Хирург

Антон замирает. Медленно повернув голову, он расширенными от страха глазами смотрит на Арсения, на его татуировки, выглядывающие из-под подвернутых рукавов, а потом прямо в глаза. — Шутка, повторенная дважды, не становится в два раза смешнее, — медленно и тихо говорит он, будто отчаянно цепляясь за капли надежды. Татуировки на длинных, стройных, покрытых выпуклыми венками руках Арсения — сейчас единственное, что не дает Антону поверить в то, что он действительно говорит с врачом. Он смотрит на соседа и мысленно умоляет его засмеяться с резким вскриком «Ха-ха! Купился!». Антон готов быть дураком, который поверил, лохом, которого развели, — да кем угодно, лишь бы это действительно оказалось шуткой. Но, увы, в глазах Арсения он не видит озорства. Только сожаление и сочувствие. Арсений тоже видит взгляд Антона. Просящий, буквально умоляющий. У него даже на мгновение проскакивает мысль соврать Антону, что он пошутил и врачом не является, но он ее тут же отметает — такой номер сделает лучше в моменте, но в целом все только испортит. К сожалению, ему нечем обрадовать Антона. — Это не шутка, — стараясь звучать ровно, выдыхает Арсений. — Я действительно хирург. У Антона в лице что-то меняется. Он щурится, будто перед ним фокусник, который достал кролика из шляпы, но кролик почему-то включил бензопилу и недобро смотрит на зрителя. — Ты… врач? — голос Антона становится резче, он звучит почти угрожающе. — Ты мог сказать. Почему молчал? Арсений спокойно смотрит ему в глаза: — Знал, что это взорвёт тебя. И не хотел портить наши отношения вот так сразу. Антон делает шаг назад, будто от неожиданного удара. — Я терпеть не могу врачей. Особенно хирургов. И стоматологов. Это жутко. — Он выдыхает, стараясь успокоиться, но голос всё равно дрожит. — А ты просто решил сделать из меня врага? — Я не враг, — тихо отвечает Арсений. — Я тот же человек, кем был всегда. Только теперь ты знаешь мою профессию. Это не делает меня опаснее и враждебнее для тебя. Просто ты узнал еще одну мою сторону. Антон молчит, глядя на него. Его руки сжаты в кулаки, лицо напряжено. — Ты ведь ятрофоб, — продолжает Арсений мягко. — Я знаю, как тебе тяжело. Знаю, что ты не хочешь даже находиться рядом с врачом. Но не буду же я скрываться от тебя постоянно. Я врач. И тебе придется с этим смириться. Антон резко качает головой: — Знаешь что? Может, нам лучше не тусоваться больше. Я не готов к этому. Он разворачивается и быстро уходит, оставляя Арсения молча стоять и смотреть, как ворота соседского дома с тихим скрипом закрываются.

***

— Сын, а ты чего такой? — округлив глаза спрашивает Майя Олеговна, когда Антон входит в дом. — Какой «такой»? — бурчит он. — Какой-то поникший, бледный, еле передвигаешься, — произносит она, не скрывая тревоги. — Ты что, заболел? Антон сглатывает и судорожно соображает, что ответить. — Просто устал, — наконец говорит он и демонстративно зевает. — И колени болят еще. — Ммм, — сочувственно тянет Майя Олеговна. — Переодевайся и садись кушать. Антон кивает и идет в свою комнату. Каждый шаг по лестнице кажется ему испытанием. Он соврал. Ему давно плевать на колени, эти царапины только чуть-чуть побаливают, стягивая кожу при заживании. Его беспокоят вовсе не они. У него горит и ноет все тело, все мышцы. Они с пацанами сегодня после школы сходили на речку и искупались. Не просто ноги помочили, а прямо полноценно поплавали, открыли купальный сезон. Речка была, как обычно, кристально чистой, но очень холодной. И на протяжении всего пути от речки до дома ему становилось все хуже и хуже, но терпимо. Однако новость о том, что его сосед — врач, его добила. После нее его состояние резко ухудшилось. Он явно на стадии начала болезни. Не гуд. Совсем не гуд. И если признаться в этом маме — она разовьет кипучую деятельность, перероет аптечку, заставит его проглотить все таблетки от простуды, существующие в мире, намажет грудь тремя мазями и горчицей и поставит свечку за здравие. А в конце концов вызовет скорую, потому что сбить температуру таблетками в случае Антона не получалось никогда. Антон вваливается в комнату и буквально падает на кровать, даже не стягивая джинсы. Голова гудит, мысли путаются, тело будто не его — слишком тяжёлое, слишком горячее. Он решает: «Пять минут… всего пять минут полежу, потом переоденусь, пойду есть…». Но аппетита нет, и мысль о еде вызывает только лёгкий приступ тошноты. Он закрывает глаза, и тьма накрывает его мгновенно, как будто кто-то выключил свет.

