и не хочет отводить взгляд никогда в своей жизни. Упираясь щекой в спинку дивана, Гоуст садится так, чтобы расслабить затекшие ноги — заметив его копошение, капитан собирает документы вместе и откладывает в сторону. — Отдохни. После обеда все равно никто не заходит. Завороженный голосом омеги, он разрешает себе оставить глаза закрытыми на некоторое время. Стойкий кофейный запах, мягкий стук клавиатуры, особенно тихий звук авторучки Гоуст слышит словно издалека. Ветер бьется о раму так, что подрагивают стекла, редкие капли дождя не задерживаются надолго, лишь изредка попадают по подоконнику будто случайно. От колючего одеяла чешется тыльная сторона одной ладони, но шевелиться настолько тяжело, что Гоуст оставляет руку как есть — и не замечает момент, когда отключается окончательно.

***

Осень (где-то к концу, когда суета из-за праздников становится ощутимей) С того момента, как Кеннеди ушел, Гоуст, не переставая, ерзает, пытаясь удобно устроиться на краю стола вполоборота так, чтобы видеть комнату. От Мактавиша он получает насмешливый взгляд, а после того, как задевает спиной накопитель с папками и едва не роняет его, замечает, как Красотка закатывает глаза. Сидя на узком подоконнике, он наблюдает за возней Гоуста с таким выражением лица, будто тот вот-вот должен сорваться с места, чтобы столкнуть и его. Зверь — взвинченный и несдержанный — так и норовит сбежать из-под взглядов. Необходимость делить настолько ограниченное пространство с таким количеством альф прельщает его мало. Однако еще хуже — представлять с ними наедине Мактавиша, так что чужое внимание лично к нему кажется немного менее катастрофичным. Зудит внутренняя сторона запястий — горят даже ладони; чешется шея, саднит кожа бедер — Гоуст с силой себя щипает, пока боль не становится сильнее. В воздухе сгущается сахар — он сам понимает, что таким образом запах становится ярче, но иначе из-за обеспокоенности Зверя он начнет трещать по швам. Химия, который стоял к столу ближе всех и поймал накопитель, странно глянул на Гоуста, но, встретившись с ним глазами, быстро отвернулся. Благодаря тактичности — или определенной чуткости, или же дипломатичности — Ангел, сидящий на гостевом стуле, даже не обернулся на звук и на копошение никак не реагировал. Не проходит и пяти минут неловкого переглядывания и напряженного молчания, прежде чем Кеннеди возвращается, волоча за собой стул из своего собственного кабинета. Оживившись, Мактавиш тянется за ручкой и задевает пальцы Гоуста — взмах крыльев бабочки, ни больше ни меньше. Когти Зверя, зацепленные крюками под лопатки, пропадают, на выдохе растворяется напряжение, исчезает и недоверие, и неуверенность, и неуместная ревность. Гоуст позволяет себе ссутулиться, забыть о посторонних взглядах и отпустить тянущее чувство в груди — словно мокрая вата, которой были забиты легкие, беззвучно вспыхивает и бесследно сгорает. Пусть Мактавиш не оборачивается в его сторону, даже не обращает внимания — Гоусту легче; ртутный, с каплей холодной речной глубины взгляд может не цепляться за его, однако Зверю достаточно. — Тебя только за смертью посылать, — со смехом говорит Мактавиш, пока Кеннеди усаживается перед столом. — Мог бы позаботиться об этом заранее. — Не ворчи. — Не причитай. Капитану Мактавишу не составило бы большого труда заняться благоустройством кабинета для гостей заранее. Даже без этого — не странно было бы вовсе отправить за стулом Химию — как самого младшего по званию. Альтернатив полно — в конце концов, никто не выносил из помещения диван. Однако более простое решение — слушаться омегу, который отправляет альфу самого разбираться с проблемой. Более легкий путь — человеку, равному Мактавишу в звании, беспрекословно ему подчиняться, будто старшему. При том что Кеннеди, насколько Гоусту известно, старше почти на десять лет и в принципе замужем. Ненавязчивая властность Мактавиша захватывала — опутывала колючей проволокой, обвивала тонкой тунбергией, подчиняла тело и пленяла мысли. Ему ничего не стоит построить любого взглядом — что говорить о прямом приказе. Гоуст ощущает тяжесть его воли на себе — в молчаливом повиновении Зверя, в его благоговейном и одновременно стыдливом желании. Он не может позволить себе быть таким же, как альфы вокруг капитана; он не может противиться тому, что таковым уже и является. Не меняя позы, сохраняя ровное дыхание, Гоуст игнорирует пламя, охватившее тело до ледяных пальцев ног. Он внимательно следит за Мактавишем: как он перебирает презентации на ноутбуке, как легко напрягается тонкая венка на указательном пальце, когда он жмет по клавишам. Параноидальный пароксизм травит зависть Зверя — он хочет Мактавиша так, чтобы ни один альфа больше не оказался рядом. — Капитан Амелия Кеннеди, — буднично представляет Мактавиш, кивая на альфу, — капрал Майкл Картер, Химия, — он останавливает взгляд на нем, — Сержант Аарон Келли, Ангел, — заканчивает он на и делает паузу, — остальных знаете. Гоуст сомневается, что Кеннеди не был знаком со всеми ними до того, а они — с Кеннеди, однако характер встречи подразумевает соблюдение тех тонкостей, что присущи простому брифингу — пусть и приватному. Занимать один из конференц-залов на втором этаже — лишние внимание и бумажки, а в кабинете Мактавиша был шанс сохранить разговор инкогнито. Лишь шанс — Химия может разболтать все Пугало и Озону, как только увидит их, а отсутствие Ангела заметят Зеро или Неон, что говорить о том, какой шум должен был поднять Кеннеди в коридоре со своим стулом. С другой стороны, беспечное отношение — в какой-то мере та же броня. — Благодаря личному интересу Химии мы располагаем обширной информацией по поводу предмета сегодняшней встречи, — Мактавиш подает Кеннеди тонкую папку, — к сожалению, более опытный медик не сможет присутствовать, однако Ангел введен в курс дела и способен ответить на необходимые вопросы. Генерал Шепард предоставил дополнительные данные, я передам их в конце. Растворяясь в рутине, Гоуст отвлекается от Зверя — монотонность голоса Мактавиша его успокаивает. Когда очередь докладывать доходит до Химии, тот выглядит напряженным — разозленным и даже расстроенным, а не взволнованным — хмурость не выдает растерянности. — Химическое оружие, кодовое наименование, указанное в документах: «Рептилия»... — он делает короткую паузу, перелистывая свои записи, — стимулирует нервную систему. Последний контакт — тринадцатого августа этого года, второй в Сто сорок первой — имена не разглашаются. Закидывая ногу на ногу, Кеннеди подпирает щеку рукой. Он не кажется скучающим, однако Гоуст замечает, как он подавляет зевок, когда Химия пускается в сухое описание всех задокументированных случаев воздействия. Его отношение к информации раздражает — в Звере просыпается определенного рода жажда. Этому капитану в качестве повышения офицерской осознанности не хватает практических знаний об этой дряни. Чтобы его драгоценный муженек испытал на себе последствия контакта с разъяренным альфой, действующем лишь на инстинкте выживания. Горе, может, приведет его в чувства и вернет к соблюдению обязанностей в должном виде... — Лили, — строго зовет Мактавиш у Гоуста прямо над ухом — он не вздрагивает лишь потому, что слышит не свой позывной. — Прошу прощения. ... или достаточно замечания: Кеннеди распрямляется, складывает руки на колени, и больше не отводит от Химии взгляд. Гоуст оставляет короткий взгляд на макушке Мактавиша, жалея, что не может прижаться к нему щекой, чтобы извиниться. Будто единственное, что вновь волнует Зверя — это настроение омеги. — Самая частая реакция после воздействия — агрессия в следствии нервного возбуждения; известны удачные случаи сопротивления. Зависимость от внутренних факторов организма не выявлена. «Нервное возбуждение», по мнению Гоуста, не самый подходящий термин для описания. Ощущение от галлюцинаций и помутнения варьировались от «я хочу тебя убить, потому что ты мне угрожаешь» до «я хочу убить себя, потому что ты меня пугаешь». В тот день, придя в себя, он впервые в жизни был по-настоящему благодарен Зверю — особенно после того, как узнал, каким образом проходило возвращение в сознание у Пугала. В долгой неподвижности Гоуст начинает ощущать твердость стола и аккуратно двигается, перемещая вес на одну руку. Никто не замечает, как он склоняется над Мактавишем — тень