между дождем и тишиной

      Гостевая комната была обычной: широкая кровать с деревянным изголовьем, пара кресел, плотные шторы, низкий комод. Влажный воздух просачивался сквозь щели в рамах, и в комнате пахло дождем и чем-то мыльным — то ли средством для уборки, то ли свежим бельем. Всё здесь дышало чужим, временным. Такими и были ночи Лукиана в этом доме.              Он сидел в кресле, не снимая рубашку, но расстегнув манжеты. Один рукав был закатан, другой — нет, как будто он начал раздеваться и передумал. На коленях — тонкая книга, захваченная им из кабинета Уилла, но так и не раскрытая.              Дождь за окнами продолжал лить с равномерной монотонностью. Комната казалась отрезанной от всего дома, от остальных спален, от голосов. Уильям давно ушел спать: он порой ложился рано, особенно если Гедеон капризничал. Лукиан даже завидовал ему немного — к собственным детям он по ночам не ходил, слуги никогда не беспокоили его их капризами, а стоило ему самому заглянуть в их спальни — и Паулина, и Паскаль мирно спали.              Когда дверь открылась, Лукиан не поднял головы сразу. Он знал, кто это. Никто другой не пришел бы без предупреждения и без стука, еще и в такое время. Эзари вошел спокойно, словно к себе, двигаясь неспешно и плавно.              — Ты не спишь, — сказал он, закрывая за собой дверь.              Лукиан отложил книгу в сторону и посмотрел на него, не вставая.              — Ливень все еще не закончился. Не могу уснуть.              — Мог бы и сказать, что ждал меня, — Эзари прошел через комнату, встал у окна. Шторы были плотно задвинуты, но он чуть отдернул их, будто хотел убедиться, что там действительно идет дождь.              — Ты вообще когда-нибудь просишь разрешения войти? — спросил Лукиан, глядя на него с интересом. Голос у него был уставшим, но не резким.              — А тебе было бы легче, если бы я постучал? — Эзари обернулся, прислонился спиной к подоконнику, скрестив руки. Его голос звучал почти лениво — без вызова, без защиты. Просто спокойно. — Хочешь, чтобы я ушел?              Лукиан посмотрел на него внимательно, ища в вопросе подвох, но не нашел в лице Эзари ничего, кроме теплой насмешки.              — Ты не должен быть здесь.              — И ты тоже, если уж на то пошло. В доме друга, без охраны, ночью, в гостевой. Прямо нарушение всех протоколов безопасности.              Эзари подошел ближе, опустился на подлокотник кресла, не глядя на Лукиана.              — Уильям думает, что ты спишь, — сказал он, легко и буднично опуская «господин» перед именем хозяина дома. — Думает, что ты смертельно устаешь от своих обязанностей.              — Я действительно устаю.              — Но не от этого дома. Скажи мне, ты так скучаешь по своему другу или по мне, что стал приезжать вдвое чаще?              Лукиан тихо выдохнул.       Эзари говорил с ним свободно, просто как с равным человеком. Это было нечасто теперь в жизни Лукиана, слишком нечасто, чтобы он не наслаждался такими простыми разговорами.              — Мне не с кем быть честным, — сказал Лукиан. — Даже с самим собой. Но ты всегда выводишь меня на откровенность.              — Потому что ты боишься, что честность — это слабость?              — Потому что честность требует, чтобы я был кем-то, кроме Императора.              — А ты можешь быть кем-то еще?              — Не знаю. Я пытаюсь.              — Иногда выходит, — Эзари чуть наклонился к нему. Не для того чтобы приблизиться, а чтобы говорить тише, и шепот его пробежался по спине Лукиана мурашками. — Иногда ты просто человек. Усталый. Сложный. Глупый. Живой.              И снова — тишина. Только дождь, слабый свет ночной лампы и два человека в комнате, в которой их не должно было быть.              — Я не жду от тебя ничего, Лука, — сказал Эзари. — Не жду признаний. Не жду решений. Я просто не против быть рядом, пока ты готов мне это позволить.              Он положил руку на подлокотник, рядом с ладонью Лукиана. Их пальцы почти соприкоснулись, и в этом «почти» было больше, чем в любых объятиях.              — У тебя волосы пахнут лавандой, — тихо сказал Лукиан, — Очень приятно.              — Это мыло из хозяйственного магазина. Не ищи во мне поэзию, Лука, — Эзари засмеялся тихо, тряхнул волосами, и несколько прядей упали на его лицо.              — Я не ищу. Я давно ее нашел, — Лукиан потянулся, чтобы поправить ему волосы, заправил непослушный локон за ухо, на секунду задержавшись пальцами на нем, обводя кромку ушной раковины нежно.              Эзари чуть улыбнулся.              — Все, что между нами, — случайность, не более. Но я не жалею. Ты — редкий человек, который видит тоже человека, глядя на полукровку.              — Я вижу тебя.              — И этого иногда достаточно. Мне — точно да.              Он встал, отступил к стене, облокотился на нее, скрестив руки на груди. Лукиан проводил его взглядом.              — Ты каждый раз говоришь так, как будто между нами ничего особенного не происходит.              — А что между нами происходит? — Эзари снова посмотрел на него — прямо, с тем выражением лица, которое раздражает всех, кто не умеет проигрывать: легким, насмешливым, будто он уже знает, что услышит в ответ. — Мне вот кажется, что ты сам не очень в курсе.              — Я просто… — Лукиан повел плечами, будто стряхивая с них груз ответственности. — Я не знаю, как это назвать. Не хочу портить романтику, называя тебя любовником или фаворитом. Это звучит ужасно.              — Так и не называй, — отмахнулся Эзари. Он присел на край кровати. — Знаешь, не все в жизни нуждается в формулировке. Иногда это просто… дождь, ночь и немного тепла. И ты — не один.              Лукиан посмотрел на него испытующе.              — Ты никогда не злишься. Не ревнуешь.              — А смысл? — Эзари пожал плечами. — У тебя есть твоя жизнь. У меня — своя. Мы где-то пересекаемся. Это нормально.              — И много с кем ты так пересекаешься? — в голосе Лукиана прозвучало нежеланное ему самому напряжение.              — Кто знает, мой Император, — Эзари лукаво улыбнулся, дразня его титулом, словно не знал, как сильно это выводит Лукиана из себя.              — Эзари, — в голосе Лукиана прорезалась сталь. — Перестань. Не сейчас.              — Хорошо, — небрежно отозвался тот. — Мой дорогой Лука.              Лукиан смягчился, сел рядом с ним.              — Ты же изводишь меня. Скажи мне, что я твой единственный любовник.              Эзари протянул руку, коснулся его плеча, Лукиан не отстранился. Эзари кивнул.              — Ты мой единственный любовник, — протянул он, — Не первый, конечно, но…              — Мне этого достаточно, — Лукиан повернулся к нему, толкнул мягко в плечо, и Эзари покорно упал спиной на постель, позволяя Лукиану вести, — Не хочу слушать о твоих похождениях до меня.              — С ума сойдешь от ревности? — Эзари облизнул губы, и потянулся к вороту своей рубашки, расстегнул пару пуговиц, пока Лукиан жадно смотрел.              Вопрос повис без ответа — Лукиана притянула к себе эта бледная беззащитная шея. Он припал поцелуем к ней, вырывая у Эзари стон, и на пробу чуть прикусил.              Эзари застонал громче, вовремя прикусил губу, чтобы не шуметь слишком откровенно, хотя и не было за стенами никого, кто мог бы их услышать.              От укуса на шее остался едва заметный розовый след, и Лукиан зализал его, вызывая у Эзари задушенный смех. Глаза его, два чернильных омута, сощурились из-за улыбки, когда Лукиан посмотрел на него.              Эзари не сказал ничего, только положил ладонь ему на затылок, притянул ближе. Без нажима, просто — ближе. Лукиан скользнул губами вдоль его скулы, нашел уголок рта, прижался мягко, чуть разомкнул губы.              Этот поцелуй уже был теплым, несмелым, сдержанным. Эзари не ответил сразу — словно наблюдал, как Лукиан дышит ему в рот горячо, чуть дрожит от напряжения. Потом — открылся, подался навстречу, коснулся своим языком его.              Когда они оторвались друг от друга, Лукиан посмотрел вниз, туда, где рубашка Эзари была все еще расстегнута не до конца. Не спросил ничего, только провел ладонью вдоль груди. Ткань смялась, Эзари протянул руку и сам расстегнул оставшиеся пуговицы.              — Только не спеши, — сказал он тихо. — Я подготовился, но мы встречались давно в прошлый раз, и…              Лукиан снова коснулся губами его шеи. Там было горячо, пульс бился близко к поверхности кожи. Он поцеловал ниже — над ключицей, потом — ближе к плечу. Эзари глубоко выдохнул, но не сдался.              — Ты всегда такой нежный? Или только со мной?              — Я в принципе — только с тобой.              Его рука прошлась по животу, проникла под рубашку. Эзари не дернулся, только приподнялся на локтях, помог снять ее. Он смотрел прямо, не стесняясь.              Лукиан поцеловал его возле соска, не удержался, прихватил его зубами, чувствуя, как тот моментально твердеет, потом опустился ниже. Язык его прошелся вдоль верхнего ребра, касаясь едва. Руки Эзари коснулись его тоже, погладили плечи. Лукиан сдернул с него штаны сразу с бельем, и Эзари завозился, помогая избавить себя от одежды. Он был дьявольски хорош, и Лукиан не сдержался, склонился над его бедрами, целуя и вылизывая его везде, куда только мог дотянуться, чувствуя, как пальцы Эзари мягко вплетаются в его волосы.              — Ты такой старательный, — хрипло усмехнулся он. — Прямо студент на экзамене.              Образования Эзари сам так и не получил, но рассказы Луки об Академии слушал с жадностью, впитывая в себя все то недоступное, что мог хотя бы узнать с чужих слов.              Лукиан не ответил. Он только снял с себя одежду, лег боком, притянул Эзари ближе.              Губы Лукиана шептали слова без смысла, ласки были неторопливыми, но не мягкими — сдержанными, точными, доводящими до грани.              Когда Эзари наконец начал просить, Лукиан не сдержался. Он развернул его на бок, прижал к себе, вдавился грудью в спину, чуть выше, чем нужно, обхватил одной рукой за живот, второй — повел по внутренней стороне бедра, направляя. Подтолкнул одну его ногу, и Эзари послушно отвел ее в сторону, подтянул выше к груди, открываясь.              Лукиан вошел в него медленно, мысленно благодаря Эзари за то, что тот пришел подготовленным. Эзари не отполз, напротив, притерся ближе. Легкий стон, вырванный проникновением, прозвучал больше желанием, чем жалобой.              Эзари сам двинулся навстречу. Позволил. Принял. Повел рукой назад, зацепил бедро Лукиана, на мгновение задержался — как будто хотел проверить, не сон ли это.              Ритм был не резкий, но глубокий, с нарастающим напором. Лукиан держал Эзари крепко, грудью прижимаясь к спине. Он не говорил больше, дышал ровно, иногда чуть срываясь, когда движения становились особенно медленными. Его рука скользила по груди Эзари, по животу, вниз и снова вверх, сжимала его истекающий член, то проводя неспешно по всей длине, то зажимая его у основания.              Эзари вздыхал, глухо стонал, но без излишней театральности. Он двигался навстречу, выгибался ровно настолько, насколько нужно было, чтобы Лукиан смог войти глубже. Один раз — обернулся снова, поцеловал его в скулу неловко.              — Лука, — хрипло позвал он.              Лукиан только крепче сжал его, и Эзари двинул бедрами, толкаясь в его ладонь и сжимаясь одновременно плотнее на члене.              Лукиан двигался неспешно до тех пор, пока не стало невозможно держать темп. Потом — чуть быстрее, грубее, прижав Эзари к себе. Финальный толчок был без звука, на выдохе. Он замер внутри, дыша в его затылок, уткнувшись в него лбом.              Эзари не сказал ничего, только позволил себе выдохнуть шумно тоже. Он потянул руку назад, снова коснулся Лукиана, и оставил руку так, на его бедре.              Когда Лукиан вышел из него, все стихло, даже дыхание словно растворилось в этой тишине. Они лежали на боку, лицом к лицу. Эзари подтянул на себя одеяло, и Лукиан оставил на его плече поцелуй — маленькое признание, оно же позволение остаться.              — Я не держусь за тебя, — сказал Эзари спустя время.              — Знаю.              — Но я бы хотел, чтобы ты был рядом так долго, как это будет допустимо.              Лукиан не ответил. Только прижался ближе, медленно, осторожно, будто боялся разрушить что-то слишком хрупкое. Они лежали в темноте, слушая ливень за окном, но внутри — цвела теплая, спокойная тишина.