***

Стук. Глухой, будто раздаётся издалека, но навязчивый, словно стучат прямо Антону в мозг. Он открывает глаза, не сразу понимая, где находится. К горлу подкатывает сухой кашель. — Анто-о-он? — мама тянет его имя чуть обеспокоенно. — Можно? Он мычит что-то невнятное, и дверь приоткрывается. Мама заходит и замирает, как только видит его лицо. — Ты что, заболел? — она мгновенно оказывается рядом, ладонью прикасается к его лбу. — Ой, сынок, да ты горишь! — Ма, я просто устал… — сипло отвечает он, даже не открывая глаза. — Дай поспать… — Нет, так дело не пойдёт, — в голосе уже звенит тревога. — Нужно измерить температуру. Он пытается отмахнуться, но сопротивление выходит вялым. Мама уже ушла на пару минут и вернулась с ртутным градусником, аккуратно встряхивая его на ходу. Запах её духов, смешанный с чем-то домашним — суп, свежий хлеб — ударяет в нос, и Антона мутит ещё сильнее. — Подержи, — она вкладывает градусник в его ладонь, помогает зажать его под мышкой. — Пять минут. Пять минут кажутся вечностью. Ртутный столбик медленно ползёт вверх. Мама успевает сходить на кухню и вернуться с кружкой чая, над которой клубится пар. Антон чует запах лимона. Присев на край кровати, она молча выжидает, когда время пройдет. — Давай сюда, — протягивает она руку. Антон выдергивает нагревшийся градусник и протягивает маме. — Тридцать семь и два, — наконец произносит она, но видно, что это её не успокаивает. — Ладно. Вот чай. Выпей и поспи ещё. Он пьёт. Горячая жидкость обжигает горло, но жажда всё равно сильнее. Чашка теплеет в руках, и от этого становится чуть спокойнее. Он засыпает снова. Когда просыпается, за окном уже темнеет. Голова раскалывается, и тело будто в огне. Он едва тянется за градусником, оставленным на тумбочке, стряхивает ртуть до отметки тридцать пять, засовывает градусник в подмышку и молится, чтобы его температура упала. Сегодня явно не его день. Спустя пять минут градусник показывает предательские тридцать восемь с половиной. Мама появляется в дверях, словно почувствовав, что он проснулся. В руках — блистер парацетамола и стакан воды. — Пей, — строго говорит она. Он глотает таблетку, надеясь, что хоть это поможет, и снова засыпает.

***

Через час, дрожа от озноба, он снова измеряет температуру. Тридцать девять и один. Мама, снова появившаяся в комнате, смотрит на цифры и, вздыхая, качает головой. — Ты же знаешь… таблетки тебе никогда не помогали. Его накрывает холодная волна страха. Он знает, что означает эта фраза. — Ма… — он сипло, но настойчиво говорит, — давай ещё одну таблетку. Просто доза маловата для меня, я же большой, почти два метра, а рекомендации дают для среднестатистического взрослого человека. — Нет, — мягко, но твёрдо отвечает она. — Нельзя. Он уже открывает рот, чтобы начать спорить, но тут экран его телефона вспыхивает. Дрожащей от озноба рукой он тянется за устройством и читает: Арсений: Знаешь, это было грубо. Антон морщится и медленно набирает ответ.

Я:

Арсений, не до тебя сейчас,

мне очень хреново.

