Почему?

      Ему просто хотелось, чтобы все было правильно. А правильно не получалось. Карманы, кошельки, постельное белье, страна, эпоха — все было вывернуто наизнанку. Военный, бандит, наркоман, предатель, зек: ни в одном его воплощении не было ничего доброго. Выполнял долг и убивал невиновных, грабил людей, чтобы дать подзаработать своим, кололся, чтобы забыть, бился за ребят и все равно никого не спас. В тюрьме искупление не приходило. Не то место: калечит, но не исцеляет.       — Я тоже нехороший.       Витек как будто нашел способ покаяться, а вот он не смог.       Переписка. На войне и на зоне, благополучие твое зависит от куска бумаги, исписанного родным почерком. Ты мне нужен. Я тебя жду. В СИЗО никто ему не писал. В соседних камерах звякали металлические окошки: почта. Ему в кормушку протягивали только благотворительное судоку, на которое его подписала анонимная добрая душа. От безделья он заполнял пустые квадратики цифрами и чувствовал себя забытым. Так одиноко ему не было даже в деревне, когда все считали его мертвецом. Все-таки он не Иисус, воскресать ему явно не стоило.       Только однажды адвокат передал ему письмо от Вити. Сердце заколотилось, но в записке оказалось только четыре слова: почему? я тоже заслужил.       Почему он его не убил? Да, Витек, добрый друг, в него стрелял, и снова покушался. Любой бы выстрелил, правда? Тем более ему не в первой. Почему?       — Будете отвечать? — Адвокат нетерпеливо смотрит на циферблат Casio и протягивает карандаш.        — А цензор увидит? Адвокат неприятно щурится.       — Да на что там смотреть? Застигнуты на месте преступления. Все как на ладони.       — Не будете, значит, меня защищать?       — Отчего же? Сделаю все, что от меня зависит. И записку передам осторожно. Я, знаете, уважение к нашим защитникам имею. У самого брат в Афгане был. Рассказывал…       Алик перестает слушать, водит кончиком языка по грифелю, как в школе, когда не знал ответа по математике. Почему я тебя не убил? Витя ждет искупления, прощения, но, может, это было обычное высокомерие, живой человек под тяжестью вины будет страдать подольше мертвого. Но ему не особенно хотелось, чтобы Витя страдал. И себя, и его Алик видел одинаково пропащими людьми, не заслуживающими ничего хорошего. Слишком много крови пролито.       Потому что ты мой друг, Витек. Был и есть.             Он сворачивает записку и передает адвокату. Он украдкой косится на листок.       — Да, немногословные вы ребята.       Алик хотел написать другое, но не доверял этому почитателю “защитников родины” с серым как туалетная бумага лицом.       Потому что я люблю тебя. Любил и буду любить. И кроме тебя, у меня никого не осталось, — карябает он, сидя в камере. “Предложение не начинают с союзов, Волков”, звучит в голове голос старой придирчивой училки, которая завалила ему аттестат, чем сильно поспособствовала армии и срочной службе. Жалеет? Конечно, куда лучше было бы не влезать в это дерьмо, не нагружать на себя висельную тяжесть чужих отнятых понапрасну жизней. Почему он не научился начинать предложения как положено? Правильно опять не получалось. Я не выстрелил в тебя, Витек, мой дорогой друг, потому что я люблю тебя. Любил и буду любить. Так правильно. Людмила Ивановна? Теперь вы довольны?