Лето, плавки, рок-н-ролл

— Барси! — окликает его Санчез шёпотом во время тихого часа. — Ну ты что, правда спишь, что ли? — Не сплю, — фальшиво возражает Барси и зевает. — Вот ещё, за кого ты меня принимаешь! — За пенсию, — хихикает он. — Да я старше всего на полгода! — шёпотом возмущается Барси. Предсказуемо интересуется: — Предлагаешь опять сбежать? — Нет, я предлагаю поспать сейчас, а сбежать ночью, — огорашивает его Санчез. — А то королевскую ночь, конечно, запретили, но получить в глаз зубной пастой я всё равно не хочу. — Ну я и так уснул уже, — хмыкает Барси, понимая, к чему клонит Санчез, но желая, чтобы тот озвучил собственное желание. — А ты вот взял и меня разбудил, зараза… — Бука, — показывает ему язык Санчез и садится в постели. — Хочу с тобой спать, а ты дурачком притворяешься! — Ничего не притворяюсь, — неискренне отмахивается Барси. — А если кто увидит? — Умрёт от приступа острой зависти, — мстительно выдаёт Санчез и в коротком элегантном прыжке перебирается с одной кровати на другую. Барси охает от неожиданного веса на себе, но мужественно молчит. Санчез укладывается поудобнее, сам устраивает тёплую руку у себя на боку и довольно вздыхает. Барси хихикает, целует его в шею, просовывает снизу вторую руку, чтобы объятие крепче было. Санчез возится, потом негромко жалуется: — Убери, а то лежать неудобно. — Сам ко мне пробрался, ещё и жалуется! — пеняет ему Барси, но слушается, потом показательно зевает чуть ли не в ухо Санчезу и закрывает глаза. Слышит чужой смешок, ощущает, как к нему притираются ещё ближе, касается носом нежной кожи и дышит почти жадно. Смена заканчивается, и завтра они уже уедут отсюда. Их комната опустеет, да и домики — тоже… Уже не будут здесь звучать детский смех и голоса, останутся только взрослые, да и то, наверное, скоро тоже уедут — лето ведь заканчивается. Но страшнее всего, наверное, не встретится потом с Санчезом. Хотя они обменялись и профилями, и номерами, и вообще всем, что только можно, чтобы потом не потерять контакт. Только… это не мешало бояться того, что они просто перестанут быть друг другу интересными, что вернутся в привычную жизнь — и будут вспоминать об этих трёх неделях, как о сладком сне в летнюю ночь. А там начнётся ещё и одиннадцатый класс, учёба, подготовка к экзаменам, ну и… Тут просто выбор небольшой, и Санчез бы на него в большом городе даже не посмотрел бы! Это сейчас они влюблены так по-детски отчаянно, а что потом будет? Не знает никто; и эта мысль раздражает и волнует вот уже третий день. И нужно поспать — правда нужно, потому что ночь ожидается бессонная и романтичная — прогулка под луной, все дела… Санчеза же подобные мысли сейчас не одолевали — он терзался ими предыдущей ночью, отчего не выспался и понял, что второй раз подряд засыпать под утро не хочет. Точнее, хочет, но точно не сможет, потому что будет на свидании с Барси вести себя, как забытое на столе сливочное масло — то есть быть полнейшей размазнёй. И в его объятиях он сейчас засыпает, как после тяжёлого дня в школе, когда ты возвращаешься домой за полчаса до родителей. И это, на самом деле, к лучшему: зато он не терзается мыслями и переживаниями, не успевает разобрать своё горько-сладкое удовольствие, потому что в обнимку спать они ещё долго не будут. Барси тоже падает в дремоту, игнорируя щекочущие его лицо волосы — ну, просто по той причине, что это волосы Санчеза. Просыпаются они, когда в комнату заходит их вожатый с ехидной улыбкой и колонкой — на всю громкость орёт уже осторченевшее «Вставай», а ведь первые лучи давно уже прошли, да и мир они за смену столько раз наоткрывали… На них косо давно уже никто не смотрит — привыкли к тому, что Барси и Санчез вообще не разлей вода, даже ночуют на одной кровати. Отрядом они шагают в столовую за полдником — опять слышно, как младшие скандируют свои кричалки и девизы, и их всё ещё забавно перекрикивать и передразнивать. Время течёт как-то до неприличия быстро: повторение сценки на закрытие, ужин, потом само закрытие… Барси повезло — он отвечал за техническую сторону их мини-концерта, поэтому то бегал передавал микрофоны от одной стороны сцены к другой, то чуть ли не летел к звукарю, чтобы сказать, в какой момент надо какую музыку включить… Санчезу увернуться не удалось, и тот в массовке участвовал, а потом ещё и танцевал. Флешмоб был простой, но эффектный за счёт синхронности, которой более младшим отрядам не доставало. И вот они, набрав сохранившуюся запрещёнку, усаживаются у прощального костра — у мелких обычная дискотека, а