Тёмный бельгийский шоколад

Молодой альфа, двадцати пяти лет от роду, Ли Минхо, сидел в своём кабинете, уткнувшись в бесконечные кипы макулатуры, которую чиновники с пафосом именовали «документами», и предавался глупым, бессмысленным размышлениям. Он знал, что по всем дворцовым расчётам ему давно следовало найти омегу — суженую, подходящую по рангу, темпераменту и родословной, — которая бы подчинилась воле традиций и вышла за него замуж. И всё же внутри он, хоть и старательно это прятал, мечтал о любви, о настоящем партнёрстве, о тепле и взаимопонимании, которое не купишь за королевскую печать и не получишь взамен на выгодную сделку. Но каждый раз, когда на горизонте появлялись претенденты — омеги с изысканными жестами, благородной осанкой и выученной покорностью, — он видел в их глазах лишь холодный интерес к титулу, к рычагам влияния, к возможности продвинуть своих родных поближе к трону. В нём самом — в человеке по имени Ли Минхо — не видел никто ничего стоящего. И, наверное, это было естественно: ведь он принц, наследник трона, будущий император. Его личность давно должна была раствориться в статусе. Но в его жизни было одно странное и совершенно не вписывающееся в рамки исключение. Дверь в кабинет внезапно распахнулась с такой силой, что ветер сорвал со стола пару листов, и в помещение ворвался Хан Джисон — его слуга, его кошмар и спасение, его лучший друг с самого детства и человек, которого невозможно было удержать за рамками приличий. — Что тебе нужно, Хан Джисон? — спросил Минхо с широкой, искренней улыбкой, растянувшейся на все тридцать два зуба. Хан Джисон был той личностью, которую невозможно было однозначно охарактеризовать: его одновременно ненавидели и любили, с ним спорили до хрипоты, но прислушивались; он мог вывести из себя за считанные секунды, но этим же восстановить душевное равновесие. Минхо чувствовал себя по-настоящему живым именно рядом с ним — настоящим, полным эмоций, уязвимым и ярким. Только в его присутствии он позволял себе быть не принцем, а просто человеком. С другими он носил маску: холодного, жесткого, рационального наследника. Но Джисон эту маску не признавал. Джисон был омегой. Казалось бы, это объяснение в их мире должно было бы всё упорядочить. Но нет. Джисон был ошибкой природы — вольной, опасной, и чертовски прекрасной. Минхо прекрасно помнил тот день: ему было пять, когда ему буквально вручили трёхлетнего Джисона, сопливого, лохматого и совершенно не впечатлённого своим новым хозяином. Ему тогда строго объяснили, что перед ним омега, что нужно быть деликатным, мягким, осторожным. Минхо потянулся к нему, вдохнул его запах — свежий, не похожий ни на один другой — и собрался подойти аккуратно. Но Джисон, едва взглянув на него снизу вверх, оскалился и рыкнул сквозь зубы: «ещё раз тронешь — огребёшь». Тогда Минхо подумал, что сможет сломать его, воспитать под себя, выдрессировать, как полагается. Но он ошибался. Джисон был неуправляемым вихрем — шустрым, шумным, неугомонным. Они дрались, ругались, устраивали локальные войны, одна из которых закончилась тем, что у Минхо выбили два молочных зуба. Только со временем он понял: с Джисоном надо не приказывать, а договариваться, бороться на равных. Так они и стали настоящими друзьями, несмотря на всё. Джисон не был похож на обычных омег. Он ходил с Минхо на военные тренировки, участвовал в охотах, сидел на советах в углу, пока старейшины кривились. Ему было наплевать на приличия. Он мог острить в присутствии стражи, сыпать грязными шутками, хватать служанок за талию так, что те хихикали в ладошку, и флиртовать направо и налево, будто не он, а весь мир был ему