Тёмный бельгийский шоколад

Спустя месяц после откровенного разговора с отцом Минхо окончательно разорвал помолвку с Ким Миндже, решив, что не имеет права держать рядом человека, к которому не испытывает ни тёплых чувств, ни искреннего участия. Он не видел смысла продолжать этот спектакль, мучая и себя, и её. Ещё через месяц сердце Ли Дунхвы, старого императора, не выдержало. Он скончался внезапно, ночью, оставив после себя опустевший трон и сына, на плечи которого теперь легла вся тяжесть власти. Ли Минхо был официально провозглашён новым императором Кореи — молодым, сильным, но уже надломленным изнутри. Обрушившиеся на него государственные обязанности не оставляли времени ни на отдых, ни на элементарный покой. День за днём Минхо существовал в режиме выживания, где всё подчинялось строгому циклу: еда, короткий сон, снова работа. Он напоминал загнанного зверя — снаружи величественного, внутри — истощённого до предела. Прошёл ещё месяц его правления. В столице ещё не привыкли к переменам, а сам Минхо — к власти. Он с трудом держал себя в рамках, особенно в моменты бесконечных совещаний и формальных приёмов. Единственным утешением оставались ночные часы, когда никто не смел потревожить его в личных покоях. Но даже это время уже не приносило облегчения. Сперва редкие мигрени постепенно становились всё более мучительными, а порой они вырываясь приступами, от которых мутнело в глазах и глохло в ушах. Он всё чаще терял над собой контроль. Он делал или говорил вещи, за которые в иные времена сам бы себя не простил. Разум подтачивался изнутри, как трухлявое дерево, и в моменты ярости он буквально не узнавал себя. Когда-нибудь кто-нибудь посмеет назвать его безумцем, и, пожалуй, не будет так уж неправ. Он становился резким, взвинченным, словно едва сдерживаемый зверь. Стоило какому-нибудь чиновнику не вовремя кашлянуть или сказать слово не с тем оттенком, Минхо замирал, а затем осекался гневом, глядя зло, с прищуром, в котором читалась угроза. Он начал буквально рычать. Его глаза наливались красным, он с трудом сдерживал себя даже при встречах с иностранными делегациями. Императорский двор начал бояться собственного правителя. По утрам он ещё держался, пряча раздражение за вежливой маской, но к вечеру лицо становилось потемневшим, словно бы затянутым серым облаком, а губы — тугой, недовольной линией. Слухи поползли быстро: новый император теряет рассудок или, что хуже, теряет себя. К началу следующего месяца стали замечать: Минхо почти не спит. Даже если и ложился, то просыпался среди ночи, надевал халат поверх рубашки и, словно по наитию, уходил в дальний сад. Там, на одинокой скамье, он мог просидеть до рассвета, глядя в темноту с таким выражением, будто пытается силой взгляда вырвать из неё ответ. Он не подпускал к себе никого. Ни омегу, ни альфу, ни советника, ни лекаря. Даже во время гона он оставался в одиночестве, боясь, что в таком состоянии может причинить вред тому, кто осмелится подойти ближе. Он знал, что любой, кроме одного человека, был бы для него всего лишь телом, ненужным, чужим и обречённым на разрыв. Изменения коснулись и тела. Минхо начал иссыхать, в нём не осталось гибкости, что была раньше. Лицо заострилось, глаза стали тяжёлыми, а кожа — бледной, как у призрака. Его стало легко вывести из себя, даже незначительное замечание могло вызвать бурю гнева. Советники переглядывались в тени, опасаясь, что наступает черёд смуты. Император становился непредсказуемым, и его уже не могли контролировать. В один из дней срыва, паники и боли он внезапно приказал готовить визит в Японию. Формально — с официальной целью, неформально — с той единственной, которая не давала ему покоя все эти месяцы. Правящая семья Хань встретила его с вежливой холодностью. Подчёркнутая формальность, ровные поклоны, ни капли тепла. Но Минхо не интересовали ни церемонии, ни государственные дела. Лишь один вопрос крутился в его голове: где он? — Где Хан Джисон? — произнёс он сразу, без церемоний, пронзив взглядом главу дома Хань. Ответ последовал с полуусмешкой: — Вы, должно быть, имеете в виду Хань Сона. Но, увы, мы не знаем, где он сейчас находится. Их интонация и уклончивость — всё выдавало ложь. Минхо почувствовал это нутром. Но, несмотря на угрозу, звучавшую в его голосе и откровенно видимую в лице, они не дрогнули. Больше узнать не удалось. С