Will

Он наблюдал, как теплый золотистый свет весеннего вечера, пробивающийся сквозь ровные линии жалюзи, ложился на полированный дуб стола, заливая мягким сиянием стопку аккуратно разложенных медицинских карт и собственные руки. Он недавно обнаружил их дрожащими без причины, и это ему очень не понравилось. Рабочий день еще не закончен: после он сможет посидеть и поразмышлять. В этом не было ничего плохого. Просто… не место. Кабинет доктора Ганнибала Лектера был воплощением изысканности и порядка: никаких лишних деталей, мешающих сосредоточиться на работе — только теплая древесина, приглушенные оттенки обивки и панорамные окна. Его кабинет был самым ярким, а на западной стороне, выходящей на главную улицу, он и вовсе с жадностью поглощал все лучи солнца после длинной и редко холодной зимы. Его взгляд рассеянно скользил мимо собственной фигуры, отраженной в стекле, к оживленной улице внизу. Сколько он себя помнил, столько и был чересчур наблюдателен и сентиментален. Мимо клиники прошли тысячи людей, и каждый нес с собой свою жизнь. Иногда Ганнибалу даже удавалось эту жизнь поймать за хвост цепким взглядом во время перерыва с мучительным бездельем. В этом ему составлял компанию отель, отстроенный лет двадцать назад, который теперь стоял через дорогу, и чья подъездная тропа никогда не пустовала, насыщенная таксистами. Они с Ганнибалом — как охотник и бигль. Он стреляет, а бигль приносит ему добычу. Однако никогда не перестает напоминать ему о том, что он не молодеет: те же двадцать лет назад на месте отеля стоял старый почтовый пункт. Кое-где, на необновляемых сайтах, на месте отеля «Виндзор Армс» все еще стоял значок письма. Янтарные от света, заливающего кабинет, глаза бездумно скользили по многочисленным окнам, задним стеклам таксистов и ногам прохожих. Как давно он не водил сюда свою жену? Там ведь проводят чудесные вечера. Накануне будет выступать оркестр из Манчестера… Ганнибал прислонился к косой стенке боком и задержался глазами на парадной двери отеля. Там хранились воспоминания о сотнях чужих историй, и тамошние матрасы помнили изгибы тел своих прихожан. Точно помнили и их с женой изгибы. Из вестибюля, словно выпущенный на волю импульс чистой радости, выскочил молодой человек. Ганнибал не помнил, как он заходил, не успел увидеть. Стройный, с растрепанными кудрявыми волосами, он весело смеялся, поглядывая на спутницу, как бы торопя ее, как бы говоря «быстрее, мы не успеем за нашей любовью!». Она, напротив, никуда не торопилась: нежилась на солнечных лучах, улыбаясь юноше, подставляя лицо теплому свету и пахнущему цветением ветерку. Когда-то они с женой также выходили из отеля, но стоял жуткий дубак, и она прятала чувствительное лицо в его воротнике, полностью полагаясь на Ганнибала, когда он вел ее в такси. Мужчина галантно распахнул дверцу притормозившего убера, шутливо поклонился, но девушка вдруг остановилась, положила ладони ему на щеки и, приподнявшись на носочки, поцеловала. Долгий, нежный, совершенно непринужденный поцелуй, от которого по телу Ганнибала пробежал легкий холодок. Знание увядания. Нет, он не хотел мириться с этим. Он еще совершенно не стар. Казалось, сам Бог послал ему этих молодых людей, напоминая о своем долге; о том, что он, как мужчина, должен был сделать еще раньше, чем начал барахтаться в зыбучих песках беспокойства. В их позе, в их улыбках, в том нежном мгновении, когда таксисту пришлось деликатно покашлять, чтобы напомнить о своем присутствии, Ганнибал увидел отголосок их. Он и Беделия, молодые, полные искрящейся, всепоглощающей страсти, которая казалась нерушимой и была таковой. Сколько раз ему приходилось бороться с собой, чтобы не сорваться и не попросить таксиста отвезти их прямо в церковь, чтобы они тут же и поженились. Плевать ему было, что он не