должен. Когда в двенадцать лет у него началась первая течка, все с замиранием сердца ждали, что теперь-то он станет нормальной омегой. Но не тут-то было. Он исчезал на несколько дней, возвращался вымотанным, но довольным, и продолжал жить так, будто ничего не случилось. Единственным отличием были едва округлившиеся формы и чуть более резкий запах. Но в остальном он оставался всё тем же Джисоном: шумным, дерзким, чертовски живым. И, кажется, единственным настоящим человеком в жизни Минхо. — А я что, к тебе просто так теперь прийти не могу? — притворно обиделся Джисон, окинув кабинет ленивым взглядом. Минхо, всё ещё развалившись в кресле, потянулся, хрустнув позвоночником, и прищурился: — Ты ворвался сюда, как обычно, без стука и спроса. Так что будь добр, поделись со злым и жестоким тираном, что привело тебя в его логово. Он уловил знакомый аромат, исходящий от друга — горьковатый, насыщенный, как дорогой тёмный шоколад — и, сам того не осознавая, чуть расслабился. — Хочу любви, внимания и ласки, — отозвался Джисон с хохотом. Это была шутка. Грубая, ехидная, больная шутка. Джисон обожал вбрасывать подобные фразы: «будь я течной омежкой, я б тебе дал», или «а ты чего не женишься, всё ждёшь, что я вызрею?» — и всё это было не про секс, не про флирт, а про поддерживающее, своё. Джисон никогда ему не лгал. Он говорил то, что думал, не оборачивая мысли в сладкий яд дипломатии. В этом мире, полном интриг, притворства и лжи, он был до обидного прост, и именно за это Минхо его и ценил. Минхо лишь качнул головой, усмехнувшись в ответ на очередную выходку Джисона. — Безмерно ценю твой энтузиазм, Хан Джисон, — протянул он, расплываясь в ленивой улыбкп, — но всё это точно не для тебя. Он жестом указал на кресло напротив, предлагая присесть. Несмотря на усталость и раздражение от бесконечных бумаг, от которых пылью веяло скукой, компания Джисона сейчас была ему необходима, как воздух. — Ну так что на этот раз? — спросил он, сцепив пальцы в замок и глядя поверх стола. Джисон с довольным видом шлёпнулся в предложенное кресло, раскинувшись, словно дома. — Завтра первое мая, праздник Весны,— он скорчил заговорщицкую мину, двинул бровями вверх-вниз и осклабился. Минхо уже почувствовал, как где-то в глубине левого виска начинает понемногу тянуть неприятной болью. — Что ты опять задумал? — с глухим вздохом поинтересовался он, уткнувшись пальцами в висок. — Ну как же! Завтра тебе предстоит выбрать свою суженую омегу, — Джисон облизнул губу, явно получая удовольствие от собственного плана. — И я, как твой верный советник, с огромной радостью тебе в этом помогу. Сияющий, полный предвкушения, он смотрел на Минхо так, словно его вот-вот пустят в кондитерскую с безлимитной картой. Минхо только скривился. Эта ежегодная затея с «поисками достойной партии» уже давно осточертела ему до скрипа зубов. С тех пор как ему исполнилось двадцать, отец не упускал случая напомнить, что королевскому наследнику пора бы жениться. Сам Минхо, впрочем, не горел желанием. Ему нравилось гулять, наслаждаться вниманием, флиртовать без последствий и, конечно, развлекаться вместе с Джисоном. Он вовсе не был против брака как идеи, просто не хотел брать первую попавшуюся омегу, особенно если выбор сделают за него. — У тебя глаза горят, как у щенка, который учуял мясо, — усмехнулся он и посмотрел на друга с лёгким прищуром. — Думаешь, среди всего этого праздничного бедлама найдётся та самая? — Сделай, как обычно, — небрежно пожал плечами Джисон. — Найди симпатичную омегу с приятным запахом, поиграй в любовь, пообещай ей сказку, а к концу года забудь, как зовут. Пять лет срабатывало, и ничто не