движется по столу, падает сначала на предплечья капитана, а затем накрывает часть спины и плечо. Еще несколько долгих минут Химия описывает результаты исследований, делает упор на антидоты, цепляется за случаи, схожие с сопротивлением, которое показал Гоуст. Затрагивает базовую реакцию — вроде той, что демонстрировал Пугало. — Я ничего об этом не слышал, — заключает Кеннеди, когда Химия заканчивает доклад. — Информация засекречена, — напоминает Мактавиш, — хочешь зачитать номер приказа, который подписал? Чтобы я не сомневался в твоей компетентности. — Не хочу, — он закатывает глаза, — и почему «Рептилия»? Мы же не рептилии. — Это от рептильного мозга. — Никакого рептильного мозга не существует, — встревает Ангел, — я не знаю, кто первый это описывал, но функции, на которые происходит воздействие, схожи с теми, что приписывались рептильному мозгу. — Забудьте об этом, — раздраженно резюмирует Мактавиш, — это не так важно. Он передает папки в руки всем присутствующим — находясь так близко к нему, Гоуст может заметить непроизвольную дрожь в руках. Капитан беспокойно ерошит могавк, перекладывает свои собственные бумаги сначала дальше, а затем чуть ближе, и выравнивает стопку. — Подберешь солдат, — говорит он Кеннеди, — почитаешь основные требования; в Калькутте очень жарко — думай. Шепард вышел на след. С тем, как фривольно Мактавиш относится к Кеннеди, Гоуст ждет, что он скажет ему колкое «свободен» — из вредности или демонстрации власти. Вместо этого они коротко пожимают руки — бездушный, недолгий контакт — не проходит даже пары секунд. Он должен жать десятки рук за день — альфы, омеги, беты, лейтенанты — это касание не значит ровным счетом ничего, однако Гоуст не может оторвать взгляд от Кеннеди до тех пор, пока он не выходит за дверь со смазанным прощанием. — Это тебе лично от генерала Шепарда, — Мактавиш быстро переключается на Химию, — изучи и отчитайся, мне нужны твои мысли — любые. Можешь быть свободен, спасибо за доклад. Ты отлично справился. Мучительно затянувшуюся секунду Гоуст ждет, что он продолжит — похвалит и назовет Химию альфой или тем словом, что в Шотландии используется для их обозначения. Когда Химия скрывается за дверью, а Ангел забирает свою часть документов и оставляет на столе Мактавиша какие-то еще, Зверь ликует, словно одержал сокрушительную победу. Обескураживающее чувство принадлежности накрывает с головой — будто альфа не заслужил, а вот он-то заслужить может, если постарается. Как только они остаются втроем, Мактавиш измученно потягивается и зевает — Гоуст следит за напряжением мышц под свитером так, будто надеется разглядеть что-то сквозь него. Настойчивое желание нервирует — у него было достаточно времени, чтобы отойти от гона, но повадки, которые продолжают его преследовать, говорят ровно об обратном. — Кого ты будешь брать? Ровный голос Красотки отвлекает Мактавиша, и он оборачивается так, чтобы видеть альфу, сидящего на окне позади. Спинка стула скрывает капитана от взгляда, но часть шеи все равно проглядывается — Гоуст не видит родинки там, где она была, но может ее представить. — Пока точно не знаю. Тех, кто вырос на юге. Роуч тоже мне там нужен. — Баал и Мэш из Калифорнии. — Да, точно. Проследить намерения капитана в отношении Роуча временами сложно — это может быть простая необходимость, а может желание примирить его природу с остальными. Несмотря на то, что Пугало уверенно доказывает, что сразу все понял и не хотел раскрывать чужой секрет, ни единая душа в Сто сорок первой даже представить себе не могла Роуча в качестве омеги. Для многих он остался удобным солдатом, которого в новой обстановке уверенно можно выдавать за бету — едва ли хоть кому-то придет в голову подвергать сомнению игру настолько талантливого лжеца. Тем не менее, оставались люди вроде Озона, для которого подобное притворство вставало поперек горла. Он искусно маскировал свою убежденность в том, что ему все должны — от любого, кроме Химии и Пугала, а по ним закономерности в его поведении проследить было легко. Обман он воспринимал как личное оскорбление — будто каждый до единого омега, кроме Роуча, прошел десять кругов ада, чтобы оказаться в армии, и оттого Сандерсон переставал быть настоящим солдатом. У Гоуста было подозрение, что интерес Пугала в некоторой степени замешан во враждебном настрое влюбленного во внимание к своей персоне Озона. — Шепард назначил комиссию? — от вопроса Мактавиша Красотка кривится, но отвечает, пусть и нехотя: — После всех праздников. — Я рад за тебя. — А я-то как рад, — он отводит взгляд в сторону. — Не паясничай, — капитан поворачивается обратно к Гоусту и со смехом продолжает, — Гоуст написал безупречную характеристику не для этого. Встречаясь глазами с Красоткой, Гоуст чувствует на губах оскал: — Капитан за тебя очень просил. К счастью, Мактавиша веселит его реплика — он улыбается, пока Красотка не видит его лица. Вряд ли можно обозначить так лаконичное «давай без хуйни», с которым капитан выдавал Гоусту нужный бланк, но тем не менее. — Да? Как же? — отвращение в словах альфы сводит скулы, как кислый лимон — Гоуст скалится приятному пощипыванию и не пытается сдержаться, когда довольно отвечает: — Усердно. Гоуст крепко хватается обеими руками за края стола и старается сдержать смех, когда видит, как плечи капитана уже подрагивают. Тот прикрывает рот рукой и даже не думает оборачиваться обратно к Красотке — Зверь принимает это как разрешение. — Я так устал от тебя, — Красотка цокает и устраивается удобнее, откинувшись на окно. — Как же я это переживу? — С радостью, видимо. — Ты так хорошо знаешь своего лейтенанта, — Красотка смотрит на него с таким разочарованием, что Гоуст не может скрыть восторга в голосе, — я польщен. — Вы больше не мой лейтенант, сэр Каспер. — Точно, Красавица. Как я мог забыть. — И как ты только справишься с моими обязанностями? — он наигранно вздыхает. — Прекрасно, видимо. — Думаешь? — Красотка довольно улыбается, — я слышал, у тебя курирование со следующей недели. Приду посмотреть. — Может, работать научишься. — До тебя как-то справлялся. — Мало будет просто «справляться» во время POC, Джонсон. Там уж точно ни за чью спину спрятаться не выйдет. Гоуст не смотрит на капитана, но краем глаза замечает, как напрягается его фигура — однако он не влезает. Будь то прихоть озлобленного Зверя или искреннее желание задеть Красотку хоть чем-то — Гоуст сам понимает, что пытается подцепить языком направленное на него лезвие. Возможность почувствовать кровь другого альфы влечет естество, будто стычка способна искупить ту неловкость, что Гоуст обычно ощущает в большой компании. — Я бы предпочел, Гоуст, хоть всю жизнь прятаться, — презрительно тянет Красотка, — много ты навоевал в одиночестве? Неприязнь альфы не трогает Гоуста, однако его эмоции тешат Зверя — ту его часть, что наслаждается видом чужой злости. Будто он только и ждет подходящий момент, чтобы кинуться — размять челюсть, вонзить зубы, доказать свое превосходство. Натянутая между ними леска едва не лопается, когда Мактавиш подцепляет ее — твердый голос задевает Зверя: — Хватит. Красотка бросает на него короткий взгляд, но все равно продолжает: — Указывать мне, Гоуст, как жить, будешь после того, как научишься сам. Много ты здесь завел друзей? Или любой сбегает, как только ты снимаешь свою уродливую маску? От себя-то ты уже никуда не денешься — даже если перестанешь видеть в зеркале. — Элли... — Мактавиш не успевает даже бросить взгляд на Гоуста, прежде чем Красотка его перебивает: — Ты позволяешь ему слишком много, — они встают одновременно — Гоуст не отрывает взгляд, — он уже залез тебе на шею. Потом полезет в штаны. Самое гадкое в Красотке то, что чаще всего он действительно прав — он видит людей насквозь, пусть зачастую из тени за спиной капитана. Зверь мечтает о Мактавише настолько бесцеремонно, что, Гоуст уверен, заметит любой, кто обратит внимание. Сложно скрыть чувства того, кто и так сидит так глубоко внутри, что едва видит свет; для Зверя привязанность к омеге — это глоток воздуха. — Элли, — устало зовет капитан — Гоуст тут же чувствует, будто сердце внутри раскручивается, как волчок, — сходи проветрись. — А тебе что, сказать нечего? — Красотка обходит стол с противоположной от Гоуста стороны, — какой от тебя толк, призрак? Почему ты не можешь просто