Равенства нет: Линия льда

Прошло два года. Питер стал для них привычным: дождь сменялся солнцем, улицы пахли хлебом и сыростью, а ветер с Невы приносил то холод, то долгожданную свежесть. Они успели привыкнуть к этому городу, к его шуму и ветрам, к ранним подъёмам и поздним возвращениям. Юра вырос. Он стал сильнее не только телом, но и духом. Его фигурное катание больше не было просто движением по льду. Он жил на льду. Каждое утро он вставал в шесть и мчался на каток, пока Питер ещё сонно зевал под утренними фонарями. Ольга Сергеевна не ошиблась, выбрав его. Но и спуска не давала никогда. Даже когда он с треском падал на лёд, сбивая локти в кровь, даже когда стоял, сжав зубы от боли в ноге, она смотрела спокойно и говорила: — Встал и поехал. Ты же хотел в сборную. В первый год он с трудом выбил третье место на Кубке России среди юниоров. Соперники оказались как будто с другой планеты — выносливее, увереннее. Юра возвращался после турниров с дрожью в коленях, с желанием завыть от усталости и злости на самого себя, но глаза его всё также были полны решимости не отступать. За два года Юра успел увидеть Россию по кусочкам льда. В Новосибирске воздух был таким холодным, что щёки сразу розовели, а город встречал его утренней тишиной улиц, когда он шёл с коньками в руке к дворцу. Казань запомнилась ветром у реки и мягким светом фонарей в тумане, когда они с ребятами после тренировок шли за горячим чаем. Москва шумела катками и людьми, здесь всегда кто-то спешил, а он учился не теряться в толпе и сосредотачиваться на своём старте. Екатеринбург встречал сыростью воздуха и рассветами, когда город ещё спал, а он уже шагал к арене, чувствуя, как сердце колотится в груди от предвкушения. Он выступал, ошибался, поднимался, откатывал программы чисто, с красными щеками выходя со льда. И каждый раз, даже когда было тяжело, возвращался, потому что понял: здесь он чувствует, что живёт. После прокатов родители почти всегда звонили. Они не пропускали ни одного его выступления по телевизору, даже если трансляция шла поздно вечером или утром, когда нужно было спешить на работу. Мама держала телефон в руках, не отводя глаз от экрана, иногда прикрывая рот ладонью, когда он заходил на прыжок, а папа сидел рядом, не показывая волнения, но сжимая кулаки на коленях, словно мог своей силой помочь ему удержаться на приземлении. Они болели за него так, словно Юра мог их услышать, даже если находился в другом городе, в другом часовом поясе, вдыхая запах холодного льда и металла, когда коньки звенели о пол в ожидании старта. После проката, уже в раздевалке, когда тряслись руки, а в голове ещё звучала музыка программы, Юра смотрел на экран телефона, где мигал входящий вызов «Мама». Он проводил пальцем по экрану и подносил телефон к уху, всё ещё чувствуя дрожь в коленях. — Сыночек, это было так красиво… — всхлипывала мама, пытаясь говорить ровно, но голос срывался. На заднем фоне слышался папин голос, глухой, но уверенный: — Ты молодец. Мы гордимся тобой, слышишь? Гордимся.