мешает повторить трюк ещё раз. Минхо только закатил глаза. — Гениальный план. Особенно если мечтаешь стать отцом десятка бастардов. Зачем тогда вообще напрягались? — Ну, не тебе же их рожать, — усмехнулся Джисон, будто сам не был омегой и не бегал от отношений, как от огня. — Нет, мне их только воспитывать, конечно, — усмехнулся в ответ Минхо. Он знал, что за каждым словом Джисона лёгкость, за которой скрывается больше, чем тот сам себе признаётся. — Ладно, — сдался он, потерев висок, — раз уж так настаиваешь, помогай. — Господи, — театрально закатил глаза Джисон. — Словно тебя отец когда-либо воспитывал. Его интересовали преподаватели, тренеры и блестящая родословная, а не ты. Я видел, как он с тобой обращался, когда ты был пятилетним. А ты ведь даже не бастард. — Не начинай, — нахмурился Минхо, дëрнув бровью. — Просто говорю, как есть, — отмахнулся Джисон, разваливаясь в кресле удобнее. — Папаша и тёплые чувства — вещи несовместимые. — И всё же. Какие у тебя там варианты, гений? — План простой, как три копейки, — оживился Джисон. — Я обойду весь банкетный зал, понюхаю, пообщаюсь, пофлиртую… Составлю список лучших кандидаток и передам тебе краткие досье. Ты же выберешь себе «мисс Весна — *** года» и год спокойно доживёшь. Минхо лишь фыркнул. Он знал, как Джисон умеет быть обаятельным и умело крутит омег вокруг пальца. Да и сам грешен — не раз наблюдал, как гости теряют голову от его улыбки. — Великолепно. Грандиозно, — сказал он с притворным восхищением. — Вот только есть один нюанс... — Какой ещё? — Все твои резюме будут насквозь субъективны, — хмыкнул Минхо. — Я слишком хорошо знаю, как ты «отбираешь» претенденток. Слишком уж ты хорош — для всех, кроме меня. — Не понял, — Джисон вскинулся, будто его только что оскорбили. — Ты что, мне не доверяешь? Мы двадцать лет под одной крышей. Мы с тобой с детства ели из одной плошки! И ты вдруг сомневаешься? — Поверь, я это делаю исключительно ради твоего же блага. — Минхо едва сдержал смешок. — Я хочу быть уверен, что ты не соблазнишь половину зала под прикрытием «миссии сватовства». Обещай, что будешь выбирать, а не развлекаться. — За кого ты меня держишь?! — возмущённо всплеснул руками Джисон. — Я, между прочим, никогда дальше зажиманий не заходил! — Разве? — с показным сомнением качнул головой Минхо. — А ну-ка, сколько омег за последний год предлагали тебе «поближе познакомиться»? — Я их считаю, что ли? — нахмурился Джисон, и в его голосе впервые прозвучал едва уловимый оттенок смущения. Минхо молча продолжал на него смотреть, слегка приподняв бровь. — Ну… может, двести. Или двести пятьдесят, — пробормотал тот. — Я слишком хорош, чтобы быть один, я в курсе, спасибо. — Вот-вот, — кивнул Минхо. — Ты сам признал. Поэтому и прошу — не лезь, если не уверен, что справишься. — Ой, да ну тебя! — фыркнул Джисон. — А ты сам-то! У Хвана почти живёшь, по наложницам шаришься, с омегами крутишь и ничуть не переживаешь. Минхо рассмеялся. Он слишком хорошо знал себя и свои слабости, чтобы спорить. — Я — альфа. Мне положено. — Он откинулся в кресле, чуть склонив голову. — С любыми могу, у меня выбора больше. А вот тебе, Хан Джисон... Он специально сделал паузу, наблюдая за реакцией. Джисон хотел бы обидеться, но лишь глубоко вздохнул и сказал удивительно спокойно: — Вот именно поэтому я и предлагаю найти тебе подходящую омегу. Чтоб отстали на год. Минхо пристально на него посмотрел. Вот этот спокойный, ровный и лишённый иронии тон он от Джисона слышал крайне редко. Даже стало не по себе. Но он знал: у Джисона на всё есть причины. — Ладно, — наконец сказал он, опустив плечи, — делай, как знаешь. — Слава