католик. Их поцелуи были такими же спонтанными, такими же наполненными обещаниями вечности. В горе и в радости, в богатстве и бедности, в болезни и здравии, пока смерть не разлучит нас. Сейчас это воспоминание было сладким, но с горькой нотой. Как идеально приготовленное, но слишком холодное блюдо. Как любимая картина, покрытая пылью. Он любил Беделию. Каждый день и каждый свой вздох. Так, как и клялся. А его слово чего-то да стоило… Легкий стук в дверь отвлек от меланхоличных размышлений. — Доктор Лектер, ваш последний пациент на сегодня, — медсестра выглянула из-за двери с неизменной, хотя и немного усталой улыбкой. Ганнибал отвернулся от окна и вновь стал сосредоточенным, безупречно профессиональным и вежливым. Беделия права: он слишком размяк в своей сентиментальности. Однажды она его и погубит. — Спасибо, Мисти. Я сейчас иду, пусть проходит в смотровую. Он мог вылечить человека от двух видов боли: физической и душевной, но — как иронично — не мог исцелить себя. Собственные нефизические недуги, связанные с сердцем и душой, оказались гораздо сложнее любого клинического случая. Такое не вылечишь массажем простаты… Ганнибал взял из рук папку с именем следующего пациента. Мистер Браун, какой пунктуальный человек. Пожалуй, сегодня стоит побаловать жену и приготовить на ужин что-нибудь из ее любимого десерта. Он был безупречен во всем, и его врачебная практика не стала исключением — лишь приятным дополнением. Ганнибал любил свою работу и любил, когда люди были благодарны ему. Он вошел в смотровую, где уже ждал мужчина лет шестидесяти, с чуть ссутуленными плечами и тревожным выражением лица. Оно присутствовало у каждого, кто входил сюда, и Лектер был огорчен, что так много людей стесняется говорить о своих проблемах. Ганнибал вежливо улыбнулся ему, и медсестра покинула кабинет. — Добрый вечер, мистер Браун, — он нарочно звучал сладко, спокойно, словно бальзам, — приятно, что вы не пренебрегли профилактическим осмотром. Вам помог рецепт, который я выписал? Мужчина посмелел и кивнул. Он заговорил: немного сбивчиво, но искренне. Ганнибал внимательно слушал. Сегодня он отчего-то не мог сосредоточиться на работе и то и дело возвращался мыслями к «молодым копиям» их с женой. Если купить цветы, она наверняка снова прищурится, как будто пытаясь уличить его в проделках. Но все равно стоит попробовать. Ей нравятся фрезии. По мере того как мужчина на его кушетке описывал состояние, Ганнибал заплыл слишком далеко в своей задумчивости, а когда сделал акцент на его словах, то заметил нечто, что выходило за рамки чисто медицинского анамнеза. Это смутило лишь на долю секунды. В конце концов, Ганнибал еще и психиатр на полставки. Ему говорили о дискомфорте, о проблемах, которые, казалось, имели под собой скорее психосоматическую, нежели органическую основу. Как будто этому человеку тоже попросту было не с кем поделиться. У него была жена. У него были дети. И он был совершенно одинок. — Она стала такой отстраненной, доктор, — пробормотал мужчина и потускнел, неловко крякнул. — Повернитесь набок, пожалуйста, прижмите колени, как в прошлый раз. Благодарю. — Будто я стал для нее невидимым, — он прикрыл глаза и нахмурил густые брови. — Все попытки выяснить отношения заканчиваются либо ее молчанием, либо криками, визгами! Это все так давит. И, знаете, мне кажется, это сказывается и на моем общем самочувствии. По телевизору на «Медикал френд» говорили о психосоматике. Это не было частью медицинского обследования, но Ганнибал не упустил слова мимо. Он отстранился, снял перчатки. — Можете одеваться. — Когда тебя постоянно пилят — по причине и без, хочется выть волком! Она ведь и не была такой год назад. Мы душа в душу прожили тридцать лет в браке. Я ей никогда не изменял, я даже не пью, доктор! Слова мужчины странным