Тёмный бельгийский шоколад

Всю следующую неделю Джисон держался отчуждённо. Его лицо застыло в мрачной, почти каменной маске, а холодный и равнодушный, словно стекло в зимнюю стужу, взгляд проходил сквозь людей, не задерживаясь ни на ком. Он почти не разговаривал, отвечал скупо и сухо, будто сдерживал не слова, а внутренние волны. На этого нового, чужого Джисона Минхо смотрел как в зеркало, с болезненным узнающим трепетом — теперь он мог увидеть, каким сам, должно быть, выглядел со стороны раньше. Разница между прежней их лёгкой, почти детской дружбой и нынешним настороженным молчанием была болезненно ощутима. Что бы ни произошло, Минхо не мог это изменить, и каждый новый день рядом с отстранённым Джисоном только усиливал ощущение собственной вины и беспомощности. Вместо привычной открытой улыбки, лёгкого взгляда, полного тепла и любопытства, он встречал пустоту. В этом взгляде больше не было ни желания прижаться, ни импульса поддержать, ни желания быть рядом просто потому, что рядом — хорошо. Со временем, казалось, Джисон немного смягчился. Он вновь начал здороваться, чуть дольше задерживался в комнате, мог отпустить пару слов, но это всё равно был не тот Джисон, которого Минхо знал и любил. Раньше Джисон с детской бесцеремонностью вторгался в личное пространство: без стука вваливался в комнату, мог лечь рядом на кровать утром, если была свободная минута, тащил еду из его тарелки, если казалось, что у него вкуснее, смеялся громко, заливисто, до боли в животе и слёз в глазах, пихал в бок, обнимал за шею, мог шлёпнуть или укусить, как щенок, в игре. Всё это — их обыденность, живой, шероховатый уют. Теперь же каждый его жест был выверен, осторожен и сдержан. Он приходил, если нужно было разбудить Минхо, но больше не бросал в него подушки. Он просто трогал за плечо и негромко звал по имени. Он присутствовал рядом, но исчез в духе. Он никогда не приходил без причины — всё только по делу. Если и шутил, то без прежней искры: без пошлости, дерзости и неожиданной остроты, которую раньше обожал Минхо. Вместо смеха приглушённое «ха», будто в горле стояла горечь. Он почти не говорил. Он был вежлив, но сдержан, отвечал, только когда его спрашивали, и никогда не позволял себе ни отступлений, ни эмоционального окраса. Он больше не делился плохим настроением, обидами и уязвимостями. Он не жаловался, не смотрел с той прежней ласковостью, не просил утешения и не искал взгляда. Он вёл себя как слуга. И это убивало. Минхо пытался бороться с этим. Он шутил, трогал случайно за руку, за плечо, начинал разговоры, искал глазами, вёл себя, как прежде, надеясь растопить лёд. Но каждый раз наталкивался на незримую стену. Словно кто-то между ними натянул тонкую, но непреодолимую завесу, пропитанную тем, чего они оба не сказали, не простили, не пережили. И всё, что было простым и тёплым, казалось теперь утерянным. Последняя попытка случилась, когда Джисон, как всегда сдержанно, подошёл с подносом завтрака и поставил его на стол. Минхо, не зная, как ещё подать знак, просто скользнул кончиками пальцев по его руке, едва касаясь. Но Джисон тут же, как обожжённый, отдёрнул ладонь. В этом быстром, почти рефлекторном жесте было всё: отторжение, отчуждение и чёткая граница. И в этот момент Минхо остро осознал, что вернуть всё в прежнее русло невозможно. Что-то ушло и, кажется, навсегда. Он медленно убрал руку, будто бы с запозданием, потом устремил взгляд в тарелку, словно яйца, рис и ломтик мяса интересовали его больше, чем этот отстранённый, но всё ещё любимый человек, и тихо вздохнул. Солдаты во дворце давно привыкли к тому, что Минхо и Джисон вечно болтались вместе: они тренировались с детства, часто дурачились, спорили, дрались, устраивали театральные