богам! — воскликнул тот, воздев руки к потолку. — Завтра запускаю операцию «Адекватная омега для Минхо». Минхо тихо хмыкнул и, подняв взгляд на Джисона, лениво махнул рукой в сторону двери. — А теперь проваливай. Я, между прочим, работаю. — О да, я прямо вижу, как ты хочешь работать, — фыркнул Джисон, но поднялся, неторопливо направляясь к выходу. Дверь за ним закрылась. Минхо проводил его взглядом, усмехнулся про себя и снова повернулся к кипе бумаг. Работы было по горло. Но что-то в груди — то ли мигрень, то ли тень нехорошего предчувствия — уже не давало покоя. На следующий день гостей было столько, сколько Минхо давно не видел: местная знать, представители родов из соседних провинций, послы и купцы из дальних стран — толпа, где все говорили, улыбались и склонялись в поклонах, перегоняя друг друга в вежливости и фальши. Минхо терпеть не мог людских скоплений, особенно таких — нарядных, шумных, с бесконечными речами и тонким запахом политики, смешанным с духами. Он почти физически ощущал, как по венам ползёт усталость. Все эти разговоры, поклоны, бокалы с вином и напускная доброжелательность раздражали до скрежета зубов. Он невидимо скривился, потёр висок и обвёл взглядом толпу, которая, казалось, разрослась ещё с утра. А вот у Джисона, напротив, душа развернулась. От природы у него была та красота, что становится проклятьем и оружием. На него капали слюной альфы, беты, омеги, и Джисон, как опытный хищник, этим ловко пользовался. Он скользил между группами гостей, как серебристая рыбка — лёгкий, быстрый, обаятельный, заставляя омег, независимо от пола, прикрывать губы веерами и заливаться смехом, а альф — хохотать, роняя бокалы, на его не всегда пристойные шуточки. Он чувствовал себя среди шелеста шелков и блеска перстней, как дома — в своей стихии. Минхо знал: каждый раз, когда Джисон исчезает из поля зрения, это означает, что он где-то зажимается с очередной омегой в укромном углу. Но, как правило, всё было в рамках — Джисон возвращался вместе с хихикающей спутницей, густо зарумяненной, с удовлетворённой улыбкой, но вполне целомудренной. Пока что всё под контролем. Минхо то и дело отрывался от очередного разговора, чтобы выхватить взглядом его фигуру, мелькающую здесь и там, в разных компаниях. Главное, что он всё ещё здесь, не потерялся, не пропал и не ушёл с кем-то. Ещё один вздох, ещё одна светская улыбка. Он бы сам с удовольствием сбежал, желательно куда-нибудь подальше от этой золочёной толпы, к покою, тишине и телу, которое не говорит без надобности. Где уже чёртов Джисон со своей «адекватной омегой»? Когда напряжение стало почти невыносимым, он позволил себе сбросить маску и отойти к дальнему столу ближе к колонне, в полутень. Хотелось просто отдохнуть, перевести дух, перестать быть «принцем», хотя бы на пару минут. И вот, как всегда, будто из воздуха, появился Джисон. — Нашёл! — сообщил он с победной улыбкой. От него ощутимо пахло чужим ароматом — солёной карамелью. Минхо нахмурится. Значит, действительно тискался. — Ты где был? — как-то хмуро произнёс Минхо. — Выполнял миссию: «адекватная омега для Минхо», — невинно захлопал глазами, как будто запах к нему случайно прилип. — И кто же это был? — Минхо смотрел на него с лёгким прищуром, не зная, больше ли раздражён или всё-таки заинтригован. — О, — Джисон сделал такое выражение лица, будто принёс с неба звезду. Он подошёл ближе, почти прижимаясь к уху, и прошептал заговорщицки: — Девушка-омега. Пахнет солёной карамелью, как ты уже мог заметить. Ей нужен фиктивный брак — так же, как и тебе. Деньги у неё есть, связи тоже. Вы можете пожениться, пожить пару лет, а потом — кто куда. Почти