Хирург

Пошатывающийся, на вялых ногах он задумчиво возвращается домой. В голове роятся тысячи туманных мыслей, которые в совокупности составляют мрачное, гнетущее месиво, от которого тревожно и обидно. Хорошая мысля приходит опосля, поэтому идея о том, что можно было хотя бы пожелать Арсению успехов на экзаменах, рождается у Антона только сейчас, когда Арсений уже на полпути к Санкт-Петербургу. — Сын, а ты чего такой? — удивлённо спрашивает мама, когда он входит в дом. — Какой? — без интереса уточняет Антон. — Какой-то поникший, — хмурит брови мама. — Тебе плохо? Иди приляг и измерь температуру. Эх, вот говорила я, не надо пока выходить на улицу! — Всё хорошо! — выставляет руки перед собой Антон, будто защищаясь. Он знает свою маму: она сейчас начнёт накручивать, нагнетать, охать, сетовать, винить себя, винить его, переживать, хлопотать и сходить с ума. Так что лучше её сразу успокоить, даже если всё отнюдь не хорошо. — Всё в порядке, — Антон натягивает широкую улыбку, которая вот вообще не вяжется с его нынешним настроением. — Просто сосед уехал, а я даже не успел ему пожелать удачи на экзаменах, вот и грустно стало из-за этого. — А… Арсений что ли? — вдруг спрашивает мама. — Да… — теперь удивлённо смотрит уже Антон. Откуда мама знает? — Ой, он такой хороший мальчик! — всплескивает она руками. Для неё Арсений действительно ещё мальчик. — Пока ты болел, он каждый день приходил сюда, спрашивал меня о твоём состоянии, давал советы по лечению, приносил лекарства. Тебе было совсем плохо, и Арсений принёс антибиотики — амоксициллин, назначил пить три раза в день. Уже на третий день приёма ты быстро пошёл на поправку. Арсений — чудо-мальчик. Он говорил, что врач-педиатр, но скоро станет хирургом, когда сдаст экзамены. Значит, поехал сдавать? Умничка какой! Золото! Пусть всё сдаст на отлично! Антон молча хлопает глазами, силясь осознать услышанное. Арсений? Приходил каждый день? Приносил лекарства? Делал назначения? Он вспоминает обрывки — как сквозь жар и бред доносился в комнату мужской голос, сдержанный и сухой, и как он тогда подумал, что это, может быть, Арсений. Но каждый раз, когда собирался подняться и проверить, сил не хватало. И теперь всё становится на свои места. Это был он. Арсений. И Антону становится стыднее вдвойне. Он сам выкинул Арсения из своей жизни словами про ненависть к врачам, а тот всё равно приходил, интересовался, помогал, даже антибиотик принёс. Он, врач, которого Антон боялся до дрожи, оказался тем, кто в самые тяжёлые дни держал его заочно на плаву. В голове всплывает картина: Арсений стоит внизу, спрашивает у мамы о его состоянии, даёт советы — и при этом не поднимается наверх. Потому что Антон сам же сказал ему «не приходи». И Арсений уважал этот запрет. Получается, он не бросил — он просто берёг границу, которую сам Антон установил. Мысль жжёт изнутри. Значит, всё это время Арсений был рядом. Настоящим врачом — и другом, даже если сам Антон от него отвернулся. И тут Антон понимает: всё это не про таблетки и не про советы. Это и было «лечение». Настоящее. Арсений лечил его ятрофобию своим спокойствием, своим молчаливым вниманием, своим присутствием. Показывал, что врач — это не монстр из детских кошмаров, а человек, который вытянет тебя из бреда, даже если ты отталкиваешь его. От этого ком подкатывает к горлу. Ему хочется закричать — от стыда, от благодарности, от бессилия. Но вместо этого он только тихо вздыхает и прячет взгляд. И в этот момент Антон твёрдо решает: он не имеет права оставлять всё так, при первой же встрече с Арсением он обязательно скажет всё прямо. Что жалеет. Что был неправ. Что хочет вернуть всё, как было. И больше не убежит.

***

Май пролетает незаметно. Праздники и длинные выходные, редкие поездки на шашлыки с друзьями родителей, нескончаемые контрольные по всем предметам, переводные экзамены, последние уроки, на которых учителя включают видеоролики, потому что никому уже не до новой программы. Всё это складывается в непрерывный поток, и Антон почти удивляется, как быстро наступает июнь. Школа уходит на каникулы. Вроде бы лёгкость — впереди три месяца свободы, никаких оценок, никаких ранних подъёмов. Но внутри у Антона вместо радости — та самая липкая тяжесть, которая никак не отпускает. Каждый вечер он открывает мессенджер. В списке диалогов — Арсений. Палец зависает над строкой набора текста. Иногда Антон уже почти пишет что-то простое: «Как дела?» или «Ты уже всё сдал?» — и стирает, даже не отправив. И так день за днём. Однажды он всё же решается. Долго сидит над телефоном, глядя на пустое поле. Сердце стучит так, словно он собирается признаться в чём-то ужасном. Наконец печатает: «Удачи на… что бы ты ни сдавал». Секунда, две — и сообщение уходит. На экране появляется одна-единственная галочка. Арсений ещё не прочитал. Антона начинает разрывать тревожность. Сначала кажется, что это звучит глупо. Потом — слишком формально. Потом — будто он выставил себя идиотом. Каждую минуту слова всё сильнее коробят, и через час Антон уже не выдерживает: открывает диалог и нажимает «Удалить». Сообщение исчезает. Остаётся пустота. Он откладывает телефон в сторону и решает больше не возвращаться в этот чат. Но сердце всё равно колотится — будто от того, что не сказал главного, стало только хуже.