***

Данила тоже двигался вперёд. Он тренировался в бассейне так же упорно, как Юра на льду. Утренний запах хлорки въедался в волосы, плечи крепли от постоянных заплывов, а руки жили своей отдельной болью. Он ездил на соревнования по плаванию в разные города, волновался перед стартом, стоя на бортике, пока сердце гулко билось в груди. Иногда проигрывал, иногда выкладывался до последнего вздоха и забирал призовые места. А в тот день, когда он финишировал первым, хлопнув ладонью по воде, Юра, сидя в автобусе после тренировки, смотрел трансляцию и улыбался, глядя, как его парень рвёт воду и побеждает. После одного из таких соревнований, где он взял второе место, Данила вернулся домой, закинул сумку в угол, кинул медаль на стол и, криво усмехнувшись, сказал: — Ну, теперь у нас с тобой коллекция. Юра рассмеялся, подошёл и, дернув его за ворот кофты, прижал к себе, шепнув с улыбкой: — Ты красавчик. Иди сюда, — и притянул его для жаркого поцелуя. Долго удерживать инициативу в своих руках он не смог. Данила крепко подхватил его под бёдра, пальцы ласково скользнули по упругой коже, и, не прерывая поцелуя, понёс Юру в сторону кровати. Жизнь шла быстро. Виделись они днём редко: Юра пропадал на льду или за учебниками, Данила — в бассейне или на парах. Вечерами старались быть вместе, если, конечно, не валились без сил на кровать, засыпая ещё в одежде. По выходным, если не было стартов, они выбирались на Неву, гуляли под дождём, смеялись. Но не всё было так гладко. После первого серьёзного выступления, когда определили шестёрку финалистов, жизнь Юры изменилась. Он подружился со своими соперниками — странное слово для тех, кто готов выложиться на льду до последней капли сил ради медали. Но за пределами льда они понимали друг друга, как никто другой. Никита из Москвы был выносливым и жёстким в катании, но улыбался так, что невозможно было злиться, даже если он обходил по баллам. На том старте он занял четвёртое место, упав после прыжка, и, когда объявили результаты, подлетел к Юре и хлопнул по плечу: — Ну, Питер, держись, в следующий раз я тебя уделаю. Дима из Тулы, занявший шестое место, оказался тем, кто умел поднять настроение, даже если катание шло наперекосяк. — Зато я в шестерке! — сказал он, гордо вскинув руки, как победитель, когда все шли переодеваться. — Шестое место тоже место, — ухмыльнулся Никита. Паша из Екатеринбурга, который взял первое место, был спокойным и собранным. Он почти не разговаривал, но когда говорил, его слушали. Юра, сняв коньки после проката, хлопнул Пашу по плечу: — Ты нечто, Паш, честно. — Спасибо, — просто ответил он, кивая, и допил воду из бутылки. Были ещё Слава из Казани и Костя из Новосибирска, занявшие второе и пятое места. Слава был энергичным, светловолосым, с лёгкой ухмылкой и добрым взглядом, всегда готовым подставить плечо и подбодрить, даже если сам только что упал. — Ну хоть я не один падал сегодня, да, Юр? — сказал он, когда они стояли в раздевалке. Юра фыркнул: — Считай, мы просто провели краш-тест льда. Костя был младше их всех, ему только исполнилось шестнадцать, но он катался с такой отчаянной решимостью, что все понимали — через пару лет он станет серьёзным соперником. Он сидел в раздевалке, рассматривая список, и сказал тихо: — Я догоню вас всех, вот увидите. — Мы ждём, Костя, — ответил Юра, кивая ему. Они все стали командой вне льда. Юра, Никита и Дима были главными заводилами: выбирали кафе после прокатов, спорили, куда пойти погулять, устраивали «разбор полётов» с телефонами и смехом. — Только не в шаурмечную, Никит, я тебя умоляю, — кривился Юра, когда тот в очередной раз предлагал. — Там норм, просто ты не разбираешься, — отбивался Никита. Паша сидел рядом, ел спагетти и спокойно слушал их, иногда кидая короткое «угу» или «ясно», но при этом не выглядел отстранённым. Слава поддакивал и хохотал, а Костя молча улыбался, глядя на них с искренним восторгом. Но стоило им вновь ступить на лёд, как они снова становились соперниками. Никто не хотел уступать, и каждый выходил выкладываться по полной. Но когда кто-то падал, сердце щемило у всех. Они могли спорить, шутить, отправлять друг другу видео прыжков, обсуждать, у кого музыка лучше, и вместе смеяться над неудачными кадрами после тренировки. Юра улыбался, когда читал их сообщения, мог залипнуть, отвечая, и сам не замечал, как проходит время. И