не будете пересекаться. У каждого — своя жизнь и свои цели. Минхо медленно, с каким-то отдалённым ужасом, повернул голову в сторону пустой стены и долго молчит, переваривая услышанное. Каждое слово будто гвоздь. Это что, реальный шанс вылезти из этой постоянной светской жвачки, избавиться от родительского давления и при этом не связываться с чужими чувствами? — Ты серьёзно? — наконец, он хрипло спросил, всё ещё не сводя взгляда со стены. — Обижаешь, — рассмеялся Джисон, хлопая его по плечу. — Постой тут, сейчас её приведу. И он исчез так же стремительно, как появился. Минхо остался стоять, словно оставленный на перроне чемодан. Он машинально перевëл взгляд по залу, ловя отголоски веселья, но внутри — как будто всё затихло. Джисон подвëл к Минхо девушку, и от неё действительно пахло той самой солёной карамелью. Девушка прикрылась веером с полуулыбкой, подала запястье для приветственного поцелуя, как велит этикет, и представилась: — Ким Миндже. Внешность у неё приятная, ухоженная, но Минхо таких уже видел сотни, а, может, и тысячи. Она привлекательная, правильная, но не цепляющая. Чуть скосив взгляд, он заметил другую девушку, стоящую чуть в стороне — скромную, сдержанную, судя по всему, фрейлину Миндже. Обмениваясь с Миндже вежливыми фразами, Минхо успел уточнить: да, знатный род, да, провинция богатая, да, подтверждает всё, что Джисон уже сообщил о ней ранее. Всё сходится. На бумаге — идеальная партия. Тем временем Джисон не терял времени. Он болтал с фрейлиной так, будто знал её не первый час. Он улыбался, кивал, то и дело вызывая у неё сдержанные смешки, будто они уже подружки, если не больше. Минхо заметил это краем глаза, и, когда девушки удалились, прощаясь, он поднял бровь, глядя на друга. — Ну, как она тебе? — спросил Джисон с нетерпением в голосе, почти с гордостью, будто сам только что совершил блистательную сделку. Минхо смотрел на него, пожимая плечами. — Нормальная омега. Внешне — хороша. На самом деле он не знал, что ещё можно сказать. Он хмыкнул и невольно перевёл взгляд вбок — на фрейлину, с которой Джисон уже успел сойтись почти до уровня интимного доверия. — Просто «хороша»? — Джисон чуть не фыркает. — По-моему, идеальный вариант. Она не замухрышка, над которой будут смеяться, но и не настолько красива, чтобы вызывать зависть. Не слишком скромная, но и не стерва. Умна, говорлива, уравновешенна. Родословная хорошая, без фанатизма. — Он усмехается. — И фрейлина у неё — ничего такая, милая. Я бы с ней подружился поближе. Минхо усмехается: Джисон даже в фрейлине умудрился разглядеть что-то «своё». — Ты бы смог с ней подружиться? — А почему нет? — пожал плечами Джисон. — Ты «дружишь» с Миндже, а я — с её фрейлиной. Идеальная схема: объединение двух домов и двух... новых дружб. Минхо тихо засмеялся: — Значит, наша будущая семейная жизнь будет с надёжной поддержкой ближайшего круга? Он кивнул в сторону фрейлины, всё ещё стоящей в отдалении. Затем он чуть прищурился и сказал, полушутя: — Ты не пробовал уже с ней...? Джисон резко обернулся к нему. — Ты что, охуел? — возмутился он. — Я же сказал — дружить. Она слишком милая, чтобы я вообще подумал о том, чтобы к ней лезть. Минхо смотрел на него уже не с таким скепсисом. Он только усмехнулся ещё шире. — Просто обычно ты не отличаешь «дружбу» от остального. Смотрю, у тебя появляются... — он указал пальцем на грудь, — моральные принципы? Джисон проследил за движением пальца, а потом поднял взгляд и посмотрел ему прямо в глаза. Он мгновенно переменился в лице. — Прости, Минхо, — говорит он неожиданно серьёзно. — Но за кого ты меня держишь? За ублюдка, который только и умеет руки