сцены, ржали, как умалишённые. За ними закрепилась странная слава безумцев, но никто уже не удивлялся. В отличие от других домов, где всё было чопорно и по ранжиру, здесь царила своя логика, где Джисон, омега, был не сломленным подкаблучником, а дерзким, боевым, язвительным и пугающе красивым. Он никогда не скрывал запах — наоборот, будто гордился им. Его аромат был почти ядовитым: сильный, томный, вызывающий. Даже те, кто имел пáры, сбивались в ритме рядом с ним. Солдаты втайне обожали Джисона, хотя многие и побаивались: за его выходками скрывалась воля. Он был тем, кто родился, чтобы ломать правила, а не подчиняться. Но теперь на тренировках он был сосредоточен. Ни шуточек, ни перебранок, ни киданий деревянных мечей в спины. Только механическая точность. Один из дней запомнился особенно. Джисон ушёл, а Минхо остался. Несколько солдат подошли и спросили, что происходит. Они рассказывали, что Джисон стал приходить один, выкладывался до последнего, выжимал себя досуха, словно хотел физической болью приглушить что-то внутри. Минхо молчал. Он сидел на земле, прижав ладони к лицу. Потом он нехотя пробормотал, что был конфликт, но ничего серьёзного. Солдаты кивнули. Они понимали, что кроется за этими словами больше, чем Минхо хотел сказать, но не стали задавать лишних вопросов, просто остались рядом, в той особенной тишине, которая ничего не требовала. Даже они — грубые, закалённые — чувствовали, что Джисон изменился. Но никто не решался спросить у него прямо. На «блядки», как их между собой называли — в дома распутства, к графу Хвану, — Джисон теперь не ходил. Однажды кто-то из завсегдатаев даже поинтересовался: «Где твой хвостик?». Минхо только пожал плечами и ответил, что Джисон теперь предпочитает оставаться во дворце. Те многозначительно переглянулись, но вопросов больше не последовало. Поначалу Минхо думал, что отдохнёт от присутствия Джисона рядом, от его запаха, голоса, взгляда, от того, как тот влипал в его жизнь, словно шипами. Но вместо этого стал уставать быстрее. Слишком быстро. Мысли теряли фокус, тело просило покоя. Он забирался в ванну и долго лежал в воде, сжимая виски. Но даже кипяток не помогал. Даже во дворце что-то изменилось. Слуги, раньше почтительные, теперь лишь кивали. Наложницы, прежде приветливые, встречали его с натянутыми улыбками. Всё стало механичным. Даже секс стал рутинной процедурой, которую он проходил с полузакрытыми глазами, чтобы от него отстали. Всё медленно и необратимо катилось в пропасть. И всё началось с одного неосторожного намёка. В комнатах стало слишком тихо. Никто не смеялся у камина, не целовал в щёку перед сном, не рассказывал секретов и не жаловался на мелочи. Молчание стало соседом, а одиночество — спутником. Минхо почти перестал говорить. Только дышал и иногда подолгу смотрел в стену. И всё сильнее боялся, что уже слишком поздно. Что тот, кого он любил всем сердцем, теперь ушёл — не телом, а душой. Держался на расстоянии. И не вернётся. К Минхо несколько раз приезжала Ким Миндже — омега, которую Джисон когда-то представил в качестве потенциальной невесты. Они с Минхо постепенно знакомились: прогуливались по цветущему саду, беседовали, иногда смеялись, словно давно знакомые. Миндже оказалась удивительно лёгкой в общении — открытой, наблюдательной, с приятной манерой говорить, не торопясь и не заискивая. На третьей встрече им устроили чаепитие в тени резной беседки, среди цветущих роз, подальше от главных дорожек дворца. — Признаться, — мягко сказала она, отхлёбывая чай из тонкой фарфоровой чашки, — я раньше не знала, что альфа и омега могут быть лучшими друзьями. Хан Джисон, конечно, исключение. Настоящий преданный человек. Он много рассказывал о Вас и даже помог