вот тогда началось. Данила начал ревновать. Жёстко. Он замечал, как Юра сидит в телефоне, улыбается, переписывается. — Кто тебя там так развлекает? — однажды бросил он, когда Юра сидел на кухне. — Да с Никитой и Димой. Видео глянули, говорят, заход у меня «шедевр», — отмахнулся Юра. — Отлично просто, — раздражённо сказал Данил, выходя из кухни. Юра замер, моргнул несколько раз, словно не сразу понял, что только что произошло. В груди неприятно кольнуло, а воздух в кухне вдруг стал тяжёлым. Кульминацией стала встреча в Питере. Очередной этап Кубка России проходил в их городе, и вся их шестёрка снова собралась. В этот раз Данила пришёл смотреть Юру с трибун. Сидел, слегка подавшись вперёд, локти на коленях, взгляд не отрывался от льда, пока Юра катал программу. Когда Юра сделал чистый каскад, Данила сжал кулаки, уголки губ дрогнули в довольной улыбке. Он чувствовал, как внутри приятно щёлкнуло от гордости, когда судьи озвучили баллы. После прокатов Юра собрал ребят показать город, и Данил пошёл с ними. Он сводил их туда, где сам любил гулять, показал город и главные достопримечательности. Ребята шутили, смеялись, делали фото на память. Потом они пошли в кафе, чтобы отметить прокаты. Дима шутил, Никита спорил про музыку для программы, Слава что-то показывал на телефоне, Костя слушал, кивая, а Паша молча ел свой салат, но ухмылялся. Юра сидел рядом с Данилой, и всё шло хорошо, пока он не заметил, как Никита слишком часто наклоняется к Юре, касается его руки, смеётся, что-то показывает в телефоне, и Юра тоже улыбается в ответ. И вечером дома возникла ссора. — Весело было, да? — сказал Данила, вешая куртку, не глядя на Юру. — Ты о чём вообще? — Юра поднял брови, кинув сумку на диван. — Ты с ним весь вечер лыбился, — коротко сказал Данила, проходя на кухню. — Да Никита просто видосы показывал, — отмахнулся Юра, разуваясь. — Ну да, видосы, — фыркнул Данила, наливая воду в чайник. — Аж светился весь. Юра вздохнул, облокотившись о дверной косяк: — Ты серьёзно сейчас? Он друг, Дань. Всё. Даня поставил кружку на стол, шумно, глядя мимо Юры: — А когда ты в другом городе, он тоже «друг»? Ты мне скажи, что у вас там происходит, пока я тут. Юра выпрямился, взгляд стал колючим: — Ты офигел? — голос был низким, срывающимся от злости. — Ты реально думаешь, что я тебе изменяю, да? Данил отвернулся, сжал кулаки, плечи поднялись: — Я просто... — он не договорил, вдохнул. — Не знаю. — Да пошёл ты, — резко сказал Юра, скинул куртку на стул и прошёл в комнату. Тишина повисла. Чайник закипал, скрипел старый пол, капала вода в раковине. Даня стоял, чувствуя, как злость внутри сменяется страхом. Он провёл рукой по лицу, шумно выдохнул и пошёл за ним. Юра стоял у окна, смотрел в тёмный Питер, ладони в кулаках, дыхание шумное. — Юр... — тихо позвал он, но тот не повернулся. — Никогда... — голос Юры дрогнул, но был твёрдым. — Никогда даже не думал тебя предавать. Он обернулся, и в глазах был не страх, а злость и обида. Данил вдохнул, сделал шаг, взял его за плечо: — Прости. Юра не ответил, только дышал тяжело, глядя ему в глаза. Даня поднял руку, провёл пальцами по шее, по челюсти Юры, приблизился: — Прости, слышишь? Я дурак. Юра дёрнул подбородком, будто хотел сказать что-то резкое, но тот уже наклонился и поцеловал его, крепко, жадно, будто гасил этим поцелуем страх, что потеряет его. Юра хотел оттолкнуть, но руки сами сжали его футболку, притянули ближе. Поцелуй стал глубже, горячее. Рука ловко провела ладонью по спине, сжала сильнее, пальцы нашли знакомые линии на теле. Он чувствовал, как Юра всё ещё злится, но и как тело поддаётся, как дыхание сбивается. Он знал, как распалить в Юре страсть, даже после ссоры. Они упали на кровать, сбивая дыхание друг другу, вцепившись руками в плечи и ткань футболки, которая быстро слетела на пол. Ладони скользили по горячей коже, обхватывали шею, проводили по ключицам, цеплялись за пояс штанов, которые тоже вскоре оказались сброшены в спешке. Юра стиснул ладонями его плечи, будто хотел оттолкнуть, но в глазах уже не было злости, лишь упрямая, сбивающая с ног страсть. Данил провёл рукой по его щеке, прижимаясь лбом к его лбу, снова поцеловал — глубже, настойчивее, так, что воздух между ними раскалился. Руки его скользнули по спине, ладони грубее, чем обычно, сжимали, притягивали ближе, оставляя жар в местах касания. Дыхание