образом срезонировали с его собственными переживаниями. Ему не нужны были медицинские анализы, чтобы понять его боль, сомнения, обиду. Она была ему знакома. Беделия стала холодна. А Ганнибал оставался парниковым цветком, рискующим увянуть с первым морозом. Мысль, которую он отгонял последние дни, теперь вспыхнула с новой силой. Он посмотрел на Брауна, внимательно выслушав его жалобы, прежде чем предложить план лечения: душевный диалог и много любви. Когда он выпроводил мужчину, то сел на кушетку и уставился на собственные руки. Где-то снаружи Мисти готовилась к уборке. Гудел кулер: она всегда пила быстрорастворимый кофе перед уборкой, но каждый вечер проветривала смотровую и кабинет, так что запаха не оставалось. Если между ними эмоциональный разлад, насколько глубже может быть пропасть между ним и Беделией? Что происходит в этом проклятом Торонто, раз пациенты делятся личной жизнью даже со своим урологом? Возможно, в нем и есть корень всех бед: Ганнибал размяк, надо было увезти свою семью еще до того, как их ребенку исполнилось пять лет. Мужчина ушел, но смутная аура беспокойства осталась. Она обвивала его изнутри, как виноградная лоза. Он подумал о мире там, снаружи, возле отеля, вечно пышущего жизнью. Поступит ли тот юноша тем же образом, что и Ганнибал? Он посадит свою спутницу в машину, до боли в сердце мечтая отвезти ее сразу к алтарю, взяв в заложники таксиста?

***

Когда Ганнибал вернулся в свой безупречный дом мечты, наполненный ароматом старых книг и изысканного дерева, его встретила тишина, кажущаяся гуще обычного. Казалось, еще совсем недавно он возвращался домой, а его встречала суета двоих его женщин: неугомонной дочери и ищущей ответы на любое ее «почему» жены. С тех пор даже в прихожей потемнело, а полка для обуви сузилась: с каждым днем тут будто живут все реже. Он снял пальто и повесил на руку, откладывая папку с расписанием на завтрашний день. В руке шелестел элегантный букет белых фрезий. Разумеется, вряд ли этот простой жест сможет пробить тонкий лед, сковавший их отношения, однако раньше Беделию впечатляли даже малейшие его подарки. Это трогало ее до глубины души: по крайней мере, он надеялся, что она не притворяется, а теперь попросту привыкла и… перестала реагировать. Он прошел в гостиную, чувствуя себя чужаком, где Беделия, его прекрасная, умная Беделия, все такая же идеальная, как в тот день, когда они встретились, сидела за журнальным столиком, погруженная в кипу бумаг. После таких маневров у нее всегда болели плечи, и Ганнибал, черт возьми, благодарил всех богов за то, что за столько лет они так и не избавились от этого низкого столика, от которого его жене так неудобно, но она каждый вечер приходила к нему, чтобы он сделал ей массаж и размял окаменевшие плечи. Свет торшера красиво падал на ее воздушные волосы, собранные в пучок. На носу поблескивали очки в тонкой оправе. Она, как и он, была врачом — блестящим психиатром, чья практика занимала большую часть ее времени, и они делились своими новшествами в терапии ночами напролет после сеансов. Она была очень интересной, так что он даже не хотел засыпать, жаждя еще немного поговорить со своей умной женой. Ганнибал улыбнулся, потому что она все еще даже не повернула голову в его сторону. Он подошел к ней, нежно наклонился и попытался поцеловать ее в макушку. Беделия чуть вздрогнула, затем подняла на него рассеянный, но чуть виноватый взгляд. — О, ты уже дома, — ее голос был мягким, но в нем не было той теплоты, которой он жаждал в конце каждого дня — только удивление. — Да милая, я здесь живу. — Прости, ты знаешь, я не об этом, просто увлеклась. Миссис Дюпре… очень сложная. А еще у меня важная работа, и я, кажется, поеду ее представлять группе специалистов из Вашингтона. Здорово, да? Она не отстранилась резко, но в