вот они в дальнем углу лагеря заворожённо наблюдают за тем, как вожатые разжигают пламя. Откуда-то берётся гитара, вожатые раздают палочки с маршмеллоу, чтобы поджарить его на костре, и Санчез к Барси льнёт, опускает голову на его плечо и задумчиво своих лагерных друзей оглядывает. Они все встретились ничтожные двадцать дней назад, а за это короткое время успели стать друг другу такими родными! Вон Кэтрин сидит, что-то рассказывает Ники — и девчонки они замечательные, гадали всем в принудительном порядке на самых обычных картах, пока эти карты не отобрали вожатые. Чуть в стороне от неё Новикони отчитывает Гельмо, а тот с покаянным видом молча её выслушивает — их пара забавная, но умилительная, кажется, в начале смены они ещё пытались скрывать отношения, но быстро эту затею бросили. Вон Жираф сидит, собрав рядом с собой благодарных слушателей в лице Пугода и Модди — громко рассказывает какую-то историю, и он яркий и шумный, зато весёлый, и, кажется, лишь благодаря ему они выиграли лагерный КВН; справа от этой группы Душенька, высунув от усердия язык, вплетает в волосы Обси цветочки — мелкие, белые, невзрачные, но на тёмных волосах это смотрится здорово. И Санчез, кажется, может в каждого ткнуть пальцем и припомнить с десяток моментов, которые их двоих связали. Или вообще весь отряд — помнится радость от всех побед, как они обнимались все вместе, сбиваясь в капусту; как играли в пейнтбол — их команда тогда оказалась на втором месте; как готовились к Мистер и Миссис лагеря, к прочим мероприятиям, как сбегали всем отрядом после отбоя, потому что хотели наловить светлячков… Как делились запрещёнкой, покрывали друг друга перед вожатыми, ругались, выбирая название отряда… И это всё тогда ценным не было — только смутное ощущение принадлежности к чему-то большему, к единому организму, когда ты знаешь, что становишься частью чего-то выше и сильнее тебя. Джей откашливается, Фарадей берёт гитару — и все затихают, принимаясь их слушать. Сначала песни не самые известные, зато потом… — «Нервы», давайте «Нервы»! — просит Ники, и её поддерживают все вокруг. — О Боже, — возится Санчез. — Опять слезливые песни! — Имеешь что-то против? — усмехается Барси, и Санчез хочет ответить насмешливо или закатить глаза, но аккорды уже разливаются в воздухе, а губы сами шепчут слова песни: — И пропадает в миллионах навек, — и они подхватываются, сливаются с чужими голосами: — Когда-то самый дорогой человек… — Правда, слишком глубокая рана, — вдруг отчётливо слышится голос Барси, и Санчез боится следующей строчки, кажется, сам замолкает, но… Она всё равно звучит: — Забывать друг друга пора нам. Это звучит, как предсказание; как приказ, и Санчез прижимается к тёплому боку, поёт песню, на Барси смотреть боится, потому что разревётся тогда, как Виверна или Новикони… Его осторожно касается Пугод — оказывается, ребята встают, чтобы обнять друг друга за плечи, и в центре, у костра, остаётся лишь Фарадей, играющий мелодию. И сердце бьётся в унисон с чужими — они качаются из стороны в сторону, поют песню во весь голос, и это ведь просто лагерная традиция, они ведь в любом случае отсюда уедут, просто… Да грустно это — что эта маленькая жизнь, уместившаяся в трёх неделях, пропадает навсегда, что они друг друга все забудут! И что время прощаться, время возвращаться домой, готовиться к учёбе, только легче от этого понимания никому не становится. Песня заканчивается — в тишине, повисшей, слышны всхлипы, и кто-то — кажется, Ники, не выдерживает, сталкивает их опять в одну общую капусту. «Я буду скучать», «Нужно обязательно встретится» и «Ну вы пишите, если что!» слышатся со всех сторон, и Санчез сам позорно хлюпает носом, обнимая друзей. — Терпеть ненавижу прощания, — признаётся он Барси уже потом, когда они все успокаиваются, снова усаживаются у костра. — Завтра же снова прощаться все будем? — недоумённо вскидывает бровь он. — Не, завтра суматоха, кто-то с самого утра уедет, за кем-то родители приедут… — отмахивается Санчез. — Не хочу возвращаться домой, — бормочет он. — Давай ты меня в чемодан спрячешь и с собой увезёшь, а? — Я был бы не против, — смеётся Барси и целует его в лоб. — Но тебя дома ждут. И меня тоже. — Знаю, — вздыхает Санчез. — По дому я тоже соскучился, но… По лагерю скучать буду ещё долго. — Вскидывает взгляд, прямо в глаза смотрит. Добивает почти: — И по тебе тоже скучать буду. — Я тебе так часто писать буду, что надоем, — с широкой улыбкой обещает Барси, и Санчез смеётся, сердито глаза трёт. — Клянись, что меня не забудешь, — требует