Черная Кровь

Pow Уэнздей : Я проснулась в три часа четырнадцать минут. В комнате было тихо, только дыхание Энид на соседней кровати напоминало о том, что я не одна. Тьма лежала густо, как чернильная лужа, и я некоторое время не могла понять — что именно меня разбудило. Но затем запах.Он был резкий, как нагар на сожжённой древесине. Я села в кровати, обхватив себя за плечи — и поняла: это не запах реальности. Это — призрак. Я закрыла глаза. И снова оказалась там. Пепел летал в воздухе, будто снег, но не приносил прохлады. Я стояла посреди склона холма, а внизу, в котловине, — приходской дом. Старая церковь, выстроенная из чёрного, копчёного камня, с витражами, разбитыми в ярости. Изнутри вырывались языки пламени. Вокруг здания — толпа. Мужчины, женщины, дети, с перекошенными лицами, с факелами в руках.Они кричали. — Ведьма!— Чудовище!— Вон из Джерико! Их слова сливались в вязкое, гневное месиво, как оса, попавшая в паутину. Я не чувствовала страха — только холод, будто стояла в этом сне голая, под дождём. Тогда я увидела её. Гуди Адамс.Она стояла на ступенях приходского дома, босая, в тёмном платье, волосы, как у меня, — туго заплетены. Но её взгляд был не мой. Он был старше. Мудрее. И — абсолютно спокоен. Позади неё, внутри здания, плакали и дрожали другие. Изгои. Люди, которых приютила Гуди. Люди, которых сожгли живыми. А перед толпой — он. Джозеф Крэкстоун. Тот, чьё лицо высечено на монетах Джерико, чьи портреты висят в городских залах. Он был в чёрном камзоле, с широкой шляпой и глазами, полными фанатичной злобы. В его руке — факел. На губах — извращённая улыбка. — Пусть пламя очистит землю от скверны! — воскликнул он, и толпа взревела, как зверь.— Во имя мира! Во имя Бога! Он бросил факел. Пламя облизало стены, обрушилось внутрь. Люди кричали, дети взывали к небу. Я хотела что-то сделать, но не могла пошевелиться — я была всего лишь зрителем.И в этот момент Гуди обернулась. Она посмотрела прямо на меня. Сквозь век, сквозь пепел, сквозь смерть. Ты моя кровь. Это твоя война. Не отвернись, Уэнсдэй Адамс. Я очнулась резко — подушки были влажные от пота, а сердце било глухо, как похоронный барабан. Энид тихо всхлипнула во сне, отвернувшись ко мне спиной. За окном шумела ветка, стучась в стекло. Я опустила ноги на холодный пол.Пламя из моего сна всё ещё горело в моей памяти. Это было не просто видение.Это был приказ. Я не завтракала.Никогда не видела в пище утешения. Тем более — в академической столовой « Невермора», где запахи ванильных вафель, сиропа и разогретого картофельного пюре в девять утра напоминали мне вскрытие: вроде тепло, но всё равно пахнет смертью. Луис сидел рядом с Пагсли. Он не ел, только гонял ложкой кашу по тарелке. Сегодня он был особенно молчалив, и я знала — ему снилось что-то похожее. У нас с ним странная связь: не как у близнецов, но почти. Когда я вижу смерть, он чувствует её. — Ты чего не ешь? — спросила Энид, садясь напротив. Она попыталась улыбнуться, но в её голосе уже звенело напряжение. — Неужели не соблазнилась на вафли? Там внизу какая-то странная сиропная жижа, Пагсли назвал её «янтарной кислотой». — Потому что это не сироп, — ответил Пагсли, хмуро глядя в свою тарелку. Его правая рука была всё ещё перебинтована. — Это побочный продукт экспериментов Рыб. — Отлично, — хмыкнул Юджин, подошёл к нам с подносом, на котором лежала одна мандариновая долька и кружка кофе. — Завтрак гениев. — Я видела её, — сказала я. Все одновременно посмотрели на меня.