исчезнуть? Когда Красотка встречается с ним взглядом, никто из них больше не улыбается. Горький запах сожженного сахара травит воздух в кабинете, но вытесняет любой след, что оставался от других альф. Если бы Гоуст убивал всякого, кто выводит его из себя, Сто сорок первая не досчиталась бы уже второго солдата — оба альфы, какое совпадение. Красотка не пытается скрыть своей настороженности: напряжение его фигуры в большей степени говорит о готовности бежать, чем нападать. Ему действительно следует опасаться Гоуста — особенно когда его неприязнь коррелирует с ненавистью Зверя. — Можешь быть свободен, — они оба поворачиваются к Мактавишу почти синхронно — тот безотрывно смотрит на Красотку, — приди в себя. Потом зайдешь. Взгляд альфы, когда он встречается с глазами Гоуста, может сниться ему в лучших из снов. Горделиво вскидывая подбородок, Зверь ощущает себя выше роста Красотки, кажется, даже макушка упирается в потолок. Они пересекаются лишь на мгновение, но покалывание в затылке от чувства превосходства накатывает, как вбитые в плоть гвозди — там, где тело, казалось, потеряло чувствительность. Воодушевление от единения не задерживается — Гоуст наблюдает за тем, как Мактавиш горбится, когда усаживается обратно за стол, и любая самоуверенность размывается. Зверь чувствует себя, как упавший навзничь жук — ничтожный и беспомощный рядом с омегой. Он должен выставить его следом — как неугомонную собаку, что приносит ему лишь проблемы. — Извини меня. На несколько секунд Гоуст уверен в том, что слышит шепот ветра — или у него снова слуховые галлюцинации. — Что? — Извини, что дал ему сказать это, — поясняет Мактавиш, — и извини его. Сам он вряд ли снизойдет, даже если будет жалеть. — За что ты извиняешься? — За то, что сказал Элли. — Он сказал правду. — Он не должен был этого говорить. — Меня не волнует то, что он сказал. Он прав. Гоуст не уточняет, в чем именно, а Мактавиш не пытается выяснить это. — Я не считаю, что он прав. Не впечатленный его настойчивостью, Гоуст приподнимает бровь, но не спорит: — Держи в курсе. — Я серьезно, Гоуст. — Я верю тебе. — Ты умеешь врать лучше, если захочешь, — на мгновение его губ касается натянутая улыбка. — Я тебе врать не хочу, — упрямо говорит Гоуст, — и ты мне не ври. — Я тебе не вру. — Как скажешь. Игра в гляделки долго не длится — капитан сдается первым. — Ну что? — Что? — Что у тебя с лицом? Почему ты такой печальный, раз говоришь, что тебе все равно? — Ты даже не видишь мое лицо. — Снимешь маску? — Нет. — Как же я могу не видеть, если ты передо мной? — Мактавиш садится вполоборота и подпирает щеку рукой. — Ты ничего не видишь, — с притворным раздражением повторяет Гоуст, — отвернись. — Так отвернуться? — игриво переспрашивает он, — или я ничего не вижу? Сжимая губы, Гоуст упирает взгляд в ботинки, чтобы не смотреть на довольное лицо Мактавиша. Шнурок может развязаться, если его не подтянуть, царапины на мыске неприлично заметные, а подошва скоро отклеится. — Я уже здесь, — Мактавиш чуть наклоняется, чтобы заглянуть Гоусту в лицо, — не беги, Саймон. Когда Гоуст слышит свое имя, кажется, что с обратной стороны маски прилипает горячий песок — он засыпается в уши, попадает под одежду, до крови стирает кожу. Мактавиш единственный, кто зовет его так — до недавнего времени Гоуст был уверен в том, что даже не помнит, как это звучит. Как легко, оказывается, сказать Сай-мон — как де-мон или пи-тон. Его имя говорит: слушай, и тебя услышат, поэтому Гоуст признается честно: — Извини меня, я не хотел, чтобы вы поссорились, — он трет сухие щеки — слез все равно никогда не достаточно, чтобы смыть песок. Когда Мактавиш помогает ему приподнять маску, жжение постепенно пропадает, кожа не кажется ни стертой, ни воспаленной, но уголки глаз все равно щиплет, когда он стирает влагу. Ласковый взгляд омеги прямо рядом с лицом, его запах, его руки — сначала на лице, а затем под тканью перчаток; его внимание — он чувствует, будто снова оказался во сне. Там, где интерес Джона отвлекает Зверя от истязания тела Гоуста, в котором он безраздельно отдает себя, сплетаясь чувствами с существом, сливаясь в одно с человеком. — Тебе не за что извиняться, — неожиданно шепчет Мактавиш, держа его за руку. Он жмет десятки рук, он защитит любого в Сто сорок первой, он не отворачивается, видя его лицо, он задерживает касание. Тепло его тела, когда он притягивает Гоуста к себе для объятий, непролитым слезам не помогает. Зверь безропотно принимает контакт — кажется, что он никогда в жизни не захочет отстраниться. Укладывая щеку на плечо Мактавишу, вытирая тканью его свитера мокрую кожу, Гоуст разделяет то обожание, что испытывает Зверь. Свободной рукой, не сцепленной с капитаном, он притягивает его к себе теснее. — Такой жадный. Флирт смущает — не из-за неловкости перед капитаном или желания Зверя, а потому, что всегда бьет в голову. Кажется, Мактавиш мог бы зачитать ему свой список дел из ежедневника, и в определенной ситуации Гоуста взволновало и это. — Не каждый день ты такой ласковый. — Ты и не каждый день заходишь, — Мактавиш, не отстраняясь, усаживается на стол, двигая документы в сторону, — скажи, когда тебе надоест. — Вряд ли мне надоест. — У нас есть работа. — Я не хочу работать. — Никто не хочет работать, Саймон. — Ты не вылезаешь из кабинета. — Я хожу в столовую. — Неправда, — Гоуст утыкается носом прямо в родинку и закрывает глаза, — вчера мне пришлось нести тебе обед. — Это хитрый план по твоей социализации. — Я не хочу, — единственное, что интересует их со зверем — запах омеги, — я ничего не хочу. — У меня затекла рука. — Еще немного. Пожалуйста. Гоуст упирается взглядом в настенные часы прямо напротив и отсчитывает секунды, что ему остаются. Глаза движутся прямо за длинной стрелкой, резко прыгающей по делениям — никогда в жизни, кажется, время не текло так быстро. Он не успевает моргнуть, как начинается следующая минута, а затем Мактавиш пытается осторожно отстраниться. Нехотя Гоуст скользит по свитеру, проводит краешком носа по шее, плотнее сжимает руку, не давая капитану расцепить пальцы. Он не может заставить себя, он не хочет отбирать у Зверя тепло, он смотрит в глаза Мактавишу так пристально, будто гипнотизирует. — Если ты пытаешься меня приворожить — это так не работает. — Откуда ты знаешь? — Мне так кажется. — Тогда дай мне проверить. Они держатся за руки, пока сидеть на твердой поверхности стола вдвоем становится совсем неудобно, пока не затекают запястья и локти, пока Гоусту не начинает казаться, что тишина похожа на неловкую. Натягивая обратно перчатки, он думает, что каким-то образом сможет запечатать прикосновения Мактавиша. Временами Гоусту страшно представить, что бы с ним было, если бы он видел себя каждый день — особенно так близко, как видит его Мактавиш. Он чуть наклоняется, чтобы снова рассмотреть свои старые берцы вместо того, чтобы обличать свою уязвимость голой кожей лица. — Что там с работой? — переспрашивает он, не поднимая головы. — Дай мне минутку настроиться. — Приворот сработал? Никаких больше бумажек? — Да, только твое прекрасное лицо целыми днями — и все. Временами Гоуст не может поверить в то, что с ним говорит тот же омега, что любое заигрывание принимает за повод впаять наказание. Тот же человек, что ни разу за весь срок службы не был замечен в отношениях. Тот же офицер, «капитанский» альфа которого даже не трахает его на самом деле. Будь это кто угодно, кроме Мактавиша, Гоуст бы счел его слова за насмешку. — Почему Зеро не пришел? — отвлечение действует на Гоуста отрезвляюще — думать о благополучии Сто сорок первой — почти привычка. — Занят с Мэшером, — прямо говорит Мактавиш, кивая на заявление, принесенное Ангелом — течкой, — он снова пытается выловить взгляд Гоуста, — это конфиденциальная информация. — Зачем тогда ты мне сказал? — Потому что ты спросил, — легко произносит он — так, что у Зверя немеет язык, — Думаю, ты не пойдешь разбалтывать Пугало секреты его личной жизни. — А если он у меня тоже спросит? — Он тебя, кажется, может только попросить сходить на хуй. — Как неожиданно, — Гоуст садится прямее, — я могу за это отправить его дежурить на кухне на полгода. — Мы не дежурим на кухне — для этого есть солдаты Кеннеди, — шутливо напоминает Мактавиш, но перестает улыбаться, когда продолжает, — но есть тебе хочется — отправляй. Зверь