ее движениях чувствовалась легкая нетерпеливость, будто его прикосновение было досадным отвлечением. Ганнибал протянул ей букет. — Я сегодня весь день думал о тебе. Хочешь, приготовлю брауни? Беделия коротко взглянула на нежные лепестки, и на ее лице промелькнула едва заметная, но искренняя улыбка. Раньше ее очень впечатляла и трогала его романтичность. — Спасибо, — она взяла букет и положила его рядом с собой на стол, не отрывая взгляда от бумаг. Не понюхала, не взяла в вазу. Просто положила. Это было гораздо больнее, чем прямое неприятие. Он правда попытался не делать на этом акцент. Так же, как и каждый день на протяжении нескольких лет. Он любит свою жену. Ганнибал немного задержался над ней, ожидая, что она еще что-то скажет, но когда понял, что этого не произойдет, он выпрямился, чувствуя, как его тонкая надежда растворяется в воздухе с запахом цветов. И собу из Чайнатаун. Он прошел в ванную и помыл руки. Вернувшись, он ослабил галстук и заглянул в комнату дочери, постучав в дверной косяк, так как дверь была приоткрыта. Мэгги, которой было чуть больше семнадцати, сидела за своим столом, уткнувшись в экран ноутбука. На голову она нагромоздила наушники, поэтому не сразу даже услышала его, кивая в такт музыке. Она всегда сидела в темноте, и Ганнибал щелкнул выключателем, озаряя комнату. Обычно после этого звучали слова о том, что она очень быстро испортит зрение, но Мэгги недоуменно уставилась в окно, в тьму улицы, и увидела в отражении отца. — Как прошел день, милая? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более непринужденно. Ганнибал ненавидел себя за то, что звучал так жалко. Когда все пошло не так? Она повернула голову, слегка сдвинув один наушник, и мотнула светлыми волосами. — Привет, да норм, — ее глаза быстро скользнули по нему, не задержавшись надолго: когда-то в детстве она бежала встречать его в прихожей, слыша, как шуршит пакет. Затем Мэгги снова вернулась к ноутбуку и поджала под себя одну ногу. — У меня завтра презентация, не мешай, пж! — Могу я чем-нибудь помочь? — предложил Ганнибал, чувствуя себя неуклюжим и лишним, и постучал подушечками пальцев по двери. Не стал прислоняться, чувствуя, что совсем скоро уйдет. — Не, ты не поймешь, выключи свет, он меня бесит! — наотмашь бросила она, надевая наушник обратно, как бы закрывая дверь в свой мир. — Ты могла бы мне рассказать, — сказал он в пустую спину. Ганнибал замер в дверном проеме. Он даже не стал делать замечание ее речи, как обычно. Молча выключил свет и ушел. Он почувствовал, что с последним пациентом у него намного больше общего, чем с родными людьми. Имея семью — жену, которую он любил всем сердцем, дочь, которую он обожал и которой желал только лучшего — Ганнибал ощущал себя совершенно одиноким. Он был окружен людьми, но не чувствовал их присутствия. Они были заняты своими жизнями, своими мыслями, своими проблемами, и для него, казалось, совсем не оставалось места. Это было не просто физическое одиночество, а экзистенциальное, глубокое и жгучее. Это было именно то чувство «невидимости», о котором говорил последний пациент. Только сейчас оно било по нему самому с утроенной силой. Ганнибал невесело усмехнулся. За ужином, стоило признать, они всегда собирались втроем. Это было неписаное правило в их доме, священный ритуал, последний оплот стабильности в море нарастающей отчужденности. Ганнибал никогда не собирался допускать того, чтобы он рухнул. Это было последнее, что он еще мог сохранить, и если их совместные ужины пропадут, рухнет все. Сегодня он приготовил брауни для Беделии и сливочный мусс для Мэгги, пожарил овощи. Раньше они готовили все вместе, но в последнее время кухни касался только он: Ганнибал, порой, не успевал готовить обеды в течение дня, поэтому отчасти винил себя в том, что его девушки