Равенства нет: Линия льда

Вечер выдался тяжёлым. Юра всю дорогу домой ехал с выключенным телефоном. Он даже не хотел видеть количество непрочитанных сообщений и пропущенных вызовов. В груди всё ещё горело, сжималось от вчерашнего. Когда он вошёл в квартиру, в коридоре было темно. Данил сидел в гостиной, и, услышав щелчок замка, тут же вскочил с дивана. — Юра! — он буквально подлетел к нему, хватая за плечи. — Юра, я… прости. Пожалуйста. За вчера. Я не знаю, что на меня нашло. Я… я так не хотел. Прости меня, слышишь? — его голос дрожал, он пытался заглянуть Юре в глаза, но Юра смотрел куда-то в сторону, молча стягивая кроссовки. — Ты не отвечал весь день, — с болью выдохнул Даня, сжимая его плечи сильнее. — Я с ума сходил. — Я был занят, — коротко ответил Юра и прошёл на кухню. Бросил сумку у стола, открыл холодильник, но тут же закрыл. Аппетита не было совсем. Даня последовал за ним: — Юра, ну поговори со мной, пожалуйста… Юра опёрся руками о столешницу, глубоко вдохнул и выдохнул. — Мне сегодня тренер сделала предложение, — тихо начал он, глядя в пол. — Вернее, передала. Шоу «Лёд на грани». Контракт на лето. Деньги хорошие, гастроли по России и за границу. Данил замер, пытаясь уловить его взгляд. — И?.. Ты согласился? Юра медленно покачал головой. — Нет. Я отказался. — Его голос дрогнул. — Я попросил тренера дать мне отдых. Небольшой. Без льда, без давления, без всего этого… Мне нужно съездить домой. К родителям. Просто… прийти в себя после всего. Он наконец посмотрел на Даню. В его глазах не было злости. Только усталость и опустошённость. — А со мной это обсудить ты тоже не можешь? Ты сам всё решил?! — переспросил он, его голос стал резким. Юра медленно поднял взгляд. В глазах его стояла пустота. — А что бы изменилось? Ты снова начал бы ревновать, запрещать, злиться… — он выдохнул, прикрыв глаза. — Ты вообще слышишь себя? Слышишь, каким ты становишься? — Я просто люблю тебя, понимаешь?! — Данил повысил голос, подходя ближе. — Я не хочу тебя ни с кем делить! — Делить?! — Юра горько усмехнулся. — Ты ведёшь себя так, будто я вещь, которую можно забрать и спрятать. А я не вещь, Дань. Я человек. И мне тяжело… очень тяжело вот так, когда каждое моё движение, каждый взгляд — под твоим контролем. Данил смотрел на него, дыша тяжело, губы дрожали от злости и обиды. Он шагнул вперёд, грубо обхватил Юру за талию, пытаясь поцеловать, но Юра резко оттолкнул его, так что тот отпрянул. — Не надо… — голос Юры сорвался, но он тут же собрался. — Не делай этого. Не пытайся снова решить всё сексом. Это не выход. Мне нужно понять, кто я для тебя. А тебе… тебе нужно решить, кто я для тебя: человек, которого ты любишь, или трофей, которым хочешь обладать. В комнате воцарилась тишина. Только их сбивчивое дыхание заполняло пространство между ними. Юра сжал кулаки, поднял взгляд и чуть тише добавил: — Я уеду домой на время. Ты останешься тут. Подумай. Пока я там, у тебя будет время. Реши… Потому что дальше так нельзя. Он прошёл мимо него в спальню, даже не оглянувшись. А Даня остался стоять в кухне, сжав кулаки, глядя в одну точку, и не знал, что с этим делать.