хочет расправить плечи, приосаниться или даже слезть со стола, чтобы встать по стойке смирно — потому что омега смотрит, потому что омега позволяет ему быть тем, кем он хочет. Гоуст на мгновение прикладывает руку к центру груди — там, где жар собирается в кострище, и маскирует движение под простую попытку поправить одежду. — У Зеро были кое-какие мысли, — отстраненно начинает Мактавиш, — насчет твоего аномального поведения под воздействием «Рептилии». — Я не хочу знать. — Это в любом случае имеет мало смысла. Иначе пришлось бы пытать каждого альфу, чтобы выработать такой рефлекс. Мактавиш говорит это так просто, словно Робу действительно можно описать одним словом — «пытка» звучит трагично, но это не то ощущение. Бессчетное количество солдат умерли, истерзанные своими палачами — Гоуст слишком часто жалеет, что не пополнил их ряды. Пытки больше походят на затянувшееся мгновение смерти, и именно мертвым он себя с тех пор и ощущает. Он не хочет задевать капитана, но сверло застревает прямо в затылке — боль от давления заставляет язык двигаться быстрее, чем разум, поэтому он спрашивает: — Зачем Красотка вообще здесь был? Если он все равно не полетит? И к чему присутствие практически безмолвного Ангела? Неужели было так необходимо собирать всех этих людей — Зверь едва не скалится, когда думает:зачем тебе столько альф? Что такого в Мактавише необыкновенного, что заставляет их следовать за ним, что в нем особенного, раз он способен подчинить Зверя? Правая рука Мактавиша застывает, сжимая в пальцах ручку, прямо рядом с бедром Гоуста — он вспоминает, как его воротило раньше от одной мысли о касании. Вспоминает с тем уничижительным принятием, что может позволить себе тот, кто мечтает о ласке. Если Зверь не откажет омеге, Гоуст не сможет отказать Джону просто по инерции. Капитан игнорирует его вопрос и протягивает вырванный из блокнота лист со списком имен. — Точно Зеро и Неон, — они наклоняется над листом, который держит Гоуст, — Мэш и Баал, Роуч тоже... Снова опираясь одной рукой о стол, Гоуст склоняется над Мактавишем — как кланяются длинные ветви ивы земле. — Если ты знал о Сандерсоне, зачем были эти испытания и игры в угадайку? Мактавиш поднимает голову — несмотря на то, что расстояние, разделяющее их лица, минимальное, он выглядит возмущенным, а не смущенным — неловкость от близости испытывает только Гоуст. — Ваши успехи только доказывают необходимость практики, — безжалостно чеканит он, и у Зверя, по ощущениям Гоуста, в узел сплетаются кости, ломаясь под напором, — вы не развиваете то, что будет работать лишь по праву рождения. Любой бета убил бы за такую чуйку. Гоуст невольно сжимает исписанный лист, когда тихий голос Мактавиша проскальзывает ему под кожу так же легко, как острые иглы: — Скажи мне, — почти шепчет он, — ты чувствовал? Сосредоточиться, когда капитан намеренно играет на его инстинктах, настолько сложно, что Гоусту требуется время, чтобы найти в себе силы отстраниться. Однако в момент, когда он движется, Мактавиш ловит его лицо ладонью и поворачивает обратно к себе — холод в его глазах кажется льдом Антарктиды. — Нет, — голос хрипит, и он повторяет более отчетливо, — ничего. — Тогда нечего обсуждать приказы капитана. Напряжение рассеивается так же легко, как сгущалось — как только рука капитана снова занята ручкой, а не его лицом, у Гоуста возникает ощущение, что он просто сходит с ума. — Джастис, — спокойно продолжает Мактавиш, — у него с бенгальскими диалектами отлично. Сосредоточиться на работе — это все равно, что пальцами пытаться достать из раны горячую пулю — Гоуст может развлекать себя невыносимой болью, однако вряд ли что-то из этого выйдет. Притихший Зверь поддерживает размеренный жар в груди — бесконтрольного пламени будто и не существует, лишь послушный рядом с омегой волк. Мысли о миссии путаются с отвлеченными размышлениями о лояльности капитана, его внимании и неравнодушии. Искать компанию в стае — это обыденность: Зеро в чьих-то объятиях — часть рутины, Пугало, уткнувшийся в шею Озона или Хоук под ручку с Фенриром — тоже. Они все нуждались в близости время от времени, чтобы точно чувствовать, где они находятся и с кем, чтобы ощущать свой запах на ком-то и ловить чей-то запах на себе. Любой в Сто сорок первой знает, как пахнет Гоуст, однако едва ли можно было ощутить его присутствие на ком-то — не важно, альфе или омеге — или где-то. Подушки на диване в комнате отдыха постоянно отдают резким металлическим запахом, потому что Озон часто там засыпает. Маты в спортзале северного крыла — ненавязчиво пудровым, потому что Ангел практически ежедневно спаррингуется там с Зеро. Сладковатый запах жженого сахара нигде не задерживался, а горький кофе раньше цеплялся к вещам только одного-единственного альфы. Найти компанию для Зверя там, где Гоуст не собирался даже заводить знакомства — это, должно быть, очередная уловка. Он избегал любой близости годами, чтобы в конце концов столкнуться с капитаном, в протянутый ошейник которого он сам сует голову. Это не должно было стать большим, чем голодом Зверя, но когда Мактавиш отпускает его с поводка, Гоуст не уходит. Он должен спросить: что это — что-то?

***

Открытое нараспашку окно на лестничной клетке заставляет Гоуста резко остановиться — в кабинете Мактавиша было гораздо теплее, чем в коридорах базы. Прохладный ветер пробирает до костей, свежий воздух отвлекает его от постороннего запаха, но в твердых шагах и размеренном дыхании он легко узнает Химию. Вряд ли он надеялся подкрасться со спины — скорее сидел на ступеньках, однако Зверь все равно скалится, слыша его голос. — Лейтенант, — сразу обращается он, — у меня есть разговор. — А у меня есть работа. — Пожалуйста, — нервное возбуждение угадывается в бегающем взгляде — Зверь чуть расслабляется, — поговорим в курилке? В ветреную погоду балаклава ощущается на коже по-особенному приятно — как будто Гоуст единственный, кто правильно относится к осени. Химия не закуривает, когда они оказываются на крыше, и Зверь наслаждается его загнанностью так, словно это его заслуга. С такой высоты можно рассмотреть любую часть территории: и пустующие стрельбище и полигон, и гаражи с вертолетной площадкой. Наблюдать за ленивой в это время года жизнью базы издалека — как разглядывать диораму в торговом центре. С каждым днем, что приближается зима, Гоуст вспоминает прошлое все чаще — словно в ожидании снега он надеется встретить и... — Не берите Озона и Пугало в Калькутту, — твердо произносит Химия, набравшись смелости, после недолгого молчания. — Можешь высказать свои пожелания капитану. — Я прошу вас, — серый оттенок глаз Химии кажется совершенно пустым — как стертый временем асфальт, — как альфу. Капитан не поймет. И если бы Гоуст мог — он бы лишил жизни уже третьего альфу в Сто сорок первой — просто потому, что те его раздражают. Он возвращает внимание базе — причину оживления со стороны гаражей не разглядеть, но у них, как правило, постоянно разборки из-за техники. Пересчитывая солдат внизу, Гоуст заставляет Зверя переключить внимание, чтобы его гнев мог рассыпаться по ветру. Не имеет значения личное мнение отдельного альфы — особенно из компании Пугала, однако Химия на фоне своих друзей казался разумным — может лишь потому, что в основном сохранял молчание. Впредь Гоуст едва ли будет надеяться на рациональность любого из них. Усилия капитана Мактавиша в его заботе о Сто сорок первой сложно не заметить — он из кожи лезет, чтобы сохранить их жизни. Ставить под сомнение его компетентность — все равно что обнулить каждую проблему, с которой ему пришлось столкнуться из-за звания. Гоуст пытается рассмотреть в лице Химии ту недалекость, что он демонстрирует, но видит лишь нервную обеспокоенность в сжатой челюсти и отрешенном взгляде. — Благодаря своему опыту Пугало ценный солдат в такой миссии — ты сам должен понимать, — Гоуст до конца не уверен, зачем вступает в разговор, но Зверь не сопротивляется, — тревога за него не должна быть выше долга. — Я знаю, — порыв ветра говорит вместе с ним, — я знаю, сэр, что вы правы. Но в следующий раз он может навредить Озону. Я могу навредить ему. — Так не дай этому случиться, — зубы начинают стучать от холода, и приходится сделать паузу, — мы устраним очаг. Не дай связи сделать вас жертвами. Вы солдаты, Химия. Лучшие в мире. — Да, сэр.