мне подойти к Вам на весеннем балу. Она улыбнулась, глядя туда, где Джисон в это время о чём-то оживлённо переговаривался с её фрейлиной на солнечной поляне. — Если бы не он, — продолжила Миндже, — я бы, наверное, так и не решилась заговорить. Вы тогда показались мне холодным, отстранённым. Но он сказал, что на самом деле Вы мягче, чем кажетесь. И правда: он помог мне — своими успокаивающими феромонами. Тёмный шоколад с горчинкой, такой особенный запах... Я была ему очень благодарна. Минхо молча слушал, разглядывая Миндже. Она не лгала. Всё сказанное совпадало с его же ощущениями. Но Минхо же в этом всём по-прежнему оставался замёрзшей льдинкой, будто чужаком в своём же доме. — Он… ничего лишнего не сказал? — спросил он наконец, чуть прищурившись. — Только то, что Вы не особенно стремитесь к браку, — отозвалась Миндже с лёгкой улыбкой. — Это, кстати, совпало с моим взглядом на вещи. Тогда он и предложил познакомить нас. Так и было. Минхо действительно не видел смысла в отношениях, тем более в браке. И всё же иногда он позволял себе мечтать о чём-то ином. О ком-то своём. — Вы смелая, — сказал он, пригубив чай. — Решиться на союз с человеком, которого едва знаешь. Миндже тихо усмехнулась и опустила взгляд: — Почти все браки так и заключаются, если честно. Не успеешь оглянуться, как уже чужой человек становится близким. Или же наоборот. Они просидели так ещё некоторое время. Минхо задавал вопросы о провинции, в которой она выросла; Миндже в ответ интересовалась его планами, не особо настойчиво, скорее из вежливости. Вскоре, когда солнце стало садиться, они с Джисоном проводили гостью и её спутницу до ворот. Джисон помахал им рукой, коротко, как всегда, и повернулся, собираясь идти обратно. Минхо проводил взглядом экипаж, исчезающий за поворотом, но мысли его вертелись не вокруг Миндже. Он обернулся к Джисону и успел поймать его силуэт, уже удаляющийся к ступеням дворца. — Джи, подожди, — негромко позвал он. Джисон обернулся. Его лицо почти ничего не выражало. Минхо подошёл ближе, внимательно глядя на него, будто пытаясь рассмотреть, не исчезло ли совсем то, что раньше грело ему душу. — Мне нужно с тобой поговорить, — сказал он тихо. — Ладно, — отозвался Джисон чуть отрешённо. Минхо нахмурился. В былые времена Джисон при одном только намёке на прогулку с ним готов был сорваться с места, будто пёс, услышавший зов хозяина. Но теперь он будто угасал. Он хотел схватить его за плечи, встряхнуть, заставить хоть как-то отреагировать как раньше, но, сдержавшись, только тихо сказал: — Пожалуйста, пойдём. Только мы вдвоём. Отдохнём немного. Охранники у ворот деликатно отвели глаза. Джисон на секунду замер, будто всерьёз размышляя над тем, стоит ли соглашаться. Он сделал глубокий вдох и, наконец, кивнул: — Хорошо, пошли. Минхо облегчëнно выдохнул, но знал: самое трудное было впереди. Он не был уверен, что сумеет вернуть хоть каплю того, что было между ними раньше, но не попробовать он уже не мог. Не торопясь, словно вытягивая последние остатки дневного света, они вдвоём добрались до пруда в дальнем углу дворцового сада. Над горизонтом уже начинали сгущаться сумерки — приглушённые, задумчивые, с мягкой синевой и томной тяжестью надвигающейся ночи. Вокруг стояла тишина, нарушаемая лишь далёкими, урывистыми криками птиц, укрывающихся в кронах деревьев, и шелестом их крыльев, когда кто-то из них перелетал с ветки на ветку, распугивая соседей. Джисон шёл рядом, тихо ступая по мягкой траве и не поднимая взгляда, словно он сосредоточился на мелочах под ногами. Он упрямо молчал, со сдержанным терпением того, кто знает: если разговор и должен состояться, то начинать его должен не он. Минхо ведь сам позвал. Молчал и сам Минхо. Он шёл чуть