Потом разберёмся

Ответ приходит почти мгновенно. Арсений: Что случилось? Он не отвечает. Просто кладёт телефон на тумбочку и снова проваливается в горячее, пульсирующее марево. Вдруг раздается дверной звонок. Мама спускается, а Антон прислушивается к звукам снизу, пытаясь понять, не скорая ли это. Вот мама открывает дверь, вот тихо переговаривается с кем-то, вот идёт в ванную, судя по шуму воды. А через минуту Антон слышит её шаги по лестнице. Но теперь шагов два набора — к маминым добавились другие, более тяжёлые, ритмичные, чуть более громкие. Дверь открывается, и в комнату заходит Арсений. На нём чёрные потёртые джинсы и чёрная футболка с логотипом The Rasmus, смоляные волосы привычно небрежно уложены, в ушах чёрные серьги, а на лице — деловое спокойствие, чуть смешанное с тревогой. Не врач. Рокер. Антон этому рад. Рад до тех пор, пока не обращает внимания на руки гостя. Татуировки на предплечьях Арсения полностью обнажены, а в руках — большая аптечка, гораздо больше, чем Антон видел у него в субботу в гараже. Остается только догадываться, сколько всего ужасного скрывается в этой сумке. — Ты что творишь, — без приветствия бросает он. — Лежишь, горишь и молчишь? Антон пытается приподняться, но мышцы будто не слушаются. — Иди… — он вяло машет рукой. — Не лезь… — Не лезь? — Арсений поднимает бровь и ставит сумку на стул. — У тебя температура под сорок, и ты думаешь, что я уйду? Он не спрашивает разрешения, когда присаживается на край кровати и прикладывает ладонь ко лбу Антона. Ладонь прохладная, и от этого контрастного ощущения Антон чуть вздрагивает. — Горишь, — констатирует Арсений. — Давно так? — Часа два… — Антон отворачивается. — Пройдёт… — Не пройдёт, — отвечает Арсений спокойно, но с жёсткой ноткой в голосе. — У тебя уже организм вразнос идёт. Таблетки тебе не помогают. Антон понимает, что сейчас будет произнесено то, чего он боится. — Нужно сделать укол, — выносит приговор Арсений, открывая сумку. — Нет! — голос Антона становится резким, почти паническим. — Нет, я не… Арсений, я серьёзно, нет! — Антон, прекрати, пожалуйста, — он даже не смотрит на него, доставая целую обойму шприцов из аптечки. Шорох отрываемого шприца в упаковке бьет по ушам Антона. — Я сказал — нет! — Антон пытается отодвинуться, но подушка и стенка кровати мешают. — Нет, никаких уколов, понял?! Даже не думай! — Ты думаешь, у тебя есть выбор? — Арсений поднимает на него взгляд. В нём нет злости, но есть такая твёрдость, что слова Антона разбиваются о неё, как вода о камень. — У меня… есть! — он прячет ноги под себя, натягивает одеяло до подбородка. — Не подходи! — Антон, — Арсений опускает голос, — я не собираюсь тебе делать больно ради забавы. У тебя сердце скачет, температура под сорок. Мне страшно смотреть, как ты горишь. Эта фраза застревает в ушах, но руки Антона всё ещё цепляются за одеяло. Он выглядит так, будто держит последнюю крепость. Арсений мягко, но уверенно берёт край ткани. Не дёргает, а просто держит, глядя прямо в глаза: — Или мы делаем один укол здесь, или завтра ты очнёшься в больнице, весь в трубках. Я правда хочу, чтобы мы закончили этим одним уколом. Слова звучат уже не как приказ, а как просьба, и Антон чувствует, что держаться всё труднее. Антону кажется, что Арсений мог бы быть с ним помягче. Особенно учитывая то, что он знает о его ятрофобии. С другой стороны, он понимает, что, должно быть, обидел Арсения сегодня. И его приход сюда — это уже своего рода милосердие, ведь он не обязан был. Впрочем, для Антона это скорее наказание, чем помилование. Арсений протирает влажной салфеткой руки, достаёт из аптечки перчатки и надевает их со звонким щелчком. У Антона от этого щелчка, кажется, чуть ли не лопается барабанная перепонка. Настолько он звонкий и ужасный. Арсений достаёт ампулу, протирает её салфеткой, щёлкает по ней ногтем. Звонкий, стеклянный звук режет тишину. Пластик громко шуршит, когда Арсений разрывает блистер, достает из него шприц и сразу надевает на него иглу. Мама стоит в дверях, тревожно глядя на происходящее, но не вмешивается. В руках Арсения — шприц, тонкая игла блестит в свете лампы. Он