***

Зима (прямо перед праздниками, когда об отпуске мечтает каждый) Говорят, первый снег выпал в Херефорде. Гоуст раскачивается на пятках, стоя на самом краю крыльца, и закуривает, даже не пряча пламя зажигалки. Погода настолько безветренная, что становится как-то жаль, что они не начали миссию на пару дней позже — не столкнулись бы ни со снегопадом, ни с аномальными для местности минус двадцать по Цельсию. Спешка капитана Мактавиша позволила всем задействованным в задании солдатам если не вернуться к Новому году домой, то по крайней мере встретить его в тепле базы. Всем, кроме их двоих, разумеется. От холода, который принесли с собой вернувшиеся с патруля Баал и Роуч, Гоуст поежился. Большую часть снега они смели с себя сами, однако остальные все равно подвинулись от них дальше. Пугало и Мэшер прижались друг к другу, освобождая место на диване, а Неон выглядел так, словно хотел забраться в печку, лишь бы не оставаться на полу. — Балу, уступишь место? — Мэшер развел руки в стороны, локтем упираясь в Пугало. — Чего? — В моих объятиях не поместятся двое сразу, — пояснил он, — уступишь Роучу место? — Сегодня твоя очередь? — Что? Вести себя как джентльмен? — Пиздеть, — Баал легко расстегнул портупеи, тонущие в объеме зимней куртки, — Пугало, все нормально? Ты какой-то тихий. Он откусил тебе язык? — Не мешай ему, — Мэшер понизил голос — так, будто Пугало не сидел рядом с ним настолько близко, что при желании мог одним движением оказаться у него на коленях, — он обдумывает план. Пугало на снисходительное поддразнивание Мэшера лишь закатил глаза, но кружку, которую держал в руках, сжал чуть крепче. Капитан на мгновение поднял голову от бумаг, задержавшись взглядом за копошащимся недалеко от входной двери Озоне — тот должен был уйти в караул вместе с Химией, но уже минут пять возился с одеждой. Не комментируя его задержку, Мактавиш вернулся к своим графикам, даже не взглянув на Гоуста. Последний час — с того момента, как он понял, что тонкая стена совершенно не заглушала шум из гостиной — Гоуст провел, сидя на кухонном столе, за которым Мактавиш работал. Ревность Зверя пульсировала с ударами сердца в висках — он хотел сбросить со стола документы, чтобы заставить капитана отвлечься, чтобы убедить омегу в том, что он не должен уделять внимание пустому. Зависть колола в затылок каждый раз, когда после особенно неудачной шутки Мэшера или Пугала улыбался и Мактавиш — даже если никто не заметил бы. На миссиях, где их не набиралось даже десяток, паутина уз стаи была особенно заметна — Зверь видел ее следы в близости спальных мешков, тесноте дивана, общих приборах, одном на двоих одеяле и разговорах — они разговаривали так много, что у Гоуста гудела голова. Безразличие капитана к перманентному шуму так вызывающе заявляло о рутинности, что Зверь завидовал даже этому. Кофе, который сделал себе Мактавиш, давно остыл, однако кажется, что вкус от этого стал только лучше. Гоусту не требовалось бороться с неприязнью — из одной с капитаном кружки он выпил бы и что похуже. Отвлеченный компанией в гостиной, Озон совершенно забыл о своих шнурках: он даже не смотрел на них, слишком занятый сверлением дырки в спине перекрученного в ремнях снаряжения Роуча. С беззвучным смехом его распутал Баал — узел на портупее легко распался, и со страдальческим лицом, весь вспотевший и красный, омега сбросил верхнюю одежду. Озон не успел сделать замечание только потому, что его опередил Мэшер, для драматического эффекта прижавшийся к Пугалу еще плотнее: — Подбери слюни. Яркий цвет волос Сандерсона сливался с лицом, однако вместо нелепого вида его черты приобретали выразительную мягкость. Пугало выглядел так, будто по команде секунды за три успел бы вылезти из штанов — Зверя его отчаянность забавляла, однако злорадствовать, пока альфа находился в компании, не имело смысла. Настроить против себя остальных Гоуст успеет — и по менее бессмысленной причине. Мерзкий вкус растворимого кофе — несладкого и разбавленного — дошел до Гоуста только после того, как он допил весь. Привкус на языке такой противный, что он морщится, даже не опустив обратно маску. Со странным выражением лица Мактавиш посмотрел сначала на него, а затем на свою пустую кружку. — Эй, — в чертах пополам с замешательством отпечаталась тень обиды. Капитан нахмурился, но вернулся к своей работе, недовольно покачивая головой. Вкус кофе впору только бумагой заедать — хотя Гоуст согласился бы и на сухие галеты. — У кого-нибудь остался сахар? — Сандерсон отложил полупустой ИРП в сторону, оглядываясь вокруг. — Есть коробочка с тараканьими усиками. С кислым выражением на лице Роуч показал Озону средний палец, а Пугало даже не обратил на своего друга внимание. — Есть чай, — он кивает на кружку в своей руке, — остыл, правда, но... — Пугало, ты уже половину выпил. — Может, ему не нужен весь. — Ты вообще чай без сахара пьешь. Улыбка так быстро сползла с его лица, что Гоуст невольно сжал губы, чтобы не рассмеяться. — Мэш, ты заебал. — Ты совершенно не умеешь общаться с омегами, — он понижает голос, но слышно все равно прекрасно. — Отъебись от меня. — В следующий раз предложи ему доесть за тобой — может это сработает. Закатанные глаза Пугала вызвали у Баала и Мэшера такой заразительный смех, что перед уходом одевшегося наконец Озона Гоуст замечает и его широкую улыбку. Неон остался на ковре рядом с печкой, кутаясь в одеяло, а Роуч пытался протиснуться на диван между тремя альфами — его резкое болезненное шипение на мгновение оборвало веселье, а затем Баал усмехнулся. — Роуч поскользнулся на крыльце и приложился о скамейку, — с деланой сухостью пояснил он. — Все нормально? — Неон обернулся, с прищуром его осматривая. — Реально? — Мэшер наклонился к нему через Баала, — там же счищали лед. Ты счищал. — Да это пиздец, — Роуч демонстративно поднял свитер — от бока через всю грудину протянулась яркая красная полоса — синяк должен получиться… — Здоровенный. Ошалеть. — Мэш, блять, не трогай... И это тот же человек, что вчера во время зачистки единственный сумел отработать безупречно, ни разу не вступив в открытый бой. Беспорядочно шевеля пальцами, постепенно Гоуст начинает ощущать, как к ногам возвращается чувствительность. Губы и щеки на морозе немеют, но выкурив одну сигарету, он тут же зажигает вторую — просто потому, что хочет задержаться в моменте. Отражение луны на гладкой поверхности снега разливается по горизонту — сколько вообще хватает взгляда. Вместе с сигаретным дымом мешается пар изо рта, растворяясь перед лицом, тишину больше не нарушают ни скрип шагов тех, кто стоял в дозоре, ни разговоры из дома. Напряжение между Озоном и Роучем порядком надоело и капитану, и Гоусту, и даже увлеченному Сандерсоном Пугалу. Обычно безразличный к его интересам Озон начал цеплять Роуча сразу после того, как четыре дня назад они закончили с основной зачисткой и занимались только осмотром. Его не устраивала любая деталь — от прилипшего к снаряжению снега до того, что Сандерсон мог снять шапку. В бесполезных претензиях Озона легко угадывалась схема того же Пугала, которому не так важна была тема, как сам факт диалога, который он мог направить в нужное для себя русло. Убежденный в своих непомерных стараниях Озон искал лишь повод, чтобы доказать свое превосходство. Может, то было действительно некоторое чувство ревности — из-за того, что Пугало всерьез обратил внимание на более доступного, по его собственному мнению, омегу, чем был Зеро. Может, дело было просто в том, что Озон не считал Сандерсона — лгуна и притворщика — подходящей парой для своего лучшего друга. Однако была вероятность и