Почему?

      —Командир? Ты здесь?       Алик пожимает плечами, мол, как же иначе. За спиной у Вити с мягким скрипом захлопывается металлическая дверь ИК. Воля. Они смотрят друга на друга нерешительно. Витя изменился, заматерел, постарел: голова выбрита, щеки ввалились, остро торчат скулы, на шее новая наколка. Алик выглядит не лучше. Большая и трудная дорога пройдена.       — Я думал, что все. Не увидимся больше. Ты как узнал, что я откинулся?       — Сорока на хвосте принесла. Поехали ко мне? Или планы какие есть? Ждулей обзавелся?       Витя морщится. С бабами он покончил. Не его тема. Быть как все не вышло, да и хрен с ними.       — Поехали.       Алик на мотоцикле, как в старые недобрые времена. Они забрасывают худощавый баул в небольшой багажник.       — Не купил тачку?       — Есть одна, но пока лето, хочется погонять. Запрыгивай. Витя заторможенно, как под водой, перекидывает ногу и садится позади Командира. Алик заводит мотор. В нос бьет запах пыли и дешевого топлива.       — Готов?             В момент, когда Ямаха срывается с места, Витя крепко обхватывает Алика за талию. На повороте их заносит, он прижимается к спине Командира щекой и едет так всю дорогу, отпуская мысли о неволе и вине.