вставляет иглу в горлышко только что вскрытой ампулы и набирает прозрачную жидкость. Пузырьки воздуха медленно поднимаются кверху, и он выдавливает их лёгким нажатием. Из кончика иглы выступает крошечная капля, сверкая, как ртуть. Антона бросает в дрожь сильнее. Он вжимается в подушку, но понимает, что отступать уже некуда. — Тише-тише-тише, — мягко говорит Арсений. Видимо, предполагалось, что это должно Антона успокоить. Не успокаивает. Арсений вскрывает ещё одну спиртовую салфетку. Запах мгновенно бьёт в нос — холодный, острый, ассоциирующийся у Антона только с болью. — Переворачивайся на живот, — просит он. Антон бросает взгляд на маму, которая замерла в дверях. Ему хочется, чтобы она ушла, чтобы как можно меньше людей видели этот позор, когда в его голую попу воткнут иглу. Арсений перехватывает его взгляд и будто читает мысли. — Выйдите, пожалуйста, — просит он женщину. Майя Олеговна, к ее чести, никогда не была в категории хабалистых женщин, которые в таких случаях насмешливо отвечают: «да что я там не видела?». Без лишних слов она покидает комнату и закрывает за собой дверь. — Всё, никто не смотрит, — уже тише и гораздо ласковее говорит Арсений. — Давай, ложись на животик. Это «животик» совершенно не вяжется с Арсением, который еще позавчера ревел в микрофон под лязг электрогитар и жёстко играл в баскетбол. Вообще всё в его образе кажется сюрреалистичным. Антон бы с радостью поразмышлял об этом, если бы мог соображать. — Давай-давай, — подбадривает его Арсений. — Ложись на живот и приспусти штаны. Антон только сейчас замечает, что он до сих пор не переоделся и лежит в чистой кровати в джинсах, в которых вернулся из школы. Он упрямо остаётся лежать, прижимая ладони к поясу. — Я не… не могу, — он глотает сухой ком в горле. — Может, в руку?.. — Не спорь, — тихо, но безапелляционно говорит Арсений. — Нужно в мышцу, и ты это знаешь. Антон мямлит что-то нечленораздельное, медленно переворачиваясь, будто каждый сантиметр движения даётся через силу. Пальцы дрожат, когда он расстёгивает пуговицу и тянется к молнии, и замирают на середине. — Быстрее не будет, если тянуть, — напоминает Арсений, наклонившись ближе. Его голос уже мягче, — давай, я не кусаюсь. Антон всё же стягивает джинсы с бёдер, но останавливается на середине ягодиц, явно надеясь, что этого хватит. — Нет, ещё чуть-чуть, — спокойно говорит Арсений и, видя, что Антон снова застыл, одной рукой уверенно спускает ткань ниже, так, как нужно для работы. Антон весь напрягается, когда чувствует, что его попа полностью оголена под взглядом этого рокера-маньяка. — Расслабься, — просит, слегка похлопывая пациента по ягодицам, Арсений. — Чем сильнее напряжёшься, тем хуже будет. — Не… могу… — сквозь зубы отвечает Антон. — Не хочу… — у Антона в голосе не упрямство, а сломанный шёпот. — Я боюсь… — Знаю, — Арсений кладёт ладонь ему на плечо, тёплую и уверенную. — Я рядом, и я сделаю всё быстро и аккуратно. Дыши, хорошо? Медленно и глубоко. На вдохе будет холодно, на выдохе — всё будет уже закончено. Антон всё ещё трясётся, но слушает голос, который ведёт его сквозь панику: — Ты отлично справляешься, ты молодец. Сейчас я протру кожу спиртом. Медленно вдыхай, будет холодно... Держись. Антон вздрагивает, когда спирт растекается по поверхности, оставляя ощущение холода, которое мгновенно сменится жжением. Он сосредотачивается на дыхании, чтобы закончить этот глубокий вдох. Игла входит быстро, мягко, почти нежно. Арсений делает уколы практически безболезненно, но Антон всё равно зажмуривается, сжимая простыню так, что костяшки белеют. Жидкость медленно уходит в мышцу, вызывая глухое жжение и тяжесть. — Всё, молодец, — через несколько секунд говорит Арсений, вынимая иглу и прижимая к месту укола салфетку. — Держи. Антон открывает глаза. Лицо у него влажное — то ли пот, то ли слёзы. Он чувствует усталость, но вместе с ней — какое-то странное облегчение. Арсений собирает инструменты и мусор, закрывает сумку. — Отдыхай, — говорит он, глядя на Антона. — Температура скоро спадёт. И не вздумай больше скрывать такие вещи. Не дожидаясь ответа, Арсений уходит из комнаты.