впереди, почти плечом к плечу, но не касаясь. Его взгляд, скользящий по лицу Джисона, будто изучал его заново — черты, которые он мог бы нарисовать по памяти с закрытыми глазами, сейчас вдруг казались почти чужими. Что-то в них изменилось: будто осадок, которого раньше не было, или тень, которую он раньше не замечал. У воды было тихо. Пруд лежал гладкий, как зеркало, в котором отражалось небо — всё в той же мягкой синеве с краешками тускнеющего золота. Минхо первым сел на траву, чуть в стороне от берега, и, не глядя, хлопнул ладонью по земле рядом с собой, приглашая Джисона присесть. Тот опустился рядом, вытянул перед собой ноги. Его пальцы тут же начали вяло щипать траву у коленей, словно ему нужно было чем-то занять руки, чтобы не сорваться и сказать лишнего. Когда Минхо заговорил, его голос прозвучал тихо. Он выговаривал слова осторожно, с таким напряжением, каким произносят неуверенные извинения, когда не знаешь, простят ли. — Я понимаю, — сказал он, — что тогда поступил... подло, по-детски. И обидно. Я не подумал. — Он задержал дыхание, чуть наклонившись к нему. — И хочу попросить прощения за те слова. Пальцы Джисона замерли, перестав терзать траву, но он не поднял взгляда. Когда он ответил, его голос был холоден и натянут, как струна, готовая лопнуть. — Ты не за то просишь прощения, Минхо. Минхо на миг растерянно замолчал, подавив в горле подступивший ком, но не отступил. Он придвинулся чуть ближе, словно пытаясь быть рядом, несмотря на сопротивление. — А за что же тогда?.. — его голос был тише, чем прежде. На губах Джисона скользнула горькая усмешка, с ноткой яда, который долго копился в крови. — Ты даже не понимаешь, за что извиняешься, — сказал он. — Твоё «извини» — это для галочки. Как и почти всё в твоей жизни. Минхо вздрогнул. Он резко сжал в ладонях пучок травы, но не взорвался, сдержавшись. Он лишь прикусил язык и чуть склонил голову, чтобы не встретиться с его взглядом. — Я... — пробормотал он, но слова снова застряли. Он глубоко вдохнул, словно ныряя. — Я очень много думал всю эту неделю... Джисон не дал ему договорить. Его голос, спокойный и чёткий, прозвучал, как обух. — Я знаю тебя лучше всех, Минхо. И как бы надменно это ни звучало, даже лучше, чем твой собственный отец. Минхо вскинул на него быстрый и напряжённый взгляд. Он побелел в лице, сжал кулаки, но всё же удержал себя в границах. — Что ты хочешь этим сказать? — Я всегда был рядом с тобой. Я прикрывал твою спину, когда он не удосуживался заглянуть в твою комнату. Я знал, когда ты не мог заснуть. Я приходил, ложился рядом, потому что ты нуждался в этом, ничего не говорил, просто держал тебя. Я обнимал тебя, когда ты был на грани, и делал это не потому, что ты просил — ты даже не знал, что хочешь этого. Но я знал. Минхо смотрел в пол. Его губы дрогнули, но он ничего не сказал. Слов будто не хватало, чтобы оправдать или объяснить. Прошло несколько секунд, прежде чем он снова тихо произнёс: — А ещё?.. Джисон хмыкнул. Его голос звучал устало и почти отрешённо. — Ты действительно хочешь услышать всё? Минхо молча кивнул. Его пальцы сжались, будто это могло остановить внутреннюю дрожь. — Ты заметил, что омеги, особенно наложницы, больше не улыбаются тебе просто так? Хотя раньше даже твоя вечно недовольная мина не мешала им заглядываться? Минхо нахмурился. Он действительно не раз задавался этим вопросом — слишком многое изменилось, и не только в нём. — Почему? — спросил он наконец. — Потому что я перестал зажимать их в углах, как ты говоришь. Перестал приходить к ним, перестал касаться. Он замолчал, давая словам утонуть в воздухе. Минхо молчал, ничего не понимая. Джисон продолжил: — Мой природный запах — тёмный шоколад. Он не слишком сладкий и не слишком