Иногда я говорю вещи, будто вбиваю гвоздь в череп — резко, без подготовки. Но по-другому не умею. — Кого? — тихо спросил Луис. Его голос прозвучал неуверенно, будто он уже знал ответ, но боялся его произнести. — Гуди, — ответила я. — Мне приснился сон. Видение. Крэкстоун. Приходской дом. Пламя. Толпа. Она говорила со мной. Сказала, что это — моя война. Молчание затянулось, как паутина. Только Энид откинулась на спинку стула, её хвостик дрогнул. — Это... очень плохой завтрак, — пробормотала она. — Слишком много праха и сожжённых людей. Не то чтобы я жаловалась, но… — Это правда, — сказала я, не моргая. — Всё, что я видела, было исторически точно. Я проверяла. Приходской дом был сожжён в 1691 году. Историки считают, что это была ошибка — мол, пожар из-за молнии. Но я видела. Его бросил Крэкстоун. Юджин хмыкнул, поставив чашку. — Это может быть ключом. Если мы найдём место, где это случилось, может быть, найдём и доказательства. — Зачем? — спросил Луис. Его голос стал твёрже. — Ты хочешь отомстить за неё? Я посмотрела на него. — Я хочу разоблачить Джозефа Крэкстоуна. Его обожествляют, его именем называют улицы. Но он был убийцей. Если город Джерико построен на костях невиновных — я хочу, чтобы эти кости пели. — Поэтично, — сказал Пагсли, допивая холодный чай. — Мрачно. Очень по-нашему. — Значит, мы идём в Джерико? — спросила Энид, осторожно. — Сегодня? Я кивнула. — После обеда. Берём карты, фонари и Юджина. Он, возможно, сможет нарисовать то, что мы видели, и мы найдем соответствие. — А если Уимс узнает? — спросил Луис. — Тогда ей придётся объяснить, почему директор элитной академии покрывает серийного палача, — я встала из-за стола. — Или почему мёртвые возвращаются. Мы вошли в Джерико, как призраки.В обеденное время улицы были почти пусты: местные жители разбрелись по своим магазинам, церквям, тёплым кафе, где пахло тыквенным латте и скучной нормальностью. Я ощущала отвращение к этим запахам. К этой фальшивой идиллии, за которой скрывались века крови. — Вот и мы, — пробормотал Юджин, откидывая капюшон. Он был одет в своё старое пальто с прорезями на спине — специально для крыльев, которые появлялись, когда он оживлял птиц. Его альбом был зажат подмышкой. — Ненавижу этот город. — Взаимно, — кивнула Энид. — Тут даже воздух какой-то... из прошлого. Пагсли шёл рядом с Луисом, не сводя взгляда с карты, которую мы распечатали из городского архива. В одной из библиотек Джерико мы обнаружили записи 1690-х годов — указание на приходской дом, сожжённый «в наказание за ведьмовство». — Здесь, — я указала на пустырь за старой церковью, — раньше стоял тот дом. Он исчез из официальных документов, но остался на картах архива. Пожар случился именно там. — А теперь что? — спросил Луис, вцепившись в мою руку. Его пальцы были холодны, как у покойника. — Мы копаем? — Мы ищем улики, — ответил Юджин. — Или... следы. Он сел на колени, раскрыл альбом и начал рисовать. Сначала он наметил очертания сгоревшего дома, как я описала. Потом — пепел, дерево, кровь. Его пальцы дрожали, как будто сама земля сопротивлялась. И тогда, из мрака бумаги, проступили силуэты.Не призраки — нечто другое. Обугленные доски. Каменный фундамент. Обугленные цепи. — Здесь кого-то держали, — сказал он. — Я чувствую… это были женщины. Несколько. — Я тоже, — тихо прошептала Энид. Её глаза вспыхнули золотом. Волчий инстинкт. — Здесь было столько боли… Пагсли присел рядом, положив ладонь на землю. Сконцентрировался. Его способность — электрокинез — иногда отзывалась на остаточные импульсы прошлого.На этот раз ток ударил его в грудь. — ААХ! — он отшатнулся, дыхание сбилось. — Охренеть… это был костёр. Прямо здесь. Горело всё. Они не просто сожгли дом. Они сожгли тела. — Гуди... — прошептал Луис. — Она была здесь? — Да, — я закрыла глаза.Я снова почувствовала жар, крики. Гуди связанная, её лицо в пламени, и Джозеф Крэкстоун в белом — с фанатичным взглядом, сжимает факел, не колеблясь. И вдруг, из глубины видения, она повернулась ко мне. «Ты — последняя. Помни. Не прощай.» Я открыла глаза. Кровь стучала в висках. — Он не просто убивал, — сказала я. — Он наслаждался этим. Это не был страх перед ведьмами. Это был культ. Показательная казнь. — Думаешь, у нас есть доказательства? — спросила Энид. — Пока — только чувства и рисунок, — ответил Юджин. — Но я могу нарисовать Гуди. Если ты опишешь её снова. — Мы должны рассказать об этом, — сказал Пагсли. — Но кому? Я посмотрела на него. На Луиса. На друзей. — Нам не нужен взрослый, чтобы начать войну. Нам нужны кости. Свидетельства. Мы сожжём его имя, как он сжигал тела. — И как же ты хочешь это сделать? — Энид прищурилась. — Плакатами? — Лучше, — я холодно усмехнулась. — Мы пойдём в музей Джерико.