того, что Гоуст просто пытается рационализировать поведение человека, который лишний раз над своими мотивами даже не задумывается. Воспитывая в Сандерсоне определенного рода стержень, Мактавиш не вмешивался в эти бессмысленные конфликты — как сержант Роуч имел право при желании в неких рамках командовать Озоном. Его непринужденность вне поля боя лишь подтверждала догадки Гоуста — ему на самом деле ничего не стоило завладеть и чужим доверием, и расположением, и дружбой, а Озон — исключение, подтверждающее правило. В отличие от Зеро, притяжение которого состояло из внешней привлекательности и умелой манипуляции преимуществами своего естества, Роуч работал на инстинктах — и прогадать с его-то интуицией было просто невозможно. Обособленные беты, принимая его за своего, легко выдавали ему любую тайну; омеги, чувствуя с ним связь, относились к нему как к равному себе; что говорить об альфах — природный магнетизм позволял Роучу крутить ими, как ему хочется — как тому же Зеро. Коктейль из тщеславия и зависти, на который Озон обрек себя самостоятельно, изводил не только его, но и всех, кто вокруг. Их тройка была последней, кого Гоуст сегодня сопроводил до точки эвакуации и посадил в вертолет чуть ли не за руку, как щенков — так, как делал с остальными Мактавиш. Вторую сигарету Гоуст выкуривает лишь на половину, и до фильтра в отсутствии ветра она сгорает медленно — он прячет ее под крыльцо, отбрасывая снег ботинком. Он ждет момента, когда из-за холода у него снова начнет что-нибудь ныть. Под вой Зверя в течении последних трех дней у него без конца болела челюсть, ломило только один локоть и отчего-то снова резало ступни. Временами тело разваливалось так, будто Гоуст не прилагал все силы для того, чтобы сохранить его в целости — старался, по крайней мере. Под внимательным взглядом капитана они питались минимум дважды в день, благодаря его же стараниям удалось разгрести и затопить печь в доме, где они остановились. Не привыкший к горячей еде на миссиях, Гоуст вспомнил, что не вся еда в ИРП отвратительная — или не всегда. В последний раз обернувшись вокруг себя, Гоуст бесшумно оказывается внутри дома — жар окутывает его со всех сторон, и влага на балаклаве ощущается особенно неприятной. Капитан выглядит точно так же, как и несколько часов назад — во сне он, кажется, даже не двинулся. В погоне за графиком, праздниками, солдатами и их отпусками Мактавиш практически не спал последние пару недель — из того, что Гоуст вообще успел заметить. Задание, а затем и скорые эвакуации, на которые он сопровождал каждую группу самостоятельно, вымотали его настолько, что за час до того, как ему нужно было отправить последних, он вырубился так основательно, что не проснулся даже от их сборов. Пусть безопасность конспиративного дома нельзя было гарантировать со стопроцентной вероятностью, Гоуст ежедневно обходил периметр в пределах нескольких километров — он мог доверить капитана безмолвному заснеженному прилеску. Пустые природные пространства всегда усмиряли Зверя и занимали Гоуста — он чувствовал себя единственным человеком в целом мире, когда смотрел на занесенные снегом поля. Словно он мог остаться в перемирии с собой на целую вечность — без обязанностей и ответственности, привязавшими его к другим людям и другим местам. Приподнимая маску на нос, Гоуст ощущает приятное покалывание от тепла, липнущего к щекам. Терпкий запах мокрой древесины заглушает обычную тоску Зверя, будто он находит дом в ощущении себя посреди нигде. Скинув верхнюю одежду прямо на пол, он не утруждает себя тем, чтобы отряхнуть снег с обуви, и оставляет следы по пути в совмещенную с гостиной, в которой спит капитан, кухню. Мокрые пятна на полу создают чувство принадлежности — у Гоуста вместе с привязанностью заново разгорается желание примерзнуть к зимнему массиву. Он мог бы остаться и наблюдать за тем, как падает новый снег, как собираются сугробы, как приходит весна — год за годом. С тихим стуком кружки или звоном ложки, с дыханием, с треском печки или тишиной за окном — Мактавиш просыпается. Держа в руке чай, Гоуст наблюдает за его дезориентированной в комфорте манерой моргать, осознавая пространство. Постепенно его лицу возвращается осмысленность, и тогда он резко переворачивается на бок, встречаясь заспанным взглядом с Гоустом. — Почему не разбудил меня? — Уже собирался. — Сколько времени? Гоуст бросает ленивый взгляд на настенные часы, батарейки для которого вытряхнули из чьего-то ПНВ. — Почти десять. — Блять. Горячий чай с химозным ягодным привкусом обжигает язык, Гоуст чуть морщится, когда наблюдает за тем, как резко Мактавиш поднимается на узком диване. У Зверя вместе с его движениями заходится сердце — уставшему омеге следует спать, а не лазать по сугробам в двадцатиградусный мороз. — Я проводил остальных. Вздернутая бровь и скептичное выражение лица Мактавиша огорчают Зверя — тот старается для его стаи так искренне, как вообще умеет. Гоуст на взгляд капитана пожимает плечами — недоверие к нему лишь следствие его репутации и прошлых дилемм. Омега должен сохранять сомнение в нем хотя бы потому, что и сам Гоуст не всегда может доверять себе. — Я больше не увижу Пугало и Озона? — Думаешь, Химия эвакуировался живым, а они — нет? — Я всех троих больше не увижу? — Принимаю благодарности. С улыбкой потягиваясь, Мактавиш закрывает глаза еще на время. Его доверие начинается там же, где и убежденность в том, что втроем Химия, Пугало и Озон будут способны убить Гоуста. Хотя капитан должен осознавать, что их не хватит — если бы Гоуст захотел, в этой глуши под снегом их тела не нашли бы даже с весной. — Химия неплохо справился со снайперской позицией, — задумчиво бормочет Мактавиш, вытягиваясь. С ростом капитана для удобного расположения диван коротковат: ноги свисают с подлокотника, хотя он остается в полусидячем положении. Его черты походят на выверенные античным скульптором фигуры теламонов — свитер кажется узким в плечах, когда он тянется, а джинсовая ткань словно должна вот-вот разойтись по швам в бедрах. Гоуст задерживает взгляд на теле Мактавиша, пока Зверь прикидывает его силовые тренировки. Мактавиш высокий для омеги — он высокий даже для мужчины, пусть и большая часть Сто сорок первой обгоняет Гоуста по росту, в превосходстве капитана было нечто особенное. Зверь воспринимал его преимущество как поражение для себя — в том соревновании, что проиграть приятнее, чем одержать победу. — Да, — Гоуст смотрит Мактавишу под ноги, чтобы не пялиться чересчур откровенно, — вполне. Для человека, который знает о том, как работать со снайперами лишь с инструкции и особенно для альфы — Химия великолепно справился. Его способности отметил даже Баал, а Гоуст не может игнорировать это несмотря на желание Зверя отвергнуть похвалу. Временами кажется, что соответствовать строгой норме Мактавиша попросту невозможно — живой огонь в груди это задевает гораздо сильнее, чем разум. Пусть по стандартам ОТГ Гоуст гораздо выше оценки «неплохо», по меркам капитана едва ли его когда-либо будет достаточно. Пока Мактавиш лениво бродит по кухне, заваривая себе кофе, Зверь позволяет себе представить, что охотничий домик в глуши — его. С призрачным запахом омеги, рокотом дровяной печи и ее жаром, неудобным диваном и парой расшатанных барных стульев без спинок. Перед тем, как устроиться рядом, капитан стягивает свитер — футболка задирается почти до самых лопаток, обнажая рассыпанные по коже родинки и шрамы — мелкие и побольше. Скульптура чужого тела завораживает — как искусство и как оружие одновременно. Мужчина, что пленит, как полубог, не может быть с Гоустом