горький. Он успокаивает омег. Он помогает им справляться с напряжением, страхом, течкой. Помогал. Когда я обнимал их, они становились спокойнее. Когда они обнимали меня, я тоже успокаивался. Он опустил голову и уставился куда-то перед собой. — С того бала, после нашей ссоры, я решил больше не трогать ни наложниц, ни слуг. Потому что я понял: если даже ты мог подумать, что я сплю с ними, то, возможно, так думали все. Минхо посмотрел на него. Его лицо стало бледным. Он едва смог выговорить: — Так ты не..? — Конечно, нет. Только с твоими наложницами, когда это было нужно — не более. И то — буквально спал, без всего остального. Минхо осел в себя. Он чувствовал, как отяжелели плечи. Его уверенность в том, что он знал Джисона лучше всех, дала трещину. Он вдруг понял, насколько многого не знал. Он, которому казалось, что Джисон рассказывает всё, теперь ясно видел, что тот просто рассказывал всё, о чём его спрашивали, но никогда больше. — У тебя много тайн, Джи, — прошептал он, не поднимая взгляда. — Я и не подозревал. — У меня нет тайн, — мягко ответил Джисон. — Я просто не говорил. Думал, что ты тоже не захочешь знать обо мне всё. Мы же вроде как... друзья. По крайней мере, были ими. Минхо глубоко вздохнул и наконец оторвал взгляд от земли. — А как мне теперь относиться к тебе? — А как бы ты хотел? — прошептал Джисон, глядя на него. Минхо сглотнул с усилием. Его грудь словно стянуло, а воздуха становилось всё меньше. — Как раньше... — Я бы тоже так хотел, — тихо отозвался Джисон, поднимая взгляд на Минхо. В его тёмных глазах, чуть блестевших от света поднимающейся луны, пряталась безмолвная тоска, давно не нашедшая выхода наружу. — Вообще-то, я скучаю по тебе. Минхо чуть повернул голову, возвращаясь к этим глазам и всматриваясь в них, как в глубокую воду. Он легко выдохнул. Воздух между ними внезапно стал плотнее, наполненный напряжением, как перед бурей. — Правда?.. — спросил он едва слышно. На самом деле, он и сам давно ощущал в себе невыносимый зуд, из-за обострённого недостатка общения с Джисоном, словно кожа под рубашкой зудела от слишком долгого молчания. Но ему казалось, что нельзя было так просто поддаться этому чувству, не после их ссор и всех молчаливых обид. И всё же он был уверен, что Джисон чувствовал то же самое, и уже давно. — Да, — ответ прозвучал спокойно, без намёка на колебание. — Я устал быть один. Я хочу обнять хоть кого-то, как раньше, особенно тебя... Но всё это время я держался и вёл себя, как положено, как слуга в этом дворце. Минхо при этих словах ощутил, как в груди у него что-то дрогнуло, будто сердце ответило внезапным, учащённым биением. Он вновь посмотрел на Джисона, прикусив изнутри щёку, будто бы это помогло сдержать внезапное желание сделать то, что ему хотелось уже давно. — Я тоже... соскучился, — прошептал он, едва различимо. Повисла короткая тишина, наполненная дыханием ночи. В темноте слышалось, как по периметру дворцового сада щебетали какие-то мелкие птицы, прячущиеся от ночных хищников. Ни души вокруг, только они двое и ночь. Минхо не сводил взгляда с Джисона, не в силах оторваться от его лица. — Тогда почему ты прячешься от меня? — спросил он вдруг. — Я не прятался, — с лёгким вздохом отозвался Джисон, опуская взгляд куда-то к груди Минхо, — я держался на расстоянии, чтобы не сорваться. Так я мог оставаться правильным, слугой — тем, кем должен быть. Слова болезненно ударили от произнесëнном им спокойной правды, от принятия им роли, с которой Минхо не мог смириться. Он отвёл взгляд, опустив его на свои колени, а затем чуть повернул голову в сторону, уставившись в спокойную поверхность пруда, где отражались серебристые полосы лунного света. — Джи, — мягко сказал он, — прекрати называть