Сегодня вечером. И сожжём его статую. Музей Джерико закрылся в шесть вечера.В семь мы уже были внутри. Пагсли взломал чёрный вход, как будто делал это всю жизнь. Возможно, так и было.Юджин отключил сигнализацию — маленькое устройство, собранное им самим, мигнуло синим, и тишина внутри музея стала полной. Энид, в чёрной куртке и перчатках, прикрывала вход.Луис шёл рядом со мной. Он держал мою ладонь, как будто я могла защитить его от прошлого. Я не могла. Мы шли по залам, где Джозеф Крэкстоун смотрел на нас с картин и манекенов. Его вылизанный образ — кудри, светлая борода, пуританский костюм. За стеклом лежали поддельные дневники, будто оправдывавшие его крестовый поход.Все эти витрины — ложь. История, написанная убийцей. — Вот он, — прошептала Энид. Зал со статуей. Высокая фигура из белого мрамора, освещённая лампами по бокам.В его руке — Библия. На лице — снисходительное выражение. Глядя на него, я чувствовала, как под кожей шевелится гнев. Он убил Гуди. Он убивал таких, как я. Он сжигал женщин, потому что не мог вынести их силы. — Бензин, — сказал Пагсли.Юджин открыл рюкзак. Канистра, ткань, зажигалка — всё готово. Мы не обсуждали, стоит ли это делать. Мы знали: должны. — Луис, — я наклонилась к нему, — если хочешь, можешь уйти. Это будет опасно. Он покачал головой. — Он пытался сжечь мою семью. Я тоже Адамс. Я останусь. Пламя началось с глаз. Пагсли налил бензин по краям постамента. Юджин смочил ткань и засунул её в мраморную руку, как будто превращая его в чучело. Энид зажгла спичку. Огонь взревел. Статуя вспыхнула, как предательская истина. Сначала загорелась одежда, потом руки, лицо. Камень потрескался.Я не чувствовала вины. Я чувствовала справедливость. С потолка начал сыпаться пепел. Сработала пожарная сигнализация — поздно.Мы уже выбегали из зала. — Быстро! — закричала Энид.— Выход там! — Юджин показывал жестами, ведя нас сквозь дым. Луис кашлял, слёзы катились по его лицу — не от страха. От гордости. Мы выскочили наружу, скрывшись за углом музея. Вдали завыли сирены.Где-то поблизости загорелись окна. Люди закричали. И пока над Джерико поднимался столб чёрного дыма, я знала одно:Мы только начали. Кабинет был тише, чем могила. На нас смотрели с портретов прежние директрисы: все в одинаковых платьях, с одинаковыми скучными лицами. Уимс стояла у окна. Руки за спиной. Пальцы в перчатках были сжаты.Когда она заговорила, голос её был ледяным: — Это был кошмар. Она повернулась к нам. — Мэр в ярости. Я потеряла счёт письмам и звонкам. Родители, выпускники, члены совета… Они требуют объяснений. И я хочу их получить от вас. Что вы можете сказать в своё оправдание? Молчание. Потом Юджин сделал шаг вперёд. — Нам нечего сказать, — ответил он чётко, — потому что мы не собираемся оправдываться. Мы не разрушили что-то. Мы разрушили ложь. Мы показали людям правду. Голос у Юджина не дрожал. Уимс прищурилась: — Мистер Оттингер… похоже, теперь и вы поддались влиянию мисс Адамс и её… стаи. Если вы хотите быть частью группы бунтарей, созданной Уэнздей, Луисом, Пагсли и мисс Синклер — пожалуйста. Но будьте готовы столкнуться с последствиями. — Я готов. Исключите меня, если хотите. Но я ни о чём не жалею.С детства я верил в Крэкстоуна, как и весь Джерико.Но это было восхитительное враньё. И вы, мисс Уимс, его поддерживали. Это делает вас не лучше его. Я слышала, как Пагсли тихо выдохнул. Я знала, что он гордится другом. Уимс напряглась. Брови её дрогнули: — Я всегда знала, что от вас, Адамсов, одни проблемы. Вы, Уэнздей и Пагсли, такие же, как и ваши родители. Вечно… создаёте хаос. Сначала в вашей семье появился новый член — этот ребёнок, Луис, который притягивает к себе смерть. А теперь вы ещё и переманили на свою сторону других учеников… — Не стройте из себя невинную овцу, — вмешался Луис. Голос его был удивительно взрослым. — Только что вы признались, что Лаура Уильямс мертва. Но когда мы сообщили вам о её смерти… вы уже были ею. Уимс вздрогнула. — Что ты хочешь этим сказать? — Вы притворялись ею. Вы использовали её облик. Вы врали нам неделями, играя на чувствах. Вы — не лучше тех, кого сами обвиняете.