Почему?

      Алик тянется и целует Витю. Ощущать на лице чужую щетину, напор, жадные мужские губы непривычно, странно, упоительно. Ненадолго они целиком отдаются чувствам, потом Витя отрывается от Командира:       — Алик, делай что хочешь со мной: хочешь избей, хочешь грубо, хочешь мучай или кончить не давай.       — Ш-ш-ш. Успокойся, друг. Послушай. Я не буду тебя унижать, я не садист. Противно такое. И я тебя давно простил. А теперь тебе надо самому простить себя, понял?       И Алик снова его целует, они как-то оказываются в комнате, и Алик наклоняет его и прижимает к столу, накрытому клеенкой. Витя уже голый, но он забыл, когда и где они разделись. Ему невыносимо стыдно стоять перед Командиром вот так, но он ни за что бы не отступился. Алик прижимается к нему бедрами, наклоняется и шепчет:             — Вить, а ты там, на зоне, пробовал с мужиками?       — Неа, ты чего, я бы не смог…       — Ты точно хочешь?       — Очень.       Алик целует его в плечо, одну руку подсовывает под торс и играет с соском, второй массирует анус, осторожно вводит палец. Это терпимо. Два пальца тоже окей, дальше Алик только чуть-чуть вводит член, и в глазах у Вити темнеет от боли, но он не стонет, боится, что все закончится. Алик чувствует, что ему плохо, вытаскивает член, плюет на пальцы, снова массирует ими, другой рукой сжимает и сдавливает ему член, снова медленно входит, уже глубже, боль и удовольствие смешиваются, слепят.       — Больно?       Витя только мычит. Алик осторожно входит в него до конца и замирает, дает привыкнуть, наклоняется и грудью прижимается к витиной спине, обхватывает его руками, обнимает крепко-крепко. Витя не дышит. Ради этой минуты он, наверное, и жил на свете. Член Алика удачно упирается в какое-то чувствительное место и делается хорошо. Потихоньку Алик начинает двигаться. Боль чуть-чуть затихает. — Нагнись ко мне еще. Алик снова накрывает его своим телом, делает несколько толчков и Витя неожиданно и молча кончает прямо в руку Алика, который несильно сжимал левой рукой его член. Алик останавливается.       — Слушай, Командир, можно я… только я не умею. Но я попробую.       Ему очень хочется доставить Алику удовольствие. Витя сползает со стола, не чувствуя боли в затекшей спине и встает на колени. Наконец он на своем месте. Алик смотрит на него сверху вниз, в памяти всплывает нехороший эпизод, чтобы прогнать его, Витя скорее берется за дело. Гладит, ведет рукой вверх-вниз, облизывает, пытается вспомнить, что делали с ним женщины и чувствует, что делает не то. Потом отпускает мысли и поддается чутью. Алик большим пальцем гладит его по затылку, и когда перестает, Витя, понимает, что тот уже на грани. Сперма мощной струей выплескивается в горло, он глотает, кашляет, отстраняется, и остатки семени размазываются по рукам. Он обнимает Алика за бедра. Ничего, еще будет время поучиться.       Потом они по очереди моются, Витя натягивает спортивки, которые забрал с собой из колонии.       — Слушай, Вить. Ты, может, останешься у меня? В смысле за вещами какими, если надо, сходи и возвращайся, а?       — Правда?             — Да. Давай, вон, кинчик посмотрим? Мне тут дивидишку подогнали.       — Это что за зверь такой?       — Бля. Да это у нас диски теперь. Вместо кассет. Во тебя теперь просвещать надо…       Витя улыбается: ему неловко, что отстал, что столько пропустил, но отупляющая щенячья радость заглушает остальные чувства.       Они лежат на узком скрипучем диване, пялятся в телек. Брюс Уиллис бегает по Нью-Йорку с пушкой. Алик лежит у стенки на боку и тесно прижимает к себе Витю. Разложить диван никому не приходит в голову.