себя слугой. Это прозвучало почти как просьба, хотя в голосе была и слабая нота растерянного упрёка. — Но ведь я им и являюсь, — произнёс Джисон. Он никогда не врал Минхо, и сегодня, кажется, он решил говорить только самую обнажённую правду, без надежды на утешение. Минхо ничего не ответил, лишь остался в тишине, молча наблюдая за движением воды и как лёгкий ветерок рябил её поверхность, смешивая отражения. Он всё ещё не находил слов. Для него Джисон всегда был другом, пусть он и не сразу осознал, что это значит, и насколько глубоко этот смысл сидел в нём. — Я знаю, — наконец произнёс он, — только не называй себя так больше. — Хорошо, — и будто впервые за долгие месяцы, мелькнула тёплая, настоящая, хрупкая улыбка. Минхо тихо выдохнул, будто боялся спугнуть этот миг. Он не сразу понял, насколько сильно хотел снова увидеть эту улыбку. Теперь, всматриваясь в лицо Джисона, он впервые за долгое время позволил себе рассмотреть его с живым и нежным вниманием. — Ты... хочешь меня обнять? — спросил он, всё ещё переваривая их разговор, но уже с чувством странного и светлого облегчения. — Хочу, — прошептал Джисон, не отводя глаз, — очень хочу. — Тогда подойди, — мягко проговорил Минхо, не двинувшись с места, но открываясь этим простым предложением. Джисон колебался. Казалось, что его даже слегка трясло от волнения. Он двигался так, словно каждое его движение было обращено в молитву — тихо и аккуратно, с такой деликатной осторожностью, будто в любой момент Минхо мог исчезнуть, раствориться в воздухе, отшатнуться или сказать, что это была ошибка. Но Минхо не исчез. Когда Джисон сел ближе и обнял его, прижавшись к груди и устроив голову на его плече, Минхо почувствовал, как внутри него что-то наконец стало на место. Его тепло, его родное тело, мягкие очертания, которые он знал почти наизусть — всё это вернулось, будто никогда и не уходило. Он вдохнул резко и глубоко, как человек, оказавшийся на поверхности после долгого погружения. Затем он чуть подтянул Джисона ближе, позволив ему устроиться удобнее, и сам наклонился, уткнувшись носом в его макушку. Аромат тёмного бельгийского шоколада, такой знакомый и почти родной, мгновенно окутал его, как плед в холодный вечер. И вдруг — он не был уверен, показалось ли ему — что-то тёплое, влажное коснулось его плеча. Минхо улыбнулся одними уголками губ. — Ты плачешь?.. — спросил он, легко проводя ладонью по спине Джисона, будто бы успокаивал не его, а себя самого. — Заткнись, — буркнул Джисон, но без обиды в голосе. Минхо хмыкнул и прикусил губу, не желая ни издеваться, ни анализировать. Он продолжал молча и бережно гладить его по спине. Минхо вдруг ощутил, как приятно было держать его в руках, чувствовать его запах, ощущать его дыхание. Голова кружилась от близости, которую он уже перестал ждать. Он закрыл глаза и снова притянул его ближе, уткнувшись носом в его висок. Внутри него наконец наступило то редкое состояние, которое не поддаётся анализу: покой, просто быть рядом. Они долго сидели так, обнявшись в безмолвии. Полчаса, а может, и больше. Пока вдруг Джисон не прервал тишину голосом, в котором звучало почти упрямое бурчание: — Сегодня я ночую у тебя. Минхо улыбнулся, повернул голову к его лицу и коротко прижался губами к его виску, с теплом, которое невозможно было подделать. — Это не вопрос, — ответил он, не отпуская его из своих объятий. Этой ночью Джисон действительно остался. Всё было, как когда-то в детстве: он лежал рядом, тихо сопел с чуть приоткрытым ртом. Он не прижимался, но его рука не отпускала. Минхо держал его ладонь, чувствуя в этом крошечном касании нечто большее, чем просто привычку — почти клятву, высказанную без слов. И всю ночь он больше не чувствовал себя один.