плечом к плечу добровольно, однако Зверь застывает, и тепло его удовольствия согревает. — Пугало в последнее время не отстает от Роуча, — отрешенно начинает Мактавиш, вглядываясь в свою кружку. — Ты уделяешь Сандерсону много внимания. — Так нужно. Но... — мягкая уязвимость в его взгляде обезоруживает Гоуста, — мне кажется, что временами слишком. — Поэтому ты не отвадишь от него Пугало? — «Отважу»? Как ты себе это представляешь? Подбросить ему земли с кладбища на порог комнаты? Или порычать на него? Роуч такой же, как Зеро — вот Пугало и липнет к нему. — Мне казалось, Пугало в принципе не особо привередлив. — К несчастью для него — привередливы остальные. — Так уж и все? — Если ты намекаешь, что все, кроме Озона — мы это уже обсуждали. Остывшим чай на вкус даже лучше — Гоуста окутывает непривычно уютная атмосфера после слов Мактавиша, словно это обычная для них дело — сплетничать о подчиненных. Сто сорок первая богата на занимательные кадры, а редкие откровения капитана позволяют наблюдать за ней, не соприкасаясь непосредственно с людьми. — Тебе Озон всегда докладывает, с кем трахается вне течек? Вопрос случается сам собой, не из интереса Зверя и не из вредности Гоуста. Желание поддразнить осведомленность Мактавиша — практически рефлекс. — Да, — он фыркает, — все омеги собираются раз в месяц, чтобы обсудить члены. — Тебя бы не позвали. Беззлобный смех Мактавиша веселит и Гоуста — конечно, капитан с особой внимательностью собирает разные слухи вокруг своей ОТГ даже несмотря на то, что мало кто действительно захочет стучать на сослуживцев. Даже Озон, который никак не оставит Роуча в покое, не додумался сдать его капитану — ни когда тот проспал дежурство, ни когда это повторилось. У любой стены есть уши — Гоуста редко замечают, но и не скажут при нем ничего сверх того, что не сказали бы с капитаном. Они с Мактавишем не подходят для подобных игр в шпионов — слиться с группой, конечно, не так сложно, как сойти за своих. — Да. — Мактавиш улыбается, — да, ты прав. Они никогда не зовут меня. Балаклава медленно сползает вниз по носу, и Гоуст поправляет ее легким движением, задирая обратно. Краем глаза он замечает, как капитан скользит взглядом по его профилю, задерживаясь на краю маски — там, где исчезает шрам. — Ты можешь снять ее. Никого же нет. — Я не хочу. Вместо ответа Мактавиш лишь закатывает глаза, но не настаивает — для полноты картины ему не хватает только цокнуть. По его реакции угадать мысли проще, чем Гоуст того хочет — уверенность в том, что он не снимает маску просто из принципа, отражается в каждом штрихе. В сгорбленной в разочаровании спине, в приподнятых бровях, даже в том, каким громким оказывается очередной глоток кофе — шрифт между строк сливается с основным.

***

На то, чтобы собраться, не уходит много времени: Гоуст проверяет оружие, пока Мактавиш внимательно рассматривают карту. Учитывая, что они возвращаются к первому месту высадки — в его действиях паранойи больше, чем пользы для миссии — каждый из них с закрытыми глазами дойдет обратно. Несмотря на то, что зимняя одежда лишает части мобильности, укутанный, Гоуст ощущает себя гораздо более защищенным, чем обычно. Теплые перчатки он носит поверх своих обычных, не хватает только шапки на балаклаве — сошел бы за умалишенного — больше, чем обычно. Мактавиш наблюдает за ним мельком, не шевелясь — в полном обмундировании в натопленном доме они вспотели за те пару минут, что сверялись с планом и пересматривали снаряжение еще раз, уже вместе. Ощущение, что к полуночи погода становится даже лучше — в движении мороз кажется приемлемым, а полная луна освещает путь не хуже фонаря. Хруст снега рвет тишину, но времени достаточно, чтобы добраться незамеченными несмотря на отсутствие толкового прикрытия. Сценарий простой — закончить с базой; в праздники Сто сорок первая завалена работой плана «ликвидировать» и «предотвратить» еще больше, чем обычно. С СВУ, что Мактавиш оставил в здании, салют должен получиться отменный — прикрепленный за карабин датчик приятно оттягивает Гоусту плечо на одну сторону, пусть и эфемерно. — Такое странное чувство, — Гоусту приходится говорить громче положенного, чтобы скрип от снега под ногами не слишком мешал, — слишком гладко. — Что? — Как будто что-то должно произойти. — Закрой рот, — Мактавиш шумно выдыхает — то ли устало, то ли со смехом. По ровному и неторопливому шагу Мактавиша можно сказать лишь то, что он сам подвоха не ожидает — почти. Было бы иначе — он бы не носил свое звание, не повторял скрупулезно простой план, не одергивал Гоуста. Будь здесь кто-нибудь еще — вроде твердолобого к поведению капитана Химии — его настрой бы полностью зависел от фасада. Налицо только один успешный пункт за другим: удачная зачистка, приличный дом, ранняя эвакуация — в первый день расположение омрачил снегопад, но в конце концов и он стал прикрытием, а не ловушкой. Гоуст никак не мог разглядеть искру, что делала Мактавиша идеальным солдатом — ни под лучами летнего солнца, ни в тусклом свете полной луны. В нем была одновременно и свирепость, присущая Зверю, и ярость обычного омеги; он сочетал военную выдержку и исключительное своеволие, когда дело касалось стаи. Капитан был всем тем, о чем мечтал Зверь и не мог позволить себе даже думать Гоуст — он стремился стать таким, как Мактавиш, так давно, что успел уже забыть. В то время он мог представить, что станет даже лучше — может, именно это и свело его к моменту, когда он понял, что это невозможно — быть, как капитан Мактавиш, совершенным. Они располагаются на крыше низкого здания недалеко от въезда на базу: Гоуст устанавливает снайперскую винтовку в обмотке и пытается подобрать удобную позу, пока Мактавиш устраивается рядом, держа компактный бинокль. Они проделывали это десятки раз — наблюдение давалось Гоусту легко, пока он мог вести бессмысленные разговоры вместо того, чтобы слушать биение сердца Зверя. Локти до странного болезненно упираются в шифер, будто за шершавую поверхность Гоуст цепляется голыми руками. Он не чувствует крови, сбегающей по предплечьям, но от ощущения стертой кожи отсутствие покалывания в месте, где остается лишь обнаженные кость и плоть, кажется неестественным. Настороженный взгляд Мактавиша на несколько минут пригвождает его к месту, но вместо прицела Гоуст рассматривает себя — задирает рукава куртки, забирается в один, чтобы ощупать руку — и одергивает пальцы, как от горячих углей. Ни крови, ни мяса — только горячая кожа, однако острая боль от собственных прикосновений такая, будто он рвет свежую рану ногтями. — Гоуст, — Мактавиш открыто к нему поворачивается, — давай поменяемся? Лаконичного «нет» достаточно; более нервное «ни за что», если он не сдержит мученические нотки в голосе, тоже подойдет; Мактавиша явно устроит даже грубоватое «исключено» — он просто ждет ответ. Гоуст переворачивается на спину, чтобы облегчить боль, прежде чем говорит: — Да, — он обводит взглядом пару знакомых созвездий, — давай. Гоуст садится на край крыши, свесив ноги, и наблюдает за тем, как Мактавиш снимает оружие, чтобы отрегулировать упор под свой рост. Несмотря на то, что в зимних перчатках не так удобно цеплять рычаг, он справляется легко — Зверь следит за движениями его пальцев по обклеенному белой лентой металлу так внимательно, будто на его примере должен выучить атлас прикосновений. В расслабленном состоянии у Гоуста нет ощущения, что руки ниже локтей вот-вот просто отломаются, хотя Зверь продолжает следовать за болью по привычке. Зима не жалует его — ни в метель, ни в штиль — природа ненавидит его так отчаянно, что выступает в тандеме с его