***

      В квартире у Алика спартанская простота. В ломбард он что ли все заложил?       — Чего хочешь? Я купил кое-что, но можно и в магаз смотаться.       — Да пожрать чего-нибудь.       Они сидят на кухне, на столе без скатерти тарелка с бутербродами, курица-гриль, картошка в мундире, крупно нарезанные огурцы и помидоры.       — Ты ждешь что-ли кого?       — Ну да, у меня вот друг после восьми лет тюряги освободился.       Витя кривовато усмехается, идет в ванную помыть руки и проглотить вставший в горле ком.       За столом Алик сверлит его взглядом. Витя старается есть нежадно, но, конечно, он изголодался, не только по еде — по человеку, по теплу…       — А это будешь, а вон то? Ему неловко. Он будет все… После еды повисает тишина.       — Слушай, Вить. Я позвал тебя. Встретить, конечно, хотел. Но вообще поговорить. Только очень честно поговорить, по-настоящему. Если не хочешь или не готов, окей. Я понимаю.       Вот оно. Витя очень хотел и очень боялся. Проклинал этот момент и мечтал о нем. Может, он все-таки узнает правду.       — Давай. Кофе только мне плесни, если есть. Я закурю? Ты будешь?       — Бросил. За здоровый образ жизни теперь.       Они сидят друг напротив друга. На столе дымятся две красные кружки с логотипом “Nescafe”. Витя кладет три ложки сахара, Алик пьет черный.       — Не знаю, с чего и начать.       — Да ты начни как есть, сначала.       — Алик, ты помнишь, когда была облава? Ты только-только вернулся, и люди Зураба решили тут же от тебя избавиться, я им под руку подвернулся. Они нас связали и в речку хотели сбросить, вот так, по-тупому. Потом наши пацаны пришли и вытащили нас. В последний момент, считай. Это прям перед той историей с тачкой было.       — Помню, конечно.       — Ты сразу же сорвался с места и уехал. Нам потом самим с кавказцами махаться пришлось. Но не суть. Так вот, я ведь тогда думал, что мы и сдохнуть могли, что я тебя, может, видел в последний раз. И все равно не сказал, как есть, но сказал, как смог, помнишь?       — Что будешь меня всегда защищать, что-то такое?       — А ты пожал мне руку, и вроде даже в макушку поцеловал.       Алик молчит, но дышит чаще.       — Я тебе потом сразу почти позвонил. И попросился зайти. Помнишь?       — Я тебе отказал.       — Да. А я очень хотел прийти. Я уже не мог. Чего не мог, не знаю. Короче, это в тот момент у меня сорвало крышу. Я, наверное, тогда решил тебе мстить, но неосознанно, я не подстраивал ничего, клянусь. Все как-то само складывалось, но добрые мои намерения тогда уже испарились. Я озверел. Как будто меня обнадежили, а в последний момент опять отшвырнули. Не буду про свою мамашу, но я себя почувствовал ровно как в детстве. Она обещает, что вот уж сегодня она точно дома, со мной, и мы поиграем, а потом заявляются ее дружки... Бля. Я прикончил его, потому что был злой. И тебя выдал Зурабу, потому что подвернулся шанс отомстить, но я не хотел стрелять. В тебя выстрелить было все равно, что в самого себя.       Витя молчит, и губы у него дрожат, кадык мечется вверх-вниз. Алик молчит.       — Алик, ты не заслужил. Я предал тебя, хотя обещал, что не предам никогда. Тебе грохнуть надо было меня. Ну хотя бы избить до полусмерти, я…       — Слушай, Вить. Я с махача убежал, потому что испугался. Не кавказцев, а себя. Я очень много всего тогда почувствовал, того, что мне казалось, чувствовать не полагается. Нехорошо. Неправильно. А я очень хотел, чтобы было все как надо. Долг отдавать Родине. Сыном быть хорошим. Товарищам помогать. Создавать семью-ячейку общества. Только нихрена не вышло. Это бред. Нет ничего универсально правильного. Правильно было тебя позвать к себе и сказать все как есть.       Ты, может, помнишь, в Афгане, мы вместе пошли на задание. У тебя спальник ветром сдуло, и я тебе велел лечь рядом. У тебя лицо было… Наивное, растерянное, искреннее. Я заржал от радости, я забыл уже, за те четыре года, что бывают такие лица. Мне очень нужно было тебя обнять. Я не спал всю ночь, так, притворялся. Думал, отпихнешь меня, ну и ладно. Под спальник закатился камушек, и он мне всю ночь кололся в бок, но я не шевелился, не хотел тебя выпускать.       Глаза Вити расширяются, он глядит недоверчиво, потом ошеломленно.       — Да я бы никогда не догадался. Ты всегда себя вел со мной как будто не при делах.       — А как там по-другому? Но я видел, замечал все, что ты для меня делал. Я же не идиот.       — Алик, можно я кое-что спрошу?       — Валяй.       — А что там с тобой было, из-за чего ты в госпиталь попал?       Взгляд у Алика гаснет. Он молчит.       — Не, можешь не отвечать, само собой.       — Дашь сигаретку мне?       — А ЗОЖ?       — …       — На, вот, держи.       — В то утро я отдал приказ уничтожить один мирный кишлак. Точнее приказ шел сверху, но озвучил его я. И это было не впервой. Пошел туда после зачистки. Блядь. Я не смогу, наверное, сказать, что я там увидел. Руку. Детскую. Просто руку. С пальцами, такими пухлыми. Вечером у меня сорвало крышу. Тогда был, видимо, первый приступ. Я не помню, что делал. Товарищи говорили, кричал, потом прикладом размозжил себе башку. Но они молодцы, никому меня не сдали. А то бы кончился в психушке. Хотя, может, так и надо было.       — Блядь, Алик.       — Я никому вообще не говорил. Не мог.       Витя выбирается из-за стола, сбивает чашку, по ножке стола течет остывший кофе. Он садится на пол, возле Командира, приваливается к его колену виском. Алик тушит сигарету.       — Хочешь, я за водкой сбегаю?       — Не. Это не то. Уже тогда мне надо было усвоить, что я нехороший человек. И что правильного ничего нет и никогда не существовало.       — Если бы ты был нехороший, Командир, ты бы меня пристрелил. Почему ты этого не сделал? Я каждый день вставал, все думал, думал, и не мог понять. Даже записку тебе в СИЗО передал. И сейчас не понимаю.       — Ща, погоди.       Алик встает, мягко отстраняет его голову. Идет в комнату и возвращается с книгой. Вите кажется с той самой, что они читали в лазарете, но он не уверен, потому что давно уже сидит в слезах и сам не помнит, когда заплакал. Алик садится рядом с ним на пол, протягивает ветхую желтоватую бумажку в клетку. На ней аккуратно выведено: Я не выстрелил в тебя, Витек, мой дорогой друг, потому что я люблю тебя. Любил и буду любить.       — Алик, и я тоже. Люблю тебя. Пойдем теперь трахаться?