вынуждены заказывать доставку. На выходных он, однако, компенсировал все в достаточной мере. Они сидели вместе, на своих местах, определенных еще много лет назад, но Беделия и Мэгги казались отстраненными, погруженными в свои мысли. Беделия машинально передвигала еду по тарелке, ела быстро, чтобы снова вернуться к работе. Мэгги же больше предпочитала общество интернет друзей и держала телефон на коленях, пока доносила вилку до рта и теряла половину ее содержимого. Ганнибал терпеливо вздохнул. Он обернулся к Беделии, но она была слишком погружена в себя. — Мэг, как дела с презентацией? Удалось продвинуться? — спросил он, пытаясь зацепиться за хоть какую-то нить. Господи, пусть хоть кто-то поможет ему сдвинуть мертвую лошадь. Она пожала плечами, странно изогнув брови, как будто отец спросил что-то из ряда вон. — Ну, вроде да. Но еще слайды доделывать, — она отложила вилку, словно и еда была помехой. Ганнибал попытал удачи с Беделией. — Дорогая, почему тебя занимают пациенты в не рабочее время? Беделия вздохнула, потерев виски. Словно и она хотела отделаться от вопросов Ганнибала. — Она противоречивая. Ей нужна помощь, но она сопротивляется ей на каждом уровне. Порой мне кажется, что она просто не хочет быть счастливой. В ее голосе проскользнула такая усталость, что Ганнибал не мог не провести параллель и невесело хмыкнул. Интересно, а между ними есть кто-то, кто сопротивляется счастью? Он облизал губы, выравнивая дыхание и собираясь с мыслями. Вилка поскрябала тарелку. — Знаете, — начал он, повышая голос чуть-чуть, чтобы перебить гул их собственных миров, — я сегодня узнал кое-что интересное. Наконец, они подняли на него взгляды. Мэгги — с легкой досадой, Беделия — с той же рассеянной вежливостью. Ганнибал почувствовал укол обиды, но проигнорировал его. Они давали ему шанс. Как будто, блять, это его вина. — Вы знаете отель «Виндзор Армс». — «Виндзор Армс»? Это где? — Беделия проткнула вилкой мягкую спаржу. — Это напротив моей клиники, мы с тобой были там много раз. У них элегантный ресторан. — Это где бывшее здание почты? — Да, там была почта лет двадцать назад. — И че? — спросила Мэг. — Там собираются принять оркестр из Манчестера. Они будут выступать несколько вечеров подряд с завтрашнего дня. Слышал, их очень хвалят. Твои одноклассники об этом не говорят? Она нахмурилась. — Эти конченые слушают тупой рэп, никому не интересен оркестр. — Твоя дочь сквернословит за столом, — напомнил беззлобно Ганнибал и отправил в рот немного салата. — Она и твоя дочь тоже. — На полставки в воскресенье, вторник после трех, в среду и четверг. Сегодня пятница. — Выбирай выражения, — посоветовала Беделия и вздохнула. Девчонка прыснула. Она собиралась снова уткнуться в телефон. — Нет, Мэг, — прервал Ганнибал, клацнув зубами, а его голос стал чуть жестче, чем он планировал. — Мы пойдем все вместе. Вся семья. Он перевел взгляд на Беделию. Ее брови чуть приподнялись, она медленно отложила вилку, наконец-то полностью сосредоточившись на нем, и смахнула волосы. Он чувствовал, как напряжение нарастает в воздухе, как она, профессиональный психиатр, начинает сканировать его, словно пациента. — Ты решил это за нас? — Я учел особенности твоего графика. Мы пойдем после семи вечера в субботу, когда никому не надо будет в школу и на внеплановые сеансы. Вот так вот. Беделия хмыкнула, но как-то злобно. — Ладно. Оркестр, значит. Молись, чтобы она не взвыла уже через десять минут. — Проблемы с концентрацией исходят как раз из-за того, что человек не учится усидчивости и распыляется на незначимые вещи, порой одновременно. Действительно, Мэгги, ты играешь на рояле, как можно не любить оркестр с камерной музыкой? — Это пройдет, — отмахнулась она. Отмахнулась. Опять. В какую ебучую реальность он попал, за какие грехи, в какой