естеством, чтобы напомнить о том, чей он — и в бою, и на страже. Мактавиш берется за ствол винтовки Гоуста, чтобы поставить ее на упор, и давит на крышку до щелчка. Цепляясь за магазин, он ведет ее в сторону, а затем ложиться, прицениваясь к размеру расстояния в прицеле. Зверь прощает Гоусту прошлое — лава стекает вниз от затылка по позвоночнику и укрывает, как тальма. Когда капитан упирается щекой в приклад и на несколько мгновений замирает, контролируя дыхание, его рот приоткрывается — облачко белого пара касается лица. Гоуст следит за манипуляциями Мактавиша со снайперкой так внимательно, будто на его примере должен научиться стрелять — так, чтобы прикончить врага одной пулей. Когда Гоуст плотнее хватается за край крыши, проникая пальцами в отверстие волны шифера, боль от локтей протягивается до самых запястий — голодная до рук, мучительная в своей одинокой тоске. Боясь лишний раз пошевелиться, чтобы не выдать искаженного страданием желания, он не отрывает взгляда от Мактавиша — словно так и должно быть, словно он всего лишь птица на жерди, что отчаянно впивается в поверхность когтями, чтобы не сорваться в пропасть. Уставом не предписано избегать прямого взгляда на своего капитана, потому Гоуст, как завороженный, ищет в его глазах бурное подводное течение. В сером лунном свете, в отблеске снега, в укрытом шифере. — С Новым годом, Саймон. Короткий взгляд на запотевшее стекло наручных часов — полоска светлой кожи, темные волоски на руках, родинка, которая могла Гоусту привидеться. Мактавиш улыбается ему так, будто получил подарок — или будто подарок ему вовсе не нужен. — С Новым годом, Джон. В глуши нет места празднику — они так далеко от цивилизации, что тишина нарушается лишь их дыханием. Говорят, первый снег выпал в Херефорде, но больше всего его здесь — в центре пустоты, нигде, в вакууме мечты Зверя. — Почему ты тоже не уехал к семье? — разговоры распускают узел, сплетенный из огненных жил; Гоуст мог бы задать свой вопрос даже шепотом, но он и без того не ощущает себя реальным, будто смотря на крышу со стороны — одной из звезд или забытой под слоем снега иглы лиственницы. — У нас есть работа. — Я бы мог справиться один. — Мы не работаем по одному. — Я работаю один, — мягко напоминает Гоуст — не доказывает и обороняется. Кажется, он может сломать язык о грубость, как позвоночник снежинке. — Для Шепарда — может быть, — Мактавиш чуть скашивает взгляд от прицела, — не для Сто сорок первой. Не найдя, что ответить, Гоуст кивает. — А ты? — капитан отвлекается от наблюдения, — почему не писал заявление на отпуск? Не поехал к семье? — Как бы ты справился здесь без меня? — «Господи, легко и просто», — один? — Взял бы кого-нибудь еще. — Дал бы мне в пару кого-нибудь еще. И сам поехал домой. Несмотря на беспечность высказываний, Гоуст на деле практически не работает без капитана, когда занимается Сто сорок первой. Даже в доверенной ему группе сложно избавиться от привычки лезть вперед в одиночку и выполнять работу самостоятельно, а Мактавишу ему подчиняться легко — как дышать. Может, его слушает Зверь — идет по следу воспоминаний о запахе, находит омегу из снов, вкус кожи которого не может забыть, точно чувствуя ее под языком. — Мои сестры заняты своими семьями, — легкость в голосе Мактавиша порхает в воздухе, как снег под взмахом ветра. — Не знал, что у тебя есть сестры. — Три. Старшие. — Все омеги? Мактавиш оборачивается на него, сузив глаза. — Все замужем, Гоуст. Гоуст не может сдержать улыбки. — Так ты у нас любимый младший ребенок? Быть младшим в большой семье — своего рода привилегия, однако Гоусту сложно судить — у него не было оравы родственников, а разница с Томми была слишком незначительной, чтобы он успел запомнить, какого это — быть младшим и единственным. Да и любимым он никогда не был. — Да, — Мактавиш становится тише, — они пошли рано работать, чтобы накопить на мое образование. Наши родители рано умерли. — Поэтому ты решил уйти в армию? — Не только, — он шумно выдыхает, иней на его щетине чуть оттаивает, — а ты? — Почему я пошел в армию? — Твоя семья. У тебя есть братья или сестры? Раньше он бы ответил, не задумываясь — поддерживать праздные разговоры легко, если не скупиться на выдумку. За последние четыре года подобных вопросов в свой адрес он помнит пару максимум, что уж говорить о честности. Раньше Гоуст послал Мактавиша раньше, чем услышал от него подобное, раньше Мактавиш, должно быть, и не подумал бы такое спрашивать. У Гоуста больше нет возможности говорить о том, что у него есть младший брат и даже племянник. Он мечется между трусливым «да» и лживым «нет», он хочет признаться, что никого не осталось. — Я не настаиваю, — капитан читает молчание так же хорошо, как слушает, — просто интересно. Не испытывая ни раздражения, ни злости, он принимает беспечное любопытство за повод — пусть Зверь и убеждает его в том, что интерес капитана искренний и не вызван скукой. Гоуст сомневается, что Мактавишу на самом деле есть дело до его души — особенно, когда это не касается службы. — Меняй позицию. Подчиняться Мактавишу легче, чем думать о нем — Гоуст послушно ложиться, опираясь на локти с биноклем в руках — ни одного укола боли не преследует его. Должно быть, Зверь просто держит его в тонусе, когда ощущает, что есть вероятность, что он потеряет бдительность, расслабившись. Время далеко переваливает за двенадцать, Новый год Гоуст встречает точно так же, как провел старый. Компания капитана разбавляет рутину заданий — между смертями, кровью, Зверем, чувством дезориентации и потерянности Мактавиш лучше, чем катарсис. Скорее как зима в пустыне и песок, заметенный снегом, о которых Гоуст когда-то мечтал — сквозь кошмары, через реальность, в беспамятстве и в сознании. Может Зверь — это его искупление, а Мактавиш — и надзиратель, и палач, и мессия. Может и не имеет значения, что им движет — пустое внимание или нечто иное. Честность будет похоронена так глубоко внутри Гоуста, что Зверю придется разорвать его грудь, чтобы преподнести ее — снова. Она не должна быть распята на всеобщем обозрении, память принадлежит ему одному — делить могилу с любым, кто о ней спросит, уже бессмысленно, но... Гоуст хорошо помнит время, когда он, как и Мактавиш, был уверен в том, что всегда есть вещи гораздо более важные, чем семья — помнит лучше, чем семью. Вина стирает память, как бы Зверь не старался удержать ее в зубах, как бы не вырывал ее — болью и скорбью. — Так почему ты не поехал домой? — У них дети, у меня работа. Я не хочу приносить работу домой, но все равно сделаю это. Гоуст знает, какого это — ошибиться единственный раз в жизни, но так обстоятельно, чтобы она оборвалась — и не только его. Капитан прав, а из могилы невозможно подняться... — У меня был младший брат. Гоуста омывает бесконечность — замирает дрожь Зверя, замолкает шепот тишины, что отдавался в голове шипением. Мактавиш всматривается в него так внимательно, будто видит сквозь — может вытащить из тела Зверя, достать из груди сердце, выкачать кровь, как слезы. Гоуст ощущает себя безвольной овцой, что будет идти на голос хозяина — даже с зубами Зверя он остается тем беспомощным ягненком, что боится гладкой чешуи змеи и твердого панциря скорпиона, что ненавидит отца и Робу за то, что они продолжают преследовать его даже из-под земли. Будто не он пробился на свободу, будто из гроба выползли, чтобы сделать вдох, они, а не Гоуст. Будто его не существует вовсе, будто... — Гоуст, — капитан кивает вперед, не отрываясь от прицела, и только тогда Гоуст замечает свет фар вдалеке. Может, не имеет значения, что он, пока служит голосу Мактавиша.