***

Во вторую субботу июня мама зовёт его на праздник — День города. Антон сперва отказывается. Аргументов хватает: он не любит толпу, не выносит весёлую музыку, ему тяжело делать вид, что он радуется, когда внутри всё как будто умерло. Но мама упряма. У неё железный аргумент: «Там же будет выступать Вика. Ты что, даже ради неё не придёшь?» Антон вздыхает, делает вид, что сдается: «Ну ладно». На самом деле — соглашается только для того, чтобы избежать споров. Спорить с мамой бессмысленно, особенно когда она решила, что «надо развеяться». Он пишет сообщение Позову и Матвиенко:

Я:

Вы как, идёте?

Ответы приходят почти сразу: оба ленятся, сидят дома, никто не рвётся в гущу народного веселья. Антон сердится. Не на них — на себя. Потому что в глубине души понимает: ему самому не хочется туда идти. Но теперь он уцепился за идею, что если рядом будут друзья, всё будет не так тоскливо. Поэтому он настойчиво уговаривает обоих:

Я: Пошли, чё вы как старики!

Я: Будет музыка, еда, фейерверк, норм движ

Я: Даже если будет скучно, вместе затусим

После десятка таких сообщений они всё-таки соглашаются. С условием, что встретятся уже на месте, ближе к вечеру.