***

Утро было серым и сырым. Мелкий дождь барабанил по подоконнику, когда Юра открыл глаза. Он лежал несколько минут, глядя в потолок, ощущая тяжесть в груди. Потом медленно поднялся, накинул худи и вышел в кухню. Данил сидел за столом, сгорбившись, обхватив голову руками. Услышав шаги, он поднял глаза. Красные, усталые, с тенью бессонной ночи. Юра молча подошёл к чайнику, налил себе воды и сделал пару глотков. Горячая жидкость обожгла горло, но это хотя бы заставило его почувствовать себя живым. Он вернулся в комнату, достал из шкафа небольшой чемодан и начал складывать вещи: пару джинсов, худи, футболки, носки, зарядку, паспорт. Всё это время Данил стоял в дверях, опершись плечом о косяк. Молчал. Только смотрел. — Я провожу тебя до вокзала, — наконец сказал он хрипло. — Не надо, — отозвался Юра, застёгивая молнию на чемодане. — Я сам. — Пожалуйста, Юр… — Данила подошёл ближе. Его рука легла на плечо Юры, но тот только отстранился. — Не надо, Дань, — устало повторил он. — Мне правда… лучше одному. Они вышли вместе. На улице пахло мокрым асфальтом и листвой. Двор был пуст, только у соседнего подъезда старушка выгуливала маленькую рыжую собаку. Юра подтянул капюшон на голову, чтобы дождь не попадал в глаза. На остановке он стоял молча, держа чемодан перед собой. Данил рядом, сгорбленный, будто боялся развалиться, если выпрямится. Когда подъехал автобус, Юра поднял глаза. — Напиши, когда приедешь, ладно? — тихо сказал Даня. — Хорошо, — так же тихо ответил Юра. Его голос был ровным, без эмоций. Он поднялся в автобус, нашёл свободное место у окна и сел, прижав чемодан к ногам. Данил остался стоять на остановке. Юра смотрел на него через запотевшее стекло – промокший капюшон, опущенные плечи, пустой взгляд. Когда автобус тронулся, Юра откинулся на спинку сиденья, глядя в серое утро за окном. В груди стояла ноющая тяжесть. Мысли путались, сбивались, снова возвращались к одному: "Что нам делать дальше?.. Как нам быть? Смогу ли я простить? Сможет ли он измениться?.." Он закрыл глаза, прислонившись лбом к прохладному стеклу. Дождь за окном лил без остановки, будто смывая остатки той боли, что скапливалась в нём все последние месяцы. В вагоне было тепло, пахло металлом, пылью и чьим-то парфюмом. Юра устроился у окна, достал наушники, но музыку так и не включил. Он просто смотрел на размытую дождём картинку за стеклом – серое небо, поля, небольшие станции с облупленными вывесками. Мысли путались. Не давая покоя, снова и снова возвращали его в тот день, когда всё только начиналось. Как они с Даней, стояли на перроне их города, а родители провожали их в Петербург. Тогда им казалось, что весь мир открыт перед ними. Что теперь, когда они наконец уезжают в большой город, смогут жить вместе, просыпаться вдвоём, засыпать, ощущая дыхание друг друга рядом. Быть вместе без страхов, без скрытности, без чужих взглядов. Юра улыбнулся сквозь горечь, глядя в серое окно. Как же они были счастливы тогда… Никогда и подумать не мог, что у них может быть такая проблема. Что вообще возможны такие ссоры. Такая ревность. Такая… грубость. Хотя если задуматься, ревность Данилы появилась именно тогда, когда они начали жить вместе. Сначала мелкие, потом начались бытовые ссоры. И эти ссоры почему-то всегда заканчивались одинаково – примирением в постели, где Даня был сильнее, где не нужно было говорить, только чувствовать. Юра сжал край сиденья пальцами. Неужели через это проходят все влюблённые? Неужели у всех любовь превращается в что-то такое… больное и рвущее изнутри? Или это только у них? Почему они не могут просто быть счастливыми, как раньше? И смогут ли они это преодолеть? Сможет ли он снова смотреть на Даню так же, как тогда, на перроне, когда им казалось, что вся жизнь впереди, полная света и свободы?.. Поезд резко дёрнулся, тронувшись со станции. Юра оторвался от своих мыслей, моргнул, глядя на уходящий вдаль перрон. Сердце в груди сжалось, как тогда, когда он уезжал впервые, только теперь вместо радости в нём была тяжёлая, липкая тревога. Юра вышел с поезда и сразу вдохнул прохладный, знакомый воздух. Сердце защемило от воспоминаний – каждый поворот дороги, каждая трещинка на асфальте были родными, впитавшими в себя его детство. Он быстро прошёл через вокзал, спустился по длинному эскалатору в метро. Было утро выходного, людей было немного – кто-то с чемоданами, кто-то с детьми за руку, кто-то сонно слушал музыку в наушниках. Юра устроился у окна, положив сумку на колени, и смотрел, как за стеклом мелькают станции, серые стены тоннеля, свет рекламы на платформах. Сердце стучало ровно, спокойно. Всё вокруг казалось до боли знакомым, даже запах холодного железа и пыли был родным. Пересев на автобус, он снова устроился у окна, наблюдая, как город оживает: открываются кофейни, люди выводят собак, подростки с рюкзаками спешат на тренировки или занятия. Дома с облупившейся краской, новые высотки, лавочки у подъездов, где старики уже обсуждали новости. Он проезжал знакомые магазины, аптеки, детскую площадку, на которой когда-то сам катался на горке. Было чувство, будто он вернулся в старый фильм о своей жизни. Он шёл к дому с тяжёлой сумкой в руке, но почти не чувствовал веса. Был выходной, родители наверняка были дома, но он не стал им ничего говорить. Хотел сделать сюрприз. Хотел просто войти и увидеть их лица без всяких ожиданий и подготовленных фраз. Подходя к двору, взгляд сам собой скользнул в сторону старой парковки. Той самой, где раньше всегда стояла машина Жени. И внутри что-то больно ухнуло. Словно короткий удар в солнечное сплетение. Перед глазами тут же встал тот их последний вечер, именно на этой парковке, когда Женя держал его за руку и смотрел так, будто хотел сказать нечто важное. Тогда Юра не понимал, что именно он собирался сказать… а теперь знал. И от этого знание резануло вдвойне сильнее. Он сжал рукоятку сумки так сильно, что побелели пальцы, и отвернулся от парковки, заставляя себя идти дальше. Проходя к подъезду, снова вспомнил, как Женя тогда поднял его на руки, когда он ещё ходил на костылях, и донёс прямо до квартиры, как хрупкую драгоценность. Сердце болезненно сжалось. Казалось, здесь, в этом дворе, на этих ступеньках, на площадке, в каждом сантиметре воздуха – жило его прошлое, хранились воспоминания и о Жене, и о Даниле. Боль одна накатывала на другую, смешивалась в тяжёлую вязкую массу, от которой хотелось сбежать. Но когда он поднялся на свой этаж, то резко выдохнул и отогнал все мысли. “Хватит. Не сейчас. Я дома. Я с родными. Не нужно их волновать.” Он позвонил в дверь. Сердце забилось чаще, как перед стартом проката. Послышались знакомые шаги за дверью, щелчок замка и перед ним показалась мама. Несколько секунд она смотрела на него, будто не веря, что видит. А потом её лицо озарила такая тёплая, родная улыбка, что внутри у Юры всё растаяло. — Юрочка… — её голос дрогнул, и в глазах заблестели слёзы радости. — Сыночек… приехал… Господи… Она тут же притянула его к себе, обняла крепко, уткнувшись лицом ему в плечо. Её руки дрожали, но в этом было столько нежности и любви, что Юра, впервые за долгое время, почувствовал себя маленьким мальчиком, которому ничего не страшно в этом мире.