распускать? Не делай из меня мудака. В этот момент Минхо ясно чувствует — он пересёк какую-то черту. То, что обычно позволялось в их беседах, сейчас отозвалось обидой. — Я просто знаю, как ты любишь омег... — сказал он, опуская глаза, словно сожалея о сказанном. — Мне нравится дружить с ними, — не сдавался Джисон, говоря всё ещё ровным, серьёзным голосом. — Мне нравится с ними хихикать в углу и обниматься, потому что я тактильный человек, Минхо. Мне нравится чувствовать мягкие, сладкие запахи. А им нравится, когда их гладят, говорят им хорошие вещи, относятся по-человечески, а не как это делают многие альфы — с пошлыми шуточками, грязными глазами и лапами, которые никто не звал. И он попал прямо в точку. Минхо не мог не признать: он и сам вёл себя так. И часто. Альфийские манеры, грубость, прямая доминантность — ему это казалось естественным. Только сейчас, под взглядом Джисона, он почувствовал себя каким-то... животным. Минхо поджал губы, не находя, чем ответить. — Ты конченый придурок, Минхо, если хотя бы раз подумал, что я с ними спал, — бросил Джисон и, не дожидаясь реакции, исчез в толпе. Минхо остался стоять на месте, как будто с него только что сорвали маску. Он чувствовал неприятную пустоту где-то в животе и странное, тяжёлое ощущение — почти вину. С Джисоном они ссорились редко, почти всегда несерьёзно, и обязательно мирились, посмеявшись. Но в этот раз... всё вышло иначе. Он оглянулся. Он хотел выцепить взглядом его фигуру, позвать, догнать и сказать что-то, что всё исправит, но Хан будто растворился. Минхо потянул носом воздух, пытаясь уловить знакомый аромат бельгийского шоколада, но уловил лишь разрозненные запахи чужих духов, вина и жареного мяса. Со вздохом он направился к столику с выпивкой. Всё, что он хотел от этого вечера — немного выпить, пошутить с Джисоном, может, снять напряжение с какой-нибудь красивой омегой, — развалилось. Теперь он остался с формальной невестой, мрачными мыслями и болью внутри, которую сам же себе и устроил. Он окинул взглядом столик с напитками и выбрал виски. Полный стакан — в руку, один большой глоток — в горло. Вкуса почти не почувствовал: лишь тёплая вспышка коротко кольнула под рёбрами, не оставив за собой ничего, кроме пустоты. Минхо осушил второй уже залпом. Алкоголь начал медленно подниматься к голове, размазывая ощущения, но тревога никуда не уходила. Всё, что он хотел — лёгкий вечер, простая разгрузка, отдых. Но теперь в голове не было ничего, кроме Джисона. Его взгляда, его слов и той странной боли, что отдалась внутри, когда он ушёл. Минхо продолжал пить, стакан за стаканом, будто глушил не мысли, а собственное сердце. Неизвестно, сколько прошло времени — алкоголь только начинал дотягиваться до сознания, слегка раскачивая вестибулярный аппарат и забивая пульсом виски. Он снова потянулся за стаканом, но вдруг почувствовал, как чьи-то тонкие пальцы мягко, но уверенно перехватили его руку. Минхо медленно поднял затуманенный взгляд и увидел омегу. Высокий хвост, закрытые запястья, длинные рукава. Он не почувствовал её запаха — тот был скрыт, прикрытый тканью, но уже в самом её облике было что-то ласковое, мягкое и приятное. Что-то, что обволакивало, как медленно растекающийся мёд. Наверное, вечер всё-таки не будет таким одиноким. Она стояла совсем рядом. Милое лицо, тонкие губы, светлая кожа, лëгкий румянец на щеках, будто тронутый холодным воздухом. Она молчала, и он молчал в ответ — только смотрел, с чуть насмешливой, ленивой улыбкой на губах. Девушка не отводила взгляда, то и дело прячась за веером, смешливо хихикая, будто сама не знала, чего хочет. Минхо отстранился от столика и подошёл