он который раз за последние пару дней. Барси торжественно протягивает мизинец: — Клянусь, — и губами касается запястья. — Три сотни раз клянусь, что не забуду. — А почему именно триста? — спрашивает было Санчез, но ему отвечает Жираф, нависая сверху: — Потому что отсоси у тракториста, — и хохочет. — Мы на пляж сейчас хотим сбежать, пойдёте с нами? Вожатые сказали, что притворятся, что ничего не заметили… Барси переглядывается с Санчезом; тот кивает, и Барси вслух говорит: — Да, почему бы и нет… Ночной лес производит ошеломляющее впечатление — все, кто решились пойти к речке, крадутся и тише голоса делают. Периодически кто-то пытается всех напугать — попытки не увенчиваются успехом; зато внезапное уханье совы вызывает всеобщую кратковременную панику. — Может, сбежим на обратном пути ото всех, а? — предлагает Санчез. — Да хоть сейчас можем, — смеётся Барси. — Так сильно целоваться со мной хочешь? — мурлычет Санчез, сжимая его ладонь крепче, словно тот сейчас… в сову превратится и улетит куда подальше! — И это тоже, — не отрицает Барси, но не настаивает. Пляж встречает их тишиной, отражением луны в воде и кваканьем лягушек. В городе такого нет — по крайней мере, лягушки там какие-то зашуганные, а тут целые серенады исполняют… Хайди тянет всех купаться — соглашаются далеко не все, большинство только у самого края берега бродит, и толпа выходит небольшая, человек десять, но всё равно… Уютно, тепло, будто вечер в кругу семьи без надоедливых дальних родственников. По пути в лагерь Барси и Санчез отстают от всех, на вопросительный взгляд обернувшейся Новикони машут руками, мол, не ждите — та жмёт плечами и догоняет остальных. — Куда пойдём? Назад к реке не хочу, там комаров много! — До этого они тебя не смущали! — пеняет ему Барси. — До этого у них выбор добычи был, — парирует Санчез. — Ладно, давай… Туда? — Уверен, что бродить вне территории лагеря по лесу — это хорошая идея? — вздохнув, интересуется Барси. — Может, внутри где-нибудь осядем? Там дальняя площадка, наверное, свободна… — Если там кто-нибудь будет, я начну винить в этом тебя, — угрожает Санчез. Барси его словам не внимает, тянет внутрь. И, зараза этакая, оказывается прав: там действительно никого, только качели ветер из стороны в сторону мелко качает. На лишние разговоры они время не тратят — едва останавливаются, Санчез к желанным губам жмётся, сминает их, языком ныряет внутрь. Он — подросток, у него гормоны, так что ему вообще всё можно… Тем более Барси и не против: обнимает за холодные плечи, на себя тянет, в ответ льнёт, отогревает, глупости между поцелуями обещает: повторяет, что не забудет, и что Санчез — это не просто лагерная интрижка, что бы он там не думал… Санчез бормочет ему грубоватое «заткнись» и продолжает целовать, в короткие волосы зарываясь пальцами, совершенно не заботясь о том, что их кто-то увидеть может. Да и уже разницы никакой — завтра всё равно уедут, оставят лагерь позади… …Утро оказывается сумбурным и недобрым, даже единственная радость — проснуться в обнимку — и то омрачается тем, что это в последний раз. А потом начинается суматоха — собирать оставшиеся вещи, успеть сбегать почистить зубы, накрыть завтрак и позавтракать… Опять прощаться со всеми, кто уезжает; снова слёзы глупые, девчачьи, сдерживать, и день отъезда, наверное, и есть та причина, по которой Санчез из года в год раздумывает, ехать ли в лагерь. За ним приезжают родители раньше, чем планировалось; частью души он этому расстроен, другой — рад их наконец-то увидеть. — Мы ещё встретимся, — твёрдо обещает Барси, и Санчез отчаянно сильно хочет его словам верить. Вместо этого отвечает: — Не забывай меня, а? И Барси вместо того, чтобы на повторяющийся вопрос разозлиться, послушно кивает и украдкой целует — коротко, нежно. По дороге до дома Санчез вываливает родителям все истории, почти не затыкаясь ни на секунду, умалчивает только о Барси — сейчас не хочется этим делится, хотя он и знает, что осуждать его не будут. И вот он вернулся — с новыми впечатлениями, новыми друзьями, с… любовью всей жизни? По крайней мере, Барси таковым считать хочется, и Санчез уже достаёт телефон, чтобы написать ему, как тот звонит. — Да? — почему-то шёпотом отвечает он. — Я же говорил, что не забуду, — смеётся голос Барси в трубке. — Ты не отвечал на сообщения. — Интернета в дороге не было, — поясняет Санчез. — Ты дома? — Ага, — соглашается Барси. Помолчав, говорит: — Я тебя люблю. Санчез жмурится счастливо, улыбается, как безумец, и негромко отвечает: — Я тоже, Барси. Я тоже.