жизни? Ганнибал сжал вилку в кулаке. — Ты не можешь не замечать, — он повернулся к жене и возненавидел себя в ту же секунду за то, как умоляюще звучит его голос. — Ты не можешь не чувствовать, что что-то не так. Между нами. Между нами всеми. Мы должны сделать что-то вместе, как раньше. Его слова повисли в воздухе. Мэгги удивленно захлопала глазами, явно не ожидав такого прямого эмоционального напора от обычно сдержанного отца. Беделия медленно моргнула, и ее профессиональная маска едва заметно дрогнула. Зачем вообще держать эту маску в кругу семьи? Она смотрела на него, и в ее глазах читалась сложная смесь удивления, беспокойства и, возможно, даже легкой паники. Она, безусловно, видела. Ганнибал женился на умной женщине. Вопрос был в том, что она собиралась с этим делать. Мэгги встала и ушла. Ганнибал не стал ее останавливать и увидел, что ее тарелка не опустела даже наполовину. Беделия погладила его руку и свела губы в сочувствующую полоску. — Попробуй говорить о дочери в ее присутствии не так, будто она твой проект. — Возможно, я перегнул, однако ты знаешь, что я прав. У него не было ни сил, ни желания поддержать ее касание, и он уткнулся в свою тарелку. В болезни и здравии… — Хуже всего, когда ты оказываешься прав, — она поднялась, отталкиваясь от его ладони, и поцеловала в висок. — Спасибо за ужин. Ганнибал остался сидеть за столом, окруженный смеющейся над ним пустотой и приглушенным звоном хрусталя, который он сам небрежно задел трясущейся рукой. Вот опять. Еда на его тарелке остыла, стала ненавистной. Он провел языком по зубам и откинулся на спинку стула. Он запланировал поход на выступление в субботу вечером, когда никто из них точно не будет занят — все было тщательно продумано, чтобы избежать отговорок. Но какой ценой? Того, что он загнал их в угол, обнажив собственную боль? Он чувствовал себя одновременно жалким и полным решимости. Он был один. Ганнибал безнадежно усмехнулся. Однажды им, двоим психиатрам, придется сходить на семейную, сука, терапию! Он сидел еще какое-то время, глядя на пустые стулья, на нетронутый букет, который Беделия так и не поставила в вазу и они быстро поникли. Затем поднялся, убрал посуду с той же дотошностью, что и всегда, но в каждом его движении чувствовалась тяжесть. Он выбросил цветы в мусорку совсем не элегантно. Плевать, она даже не вспомнит, что он их ей дарил.

***

Когда дом погрузился в полумрак, а единственным звуком было тихое шуршание в их спальне, где Беделия готовилась ко сну, Ганнибал подошел к двери. Он долго стоял, словно чужой, прислушиваясь к шороху шелка, к тихому дыханию, пытаясь собрать слова, которые могли бы пробить стену отчуждения. Ему нравился ее крем для рук с приятным ароматом иланг-иланг. Беделия сидела перед туалетным столиком, расчесывая длинные роскошные волосы. Ее спина была прямой, а силуэт — изящным и недосягаемым с каждым днем все больше и больше, как отлив в море. Он подошел, обхватил ее плечи ладонями, наклонился, чтобы поцеловать в затылок, в то место, где волосы были особенно мягкими и так приятно пахли, что он не мог не закрыть глаза. — Беделия, — его голос был низким, почти шепотом, пропитанным акцентом, — мы так и ничего не скажем друг другу? Ничего о том, что произошло? Она не вздрогнула, не отстранилась. Лишь медленно, словно нехотя, опустила расческу и посмотрела на свое отражение так, будто это не она. — Что ты хочешь, чтобы я сказала? — ее голос был ровным, без тени эмоций. — Что Мэгги сейчас в таком возрасте, когда любое давление вызывает отторжение? Что у меня сложный случай, и мне действительно нужно сосредоточиться, чтобы моя пациентка не совершила самоубийство? Да насрать ему на эту пациентку. — Что мы отдаляемся друг от друга? — подсказал Ганнибал, сжимая ее плечи чуть сильнее с целью встряхнуть, впитать