ближе. Хмурость, так долго не покидавшая его лица, чуть растаяла, а его брови расслабились. Он склонил голову на бок, разглядывая её лицо. Она подняла взгляд и впервые полностью открылась. Она убрала веер, слегка покраснев, но не отступив. Их глаза встретились. Он видел её румянец, дрожащие ресницы, лёгкий блеск во взгляде. Её запах — тонкий, сладкий и манящий — начал пробиваться сквозь ткань, тревожа сознание. Он шагнул ближе, и его руки сами нашли её талию. Осторожно, но настойчиво. Она не отпрянула. Напротив, сама подалась вперёд, их тела почти соприкасались. Он чувствовал её тепло сквозь платье, её дыхание на своей щеке. Она прикрыла глаза, прикусила губу, и Минхо медленно, будто нехотя, наклонил голову, почти касаясь её носа. Где-то в глубине зала играла медленная музыка. Мягкая, волнующая, как шёлковая лента, скользящая по коже. Всё было слишком приглушённым: свет, звуки, дыхание. Вино действовало, в голове кружилось, тело хотело разрядки, и вот она — омега, готовая, тëплая, мягкая, как обещание ночи. Руки Минхо соскользнули ниже, на бёдра, ощущая через ткань лёгкий изгиб. Девушка не сопротивлялась, только слегка вздрогнула и вновь прикусила губу. Он придвинулся ещё ближе, и их лица почти соприкасались. Она была вся — прямо перед ним, открытая, как недочитанная книга. А дальше — как в тумане. Он не помнил, что сказал первым. Кто засмеялся, кто шепнул, кто потянулся за рукой. Только касания, дыхание, шёпот, всё ближе и ближе, и дверь, что закрылась за его спиной, оставив в памяти только её запах, её пальцы, и лёгкий, пьяный стыд, как будто он предал что-то важное и едва различимое. Что-то, что пахло не сладкой пудрой, а горьким шоколадом. На следующее утро Минхо проснулся с ощущением, будто голова его была расколотым сосудом, наполненным мутной, дрожащей жидкостью. Он лежал один, в своей постели, в полумраке разорванных штор, и смутные, рваные отрывки вчерашнего вечера — лица гостей, Миндже, неясный силуэт омеги, оказавшейся в его объятиях после пары лишних стаканов виски. Всё, как дрожащая рябь на воде, медленно всплывало в сознании. И… ссора с Джисоном. А вдруг тот уже всё забыл и простил? Хотя, зная Джисона, в это верилось с трудом — память у него всегда была хорошей, и мстить он умел. Когда опьянение окончательно отступило, оставив после себя только глухую боль в висках и вкус жженой ткани на языке, Минхо тяжело сел на кровати и провёл ладонями по лицу, словно надеясь стереть остатки ночи. Он посидел так несколько долгих минут, в тишине, слушая, как пульсирует боль, как щёлкает в груди тревожная догадка, а затем, медленно, шатаясь, поднялся на ноги и направился к двери. Обычно, стоило ему открыть глаза, как в поле зрения тут же возникал Джисон — такой живой, яркий, с улыбкой, проникавшей куда-то прямо под рёбра. Но не сегодня. Сегодня этого лица нигде не было. Эта мысль резанула внезапно и остро, как прохладный ветер сквозь тонкую ткань. В животе свело пустоту — холодную, тревожную, будто организм что-то заранее знал. Минхо медленно шёл по коридору, цепляясь взглядом за знакомые предметы, стены, ковры, надеясь, что где-то, в каком-нибудь дверном проёме, он — этот ураган в человеческом обличье — всё же появится. Когда он добрался до гостиной, то первым, что бросилось в глаза, была тишина. Вокруг никого, пусто. Словно пространство впервые за долгое время напомнило ему, насколько оно может быть глухим и равнодушным без одного единственного человека. Минхо опустился на ближайший диван, машинально уставившись на столик, где тихо догорала свеча, наполняя комнату тусклым, дрожащим светом. Прошло какое-то время, прежде чем в дверь