опустошённым сердцем и жжением ярости в горле он был вынужден вернуться ни с чем. Шёл последний месяц этого холодного, жестокого года. Минхо, истощённый и сломленный, превратившийся в собственную тень, не находил покоя ни днём, ни ночью. Мигрени стали постоянными, до белых вспышек в глазах. Иногда он сжимал челюсти с такой силой, будто пытался удержать весь мир, лишь бы не закричать. Где он? Где?.. Он не мог выкинуть этот вопрос из головы. Никому из советников он не доверял достаточно, чтобы рассказать о том, что терзает его. И потому тайно отправил в Японию группу шпионов. Они должны были найти Джисона. Но один за другим люди бесследно исчезали. Прошла зима. Весна вступала в свои права, но для Минхо это не означало обновления. Он оставался в затяжной, ледяной петле одиночества. Ни вести, ни ответа. По ночам он сжимал зубы, пытаясь удержать свои мысли в узде, как зверя за тонкую цепь. Но внутри становилось всё тяжелее и темнее. И в этой темноте лишь один голос всё ещё звучал — его собственный: «Где ты, Джисон?..» В конце концов Ли Минхо потерял остатки рассудка. Пренебрегая последствиями, попирая политические договорённости и международные нормы, он собрал армию столь внушительную, сколь и безжалостную, и, не отправив ни единого посла и не озвучив требований, он двинулся войной на Японию. Его поход не знал пощады. Проходя сквозь города, деревни и укреплённые провинции, он не встречал нужных ответов, не находил того, кого искал, и потому сжигал за собой землю, стирая с лица мира всё, что не несло ответа. Он не склонялся к компромиссам и не давал своей армии передышки, словно сам был подчинён воле неумолимого инстинкта, который вёл его вперёд, как зверя, слетевшего с цепи. Скованный одним вопросом, что каждой ночью пульсировал в его голове подобно огненному маяку, он шёл, вырезая всех, чьи слова казались ему недостаточными или слишком двусмысленными. Он стал призраком войны, несущим с собой гибель, и лишь это одержимое, пронзительное «Где?.. Где он?» разрывалось в его сознании на тысячи отголосков, пока он, почти не чувствуя времени, продвигался всё дальше. В одной из деревень, полностью разорённой к моменту по его прибытию, в главном доме бывшего полководца, пережившего государственный позор, Минхо наконец получил долгожданный ответ. Там, среди стонов раненых и треска разрушающихся стен, кто-то прошептал, что омегу по имени Хань Сона передали в дар заслуженному наёмнику, проживавшему на уединённой территории, далеко за пределами военных маршрутов. Узнав направление, Минхо, проявив редкое для себя великодушие, позволил старику жить, убив лишь половину его оставшегося поселения, и немедленно двинулся в путь. Шли дни и ночи, дорога стала одним длинным, почти безвременным кровавым следом, по которому, ведомый собственной одержимостью, Минхо поднимался всё ближе к цели. Мир вокруг гремел выстрелами, охрипшими криками и звоном металла. Но он не слышал ничего, кроме звона в своей голове. Он шёл, не чувствуя усталости, не различая лиц и ведомый лишь первобытным зовом. К моменту его прибытия в поместье, где скрывался наёмник, люди уже знали: он пришёл не за землёй и не за богатством, он пришёл за кем-то. Внутри царила паника. Одни пытались бежать, другие — защищать своего господина, но Минхо прорывался вперёд, не щадя никого, кто вставал у него на пути. Проходя широкими шагами по коридорам главного здания, он без колебаний сбивал с ног слуг и воинов, пока не уловил тончайший аромат тёмного бельгийского шоколада — едва уловимый, но неоспоримо знакомый, высекающий искру узнавания в его мозгу. Он шёл, не произнося ни слова, пока запах не стал гуще, а вместе с ним проявился и второй, более тяжёлый, вызывающий у него острую реакцию — запах другого альфы. Зайдя в конец коридора, он резко повернул голову, остановив взгляд на полуоткрытой двери, за которой слышались приглушённые звуки борьбы. Рывком распахнув дверь, он с силой вышиб её и ворвался внутрь. Комната была в беспорядке: разбитая мебель, следы ожесточённой борьбы. Посреди хаоса стоял Джисон, захваченный сзади мужчиной со свежей кровавой раной, пересекавшей всё лицо. Омега был в замешательстве, и это мгновение слабости позволило врагу прижать к его горлу катану, угрожая, что любое движение обернётся смертью заложника. Но Минхо не стал ждать. С рефлексом, отточенным до совершенства, он выстрелил