в себя. — Что мы стали незнакомцами, живущими в одном доме? Наступила тишина. Беделия медленно повернула голову, чтобы посмотреть на него в зеркало. Ее глаза были глубокими, словно два темных озера, в которых он не мог разглядеть своего отражения. В них читалась усталость, какая-то скрытая боль, но не было ни раздражения, ни гнева. Только… отрешенность. Пустота. Одиночество. Она смотрела и не узнавала. — Я слышу тебя, Ганнибал, — сказала она. — Я всегда слышу тебя. Но иногда слова не могут ничего изменить. Иногда есть вещи, которые… которые просто есть. И мы не всегда можем их контролировать. Иногда приходится делать выбор. Я закончу работу, вернусь с конференции и мы продолжим жить, как жили. Она встала, освобождаясь от его рук. Он невольно отступил, глядя на ее желтый халат. Беделия прошла к кровати, откинула одеяло и легла, повернувшись к нему спиной. Ганнибал недолго стоял в центре комнаты, глядя на ее тонкий силуэт под одеялом. Неужели это та женщина, на которой он женился, потому что она видела его до самой глубины души? Неужели это была их дочь, неотесанная грубиянка, говорящая на нелепом сленге и жаргоне? Это не его жизнь. Это не его безупречная жена, не его умница дочь, которых он был готов баловать до конца жизни. Больше всего на свете он не хотел проснуться однажды посреди ночи и осознать, что Беделия знает. Знает, что ошиблась с выбором. Что эта жизнь не для нее. Он изо всех сил хотел верить, что это просто неудачный период. Но он делает все, что может. Что еще ему нужно сделать, насколько выше головы прыгнуть, чтобы разглядеть свысока всю картину? Лежа в постели на своей стороне, возле прохода, он позволял мыслям плыть по течению. Бог и дьявол видят, он ненавидел себя за них. За те мысли, которые, словно яд, просачивались в разум, разъедая то, что он так старательно оберегал. Воздух в комнате казался плотным от невысказанных слов и несбывшихся надежд, от него ему не хотелось спать. Дыхание жены было ровным, почти беззвучным, как и ее присутствие в его жизни в последние месяцы. Между ними, в идеальном порядке, лежал пустой участок кровати, который теперь казался не просто пространством, а целой бездной. Когда-то там спала Мэгги, когда ей снился кошмар. Он начал считать, что Беделия перегорела к нему. Что ее любовь прошла. Как врач он был рационален, основывался на фактах, на анализе. И факты были таковы: ее отстраненность, ее постоянная занятость, ее нежелание делиться, ее отсутствие тепла, ее бесстрастное принятие его попыток приблизиться — все это складывалось в неумолимую картину, которую он не хотел признавать, но которая давила на него с ужасающей силой. Она устала от него. Он сам от себя устал. Ганнибал вспоминал их ранние годы — страсть, интеллектуальное родство, их идеальный союз, который казался высеченным из камня, нерушимым, вечным. Он был уверен, что нашел своего двойника, свою вторую половину; человека, который понимал его на уровне, недоступном другим. И она, казалось, понимала. Но что изменилось? Когда? Где он ошибся? Был ли это он, кто изменился, или она? Или они оба, но по-разному? Его нарциссизм, если он и был в нем, никогда не проявлялся в самоуверенности относительно любви Беделии. Наоборот, он всегда ценил ее выше всего, как самое драгоценное сокровище. Мысль о потере ее любви была равносильна потере части его самого, разрушению фундамента, на котором строилась вся его жизнь. Как совместные ужины. Неужели ее чувства к нему были одной из таких вещей, которые просто есть? Неужели любовь, которая когда-то горела так ярко, просто погасла? Неужели он был так слеп, что не заметил, как это происходило? Он прикрыл глаза, пытаясь отогнать образы поглощенной работой Беделии, равнодушной Мэг. Его любовь не находила отклика. Ганнибал повернулся на бок и закрыл глаза.