раздался тихий стук. — Войдите, — выдохнул Минхо с той же вялостью, с какой раньше поднимал бокалы на званых вечерах. Он даже не повернул головы — по лёгкости и звуку шагов он сразу узнал, кто это был. Джисон вошёл молча, в руках у него был поднос: графин с водой, стакан, глубокая миска с фруктами, и широкая тарелка с завтраком — яичница, бекон, бобы. Он поставил всё на стол, не проронив ни слова. Минхо перевёл взгляд в ту сторону и сразу ощутил, как внутри всё сжалось от мучительного понимания: Джисон помнил, он не простил. Он всегда приходил первым, он всегда был той утренней бурей, которая разрушала его сон, не давая погрузиться в хандру. Сегодня он был как обычный слуга, как все остальные — тихий, закрытый, без тени улыбки. Минхо сидел, будто в колбе, наблюдая, как Джисон заканчивает сервировку, разворачивается и направляется к двери, молча, не бросив ни взгляда, ни привычной, даже ленивой реплики. Это молчание гудело в ушах. И он не выдержал. — Постой, — произнёс он, глухо, и голос его треснул от напряжения. Джисон остановился, сжал пальцы на ручке двери, как будто усилием воли сдерживая внутреннее движение, затем обернулся. — Мне нужно с тобой поговорить, — слова шли тяжело, будто через вязкую воду, но взгляд Минхо был прямой, напряжённый и почти отчаянный. Он не знал, что услышит, и, вероятно, боялся это больше всего. — О чём? — голос Джисона был ровным, лишённым выражения, словно пустая поверхность воды, не отражающая ничего. Минхо отвёл взгляд, снова прерывисто вдохнул, как человек, стоящий у края обрыва. — Прошлой ночью я сказал глупость. — Какую именно? — всё тем же голосом, будто между ними никогда не было ни дружбы, ни сотен разговоров, ни привычки понимать друг друга с полуслова. Минхо стиснул зубы. Слова застревали в горле, как занозы. — Насчёт того разговора... про твои отношения с омегами, — он снова посмотрел ему в лицо, и впервые заметил, насколько пустым стало это лицо — ни тени эмоции, ни искры. — Ты про то, что я якобы трахаюсь с омегами? — отрезал Джисон, без малейшей попытки смягчить удар. Минхо будто ударило. Он внутренне отшатнулся не в силах скрыть того, как больно было слышать такие слова от того, кого он привык считать своей опорой. — Ну да, — выдохнул он, не зная, куда деть руки, куда смотреть и как сгладить то, что сгладить уже невозможно. — Так. — Джисон скрестил руки на груди, его взгляд был холоден. — И что конкретно ты хочешь мне сказать про это? Как именно ты собираешься «поговорить»? Минхо закрыл глаза на долю секунды, медленно вдохнул, будто надеясь собрать все оставшиеся силы. — Я хочу сказать, что мне жаль. Что я не думал, не чувствовал границ. Не хотел тебя обидеть той глупой, неуместной фразой. — Тебе жаль... — повторил Джисон, глядя на него выжигающей внимательностью, от которой хотелось исчезнуть. — И что дальше? От этого взгляда Минхо сжимал кулаки — из-за беспомощности. Он не знал, как восстановить то, что разбилось, и можно ли вообще. — Я понимаю, что это — просто слова, — сказал он, тише, почти шёпотом, — но всё равно... Пожалуйста, прости меня. Джисон ещё несколько секунд всё так же смотрел на него, а потом просто сказал: — Я подумаю. И вышел. Минхо остался сидеть, глядя на тихо закрывшуюся за Джисоном дверь. Словно в ней всё и закончилось. Он продолжал долго смотреть, отчаянно надеясь, что сейчас она откроется снова, и Джисон войдёт, усмехнётся, скажет, что всё это было шуткой, что он простил и забыл, что всё как раньше. Но этого не произошло. И сердце внутри снова дало трещину — как стекло, ставшее слишком хрупким от внутреннего напряжения. — Чёрт, — выдохнул он почти беззвучно. И что теперь?