сбивалось, тело откликалось, даже когда Юра пытался отвернуться, чтобы передохнуть, его подбородок ловили ладонью, заставляя посмотреть в глаза. — Смотри на меня, — хрипло сказал он, прежде чем снова коснуться губами. Мысль о том, что кто-то другой может смотреть на него так же, как он, сносило «крышу». От этого внутри поднималась горячая волна, и касания становились чуть жёстче, хватка на талии крепче, поцелуи — глубже, требовательнее. Он прижимался ближе, чувствовал, как под ним дёргается тело, как напряжённо перехватывается дыхание, когда ладони скользили по талии и бёдрам, когда губы касались шеи и груди, оставляя короткие тёплые следы. Юра прикусывал губу, пытаясь сдержать тихие звуки, но они всё равно вырывались, особенно когда рука Данила легла на его бедро, а палец медленно, но уверенно вошёл, вызывая резкий вздох и горячее покалывание под кожей. Боль быстро сменялась вспышками наслаждения, когда пальцы находили нужный угол, и Юра сам начинал двигаться навстречу, впуская глубже. Когда Данил, уже не в силах сдерживаться, вынул пальцы, Юра вздрогнул, почувствовав внезапную пустоту, и шумно вдохнул. Данила направил свой член, одной рукой придерживая Юру за бедро, другой ведя себя, ловя нужный угол. Он задержал дыхание, внимательно наблюдая, как головка медленно, осторожно входит в узкое, тёплое пространство, словно растворяясь в нём. Юра запрокинул голову, губы его приоткрылись, дыхание сбилось, и короткий, сдавленный стон сорвался с его губ, когда Данила начал входить глубже, растягивая, заполняя, оставляя внутри горячее, обжигающее ощущение, от которого перехватывало дыхание. Пальцы Юры вцепились в простыню, а дрожащие ноги невольно раздвинулись шире, принимая его полностью, впуская и удерживая. Тяжело дыша, Даня на миг замер, чувствуя, как Юра сжимает его внутри, как это тепло и теснота обволакивают, не отпуская, будто просят остаться. Он наклонился, прижимаясь губами к коже на шее Юры, оставляя быстрый, горячий поцелуй, прежде чем выпрямиться, перекинуть его ноги себе на плечи, чтобы удобнее держать, и начать двигаться. Сначала он сделал пару медленных, глубоких толчков, каждый раз с замиранием наблюдая, как он исчезает внутри, как Юра выгибается навстречу, издаёт приглушённые, дрожащие звуки, то хватается за его руки, то снова отпускает, не зная, куда себя деть от этого нахлынувшего жара. Эти медленные движения были осторожными, почти трепетными, но в них уже чувствовалась жадность, этот голод по нему, по ощущению, когда всё сжимается вокруг одного единственного тепла. А потом движения стали быстрее, резче, порывистыми, срывающими дыхание. Воздух вокруг дрожал, заполняясь приглушёнными стонами, горячим дыханием, скрипом кровати, запахом их тел. Юра успевал только хватать ртом воздух, цепляться за плечи Данилы, а в какой-то момент, сдерживая всхлип, положил ладонь ему на щеку, взглядом прося сбавить темп. Даня лишь коротко поцеловал его пальцы и опустился к его губам, целуя мягко, но по-прежнему глубоко. Когда всё закончилось, они остались лежать рядом, тяжело дыша, сквозь пульсацию в висках и жар, не разжимая объятий. Данила провёл пальцами по ключице Юры, медленно. — Прости ещё раз, — сказал он, на этот раз тише, но взгляд был твёрдым. Юра выдохнул, не глядя в глаза, только кивнул, позволяя руке остаться на своей талии. Они лежали в тишине, Питер за окном шумел редкими машинами, а они молчали, каждый по-своему переваривая всё, что произошло за этот вечер. И так всё продолжалось. Данил клялся, что больше не будет ревновать, обещал держать себя в руках. Но стоило Юре задержаться после катка или ответить утром на звонок кого-то из «шестёрки», обсуждая тренировки, как у него внутри снова закипало. Заканчивалось всё одинаково: короткие, колкие фразы, тяжёлые взгляды, тишина, от которой звенели уши. А потом — рывок за руку, резкий поцелуй, горячее «иди сюда», и всё растворялось в их касаниях. Юра злился. Он не понимал, что ещё нужно сделать, чтобы прекратить эти стычки, чтобы Даня наконец понял: он выбрал его. Каждый раз, когда в голосе Данилы звучала ревность, внутри что-то холодело, оставляя неприятный осадок. Ему не нравилось это чувство, не нравилось, что тот, кому он доверял больше всех, сам не доверял ему. И хоть ругань чаще всего кончалась сексом, но сама причина, которая снова и снова вела их к этому, медленно грызла изнутри.