***

На площади Ленина шумит народ. Сцена сколочена из фанеры, украшена флагами и гирляндами. Кто-то танцует, кто-то поёт, двое ведущих читают свои реплики в микрофон, держа в руках планшеты со сценарием праздника. Всё выглядит провинциально, по-домашнему, уютно. Первый час с этой сцены толкает речь глава города N, его первый заместитель, второй заместитель, пятый заместитель, десятый заместитель… Дежурные слова, награждения почетных граждан, вручение благодарственных писем и прочая скучная официальщина. Антон стоит в толпе, греет руки в карманах ветровки, смотрит без интереса. Мама ушла помогать Вике одеваться на выступление. Со спины подходят Позов и Матвиенко, окликают его и здороваются с ним рукопожатием. — Ну, — бурчит Позов. — Это твой «норм движ», ради которого я оторвался от сериала? — Ну вроде обещали нормальный концерт, — пожимает плечами Антон. Наконец официальная часть заканчивается. Ведущая приглашает на сцену Славу Горлова, и толпа тягостно вздыхает — никто не хочет слушать заунывные баллады собственного сочинения Славы Горлова. Но, увы, мнения жителей никого не спрашивал, и Слава Горлов бренчит две почти одинаковые песни, а зрители вяло качаются из стороны в сторону, пытаясь поддержать певца (или бороться со сном). Антон закатывает глаза, Матвиенко уже в голос хохочет над текстом, а Позов бурчит что-то о рифмах на глагол. Наконец выступление Славы заканчивается. Напоследок он кричит в микрофон: «С праздником, город N!», но голос сипнет на середине фразы, и получается только «С праздником, го… кхе-кхе». Что ж. Никто не удивлён. В сценарии любого праздника в городе N танцы и песни чередуются, чтобы было разннобразие. И вот на сцену выходит «Изюм». Вика в первом ряду в центре лихо отплясывает народный танец, чётко отстукивая дроби. Антон, подняв руки над головой, аплодирует сестре, он знает, она выкладывается в каждом танце. Толпа немного оживает, после убаюкивающего Славы Горлова. — Лучше бы рок поставили, — ворчит Позов, вертя головой по сторонам и пытаясь, видимо, рассчитать путь побега сквозь толпу. — Да не ной, Поз, смотри, сколько симпатичных девушек! — Матвиенко натянуто улыбается и машет кому-то вдалеке. «Улыбаемся и машем», — отмечает про себя Антон. Сколько бы он ни вглядывался вдаль, так и не смог понять, кого поприветствовал друг. После выступления ведущие вновь поднимаются на сцену и читают положенный текст по бумажке. Ничего не предвещает смены обстановки, но вдруг рабочие заносят на сцену барабанную установку. Она выглядит знакомо. Антон прищуривается, пытаясь понять, не кажется ли ему. Не кажется. Ведущий просит поприветствовать «Скальпель». Антон не верит своим ушам. А потом глазам. Толпа громко аплодирует, верещит и свистит. «Скальпель» зрители явно любят. — Ну вот, другое дело! — одобрительно делает пару тяжелых хлопков в ладоши Позов. И вот уже барабаны отбивают ритм, струны визжат, и в центр выходит Арсений. Не врач, не холодный парень с уколами и спиртом. А фронтмен. Громкий, яркий, сильный. Он заполняет сцену собой, и толпа оживает, словно её ударило током. Голос Арсения режет воздух — уверенный, сильный, свободный. Он поёт так, будто эта сцена — единственное место, где он живой. Взгляд у него горит, движения рваные, но в каждом из них — мощь. — А, это тот фронтмен, — ехидно вспоминает Матвиенко. — Хирург, или как его там? Антон не отвечает. Он заворожённо смотрит на сцену, и твёрдо понимает: ему всё равно, что Арсений врач. Всё равно, что он когда-то уколол его прямо в беззащитную и нежную попу. Всё равно, что между ними холод. Он хочет быть рядом. Он хочет быть его другом. «Скальпель» играет 3 песни, которые Антон слышал на репетиции в гараже. Но он не прочь послушать их еще раз. И еще раз. И еще тысячу раз. Когда выступление заканчивается и группа уходит со сцены, на неё вновь возвращаются ведущие и объявляют очередной танец. Толпа медленно рассасывается, люди тянутся к палаткам с мороженым и сладкой ватой, кто-то фотографируется у сцены. Антон пробирается между плечами и спинами, сердце бьётся так громко, что кажется — его слышат все вокруг. Он видит знакомую фигуру в стороне от сцены: Арсений уже не в концертном свете, а просто парень в чёрной футболке, с намотанным на руку ремнём от гитары. Он разговаривает с барабанщиком, но собирается уходить. Антон делает шаг, второй, третий. Ему хочется развернуться и сбежать, но ноги сами несут его вперёд. — Арсений! — вырывается у него. Тот поворачивается. Взгляд усталый, но глаза блестят, и на секунду в них мелькает удивление. — Антон?.. Ты что тут делаешь? Концерт — там. — Я… — Антон запинается, сглатывает, чувствуя, что слова комом застряли в горле. — Я хотел пожелать тебе удачи на экзаменах… И сказать, что я тогда наговорил ерунды. — Он опускает глаза. — Я очень хочу общаться с тобой. Даже если… — он собирает в кулак всё мужество, — даже если ты врач. Арсений долго молчит. Смотрит так пристально, что Антону хочется провалиться сквозь землю. В его глазах мелькает не усталость, а что-то другое — будто он сам затаил дыхание в ожидании этих слов. Наконец он тихо вздыхает, и кажется, будто с его плеч свалилась небольшая, но заметная тяжесть. — Антон. Пожалуйста, хорошо обдумай то, что ты говоришь. Я действительно врач. И я буду работать врачом в N минимум три года. И если понадобится — лечить тебя. Я тот, кто делает уколы, назначает анализы и, как ты выразился, «щупает яйца на медосмотрах». Ты точно готов со мной общаться без внезапных капризов, панических атак и опасения? Антон поднимает взгляд. В груди дрожит страх, но поверх него — решимость. — Я думал достаточно долго, — он неуверенно напрягает плечи, будто готовится к удару. — Да, я готов. Это звучит как приговор. Но в то же время — как освобождение. Камень с души. И вдруг Арсений улыбается. Тепло, мягко, безо всякой иронии. Делает шаг вперёд и неожиданно обнимает его. От него пахнет потом, фужерно-акватическим парфюмом и гитарными струнами. Этот запах и это тепло ассоциируются теперь не с больницей и холодными руками врача, а с чем-то родным и безопасным — Ну вот, — говорит он, похлопывая Антона по плечу. — Тогда считай, мы справились с твоей ятрофобией. Ты молодец. Я тобой горжусь. Антон замирает, после чего несколько секунд моргает, не веря своим ушам. — Погоди-ка. Так это всё… ради этого? Чтобы я справился с ятрофобией? Это было задумано? — он криво усмехается и добавляет слегка возмущённо: — Ну и методы у тебя! — Других у меня нет, — пожимает плечами Арсений, но глаза его смеются. — Зато действенные. Они отходят чуть в сторону, чтобы не мешать людскому потоку. — Я, кстати, ненадолго. Уже сдал ГОСы, приехал только ради концерта. Завтра вернусь в Питер: дежурства, аккредитация, всё как положено, — буднично сообщает Арсений. У Антона снова ёкает сердце, но теперь не от страха, а от предвкушения. — А в N? Ты же вернёшься? — Конечно. Через пару недель, — Арсений хлопает его по плечу ещё раз. — Так что готовься. Антон кивает, стараясь скрыть улыбку. И наконец чувствует: он сделал шаг туда, куда давно боялся. И теперь всё будет хорошо. В небе расцветает первый фейерверк.