Так не смейте упрекать нас. Уимс будто на секунду побледнела. Я впервые увидела, как Лариса Уимс… боится. Но она тут же вернула себе холодную, змеиную сдержанность. — Хватит. Вы действительно думаете, что вы герои? — Нет, — сказал Пагсли. — Мы не герои. Мы — последствия.Вы скрывали правду, построили академию на лжи и ожидали, что никто не спросит. Мы просто первыми сказали: Хватит. — Мы говорим не только о вас, — добавила Энид. — Мы говорим о городе, который празднует «День просвещения», не зная, кого на самом деле чтит.Вы знаете, что Крэкстоун сделал с изгоями? — …Знаю. Не всё. Но многое, — пробормотала Уимс. — Тогда почему вы это скрывали? — Потому что… — она замялась.И тогда я встала. Сказала: — Те, кто забывает свою историю, обречены её повторить. Наступила тишина. Мы знали, что, возможно, только что подписали себе приговор. — Вы — безнадёжны, — прошипела Уимс. — Я пыталась вас защищать, направлять… Но вы упорно отказываетесь меняться. И если вы хотите войны с этим миром — хорошо.Идите. Вы все исключены. Собирайте вещи. Немедленно. Сумерки опустились на академию, как траурная вуаль.Дождя не было, но всё казалось мокрым, будто стены плакали за нас. Мы шли молча — кто-то с чемоданами, кто-то просто с рюкзаками. Энид смотрела на свою комнату в последний раз.Сняла с кровати старую плюшевую акулу, погладила её между глаз и сунула в сумку. Потом бросила взгляд на шкаф, украшенный наклейками: радуга, когти, сердце с клыками. — Не думала, что вот так… всё, — сказала она, — без выпускного. Без прощального бала. Без чёртовой фотосессии. — Мы устроим свою, — ответил Юджин. — С мёдом и воронами. — С воронами и гробами, — уточнила я. — Как полагается. Пагсли молча складывал учебники в портфель. Он не показывал, что переживает. Но я знала: он не хотел уходить.Ему нравилось учиться. Быть здесь. Быть с друзьями. И теперь всё рушилось, как карточный домик. Луис стоял у окна, глядя на двор. Он ничего не брал.Просто держал в руках фотографию: чёрно-белый снимок, на котором мы с ним, Пагсли и Энид сидим под деревом.Он ничего не сказал. Только спрятал фото в карман пальто и повернулся ко мне: — Мы ещё вернёмся, да? Я кивнула. — Конечно. Мы Адамсы. А мы, как тараканы. Нас не так просто выкурить. Когда мы вышли в коридор, нас уже ждали. Бьянка. Джинна. Даже Энди Паркер — тот самый, который однажды называл Луиса ничтожеством — теперь смотрел на него с уважением. — Вы правда ушли? — спросила Бьянка. — Из-за Крэкстоуна? — Из-за правды, — ответила Энид. Энди молча кивнул и протянул Пагсли Юджину и Луису кулак в знак поддержки и каждый из них ударил по его кулаку в ответ . Мы уходили не как проигравшие. А как те, кто уже начал менять что-то. Пагсли, проходя мимо стены с портретами лучших учеников, снял со стены рамку с фото Мортиши и Гомеса в молодости. — Заберу. Пусть помнят, кто мы такие. И мы ушли. Особняк Адамсов встретил нас скрипом, воронами и запахом гари.Гомес распахнул двери с криком: — Mi familia! Вернулись, как обещали! Мортиша обняла нас всех по очереди. Она не задавала вопросов. Только сказала: — Добро пожаловать домой. Здесь вы нужны больше, чем где бы то ни было. — Даже мы? — спросила Энид, слегка растерянно. — Я же… не Адамс. — Ты стала им, когда впервые взвыла на Луну, защищая мою дочь, — сказала Мортиша. — А Юджин стал, когда решил пойти против власти ради правды. Вы все — наша семья. А семья… не оставляют. Пагсли опустился на диван и закинул ноги на стол. Луис тут же устроился рядом, положив голову ему на плечо.Я села у окна. Смотрела, как сгущается ночь. Мы были изгнанниками.Нас ненавидели. Нас боялись. Нас пытались стереть. Но именно в такие моменты Адамсы становятся по-настоящему живыми. Стол в столовой ломился не от еды — от характеров.Каждое блюдо было в своём роде живым: чернильный суп с подвижными угрями, пирог из летучих мышей, жареная кукуруза в золе, которую подал Вещь, — и даже салат из крапивы, собранной Луисом по дороге домой. Мортиша разливала по бокалам чёрное вино — детская версия, конечно, со вкусом рябины и крови. Энид поморщилась, но сделала глоток. — Не могу поверить, что Уимс нас просто вышвырнула, — сказала она, глядя в бокал. — Мы же… просто искали правду. — За это чаще всего и убивают, — отозвался Гомес, отламывая коготь от запечённого скорпиона. — Но вы не мертвы. Вы дома. А это значит, что всё только начинается. Пагсли жевал молча. Вид у него был мрачный, но я знала, что он доволен. Он не чувствовал себя изгоем — он чувствовал себя нужным.А для Пагсли это было важнее, чем признание какой-то академии. Юджин вытащил из рюкзака небольшую коробку с пчелиным воском и поставил на середину стола. — Я… хочу основать новый клуб. Здесь. Домашний улей. — Ты хочешь разводить пчёл… в подвале? — удивлённо подняла бровь Энид. — А что, звучит по-адамсовски, — ухмыльнулся Пагсли. — Особенно если они с ядом. — Нет-нет. Эти мирные. Ну, почти. Они просто… мои. А мне хочется, чтобы у всех было место, где они чувствуют себя своими. Луис поднял голову: — А я могу рисовать для тебя табличку? Типа… «Осторожно, очень чувствительные пчёлы»? Юджин улыбнулся: — Конечно. Особенно если ты нарисуешь её в форме черепа. Мортиша поставила руку на плечо Луиса: — Ты по-прежнему чувствуешь что смерь рядом с тобой . — Она во мне она всегда была как будто частью меня. Молчит, но… смотрит. Ждёт также как и несчастья . Она кивнула, будто это был самый обычный ответ. — Значит, ты научишься контролировать несчастья и смерть . Мы поможем. Я отложила вилку и встала. — У нас будет новая школа. Не из камня, не из правил. Из нас. Мы сделаем то, что не смогла Уимс. Найдём истину — и вытащим каждого, кого она пыталась похоронить. — Даже Крэкстоуна? — хмуро уточнила Энид. — Особенно Крэкстоуна, — сказала я. — Он ещё не сдался. Я это знаю. У меня было видение. Пламя, храм, и я — на костре. Мортиша замерла.В её взгляде на секунду промелькнула тень чего-то очень древнего и очень тёмного. — Видение — это не предупреждение. Это приглашение, — произнесла она. — Если тебя зовёт пламя, значит, ты уже внутри него. Мы все переглянулись.Похоже, всё только начиналось. Ночь в особняке Адамсов — это не отсутствие звука.Это его эхо. Каждый шаг под старым потолком дышал памятью. Где-то внизу ухал призрак дяди Зико. Где-то в подвале скреблись существа, которые забыли, как звать день. Но коридор был тих. Я сидела на старинном сундуке и слушала тишину. Луис вышел из комнаты босиком, с мятой простынёй в руках. Его волосы были растрёпаны, как крылья, которым не дали взлететь. Он замер, увидев меня. — Не спишь? — А ты? Он пожал плечами и сел рядом. Молча.Так, как умеют только дети, которые слишком быстро повзрослели. _ она снова пришла — тихо сказал он. — несчастья и смерть я вновь ощущаю их . я подумал, что… если они вновь рядом со мной, значит, я не должен спать. — Ты боишься своего дара ? — Нет уже нет но . Я боюсь, что своим даром могу убить кого то из вас . Я посмотрела на него. — Я часто чувствовала себя чернильным пятном в белой книге. Меня пытались стереть. Закрасить. Исправить. Но однажды я поняла: чернила — это не ошибка. Это письмо. Просто его никто ещё не научился читать. Он опустил голову. — Ты умеешь. — Потому что я тоже — не белая страница. В коридоре сверкнула молния. Окно отразило наши силуэты: тень и ребёнок, два силуэта на границе между миром и его обратной стороной.Он взял меня за руку. Мягко. Несмело. — Ты останешься? — Всегда. — А если я стану чудовищем? Я наклонилась к нему.— Тогда я стану твоим зеркалом. Мы сидели в тишине ещё долго. Пока гром не стих. Пока ночь не забыла, что она темна.Особняк дышал вокруг нас — старый, странный, родной. И мне казалось, что даже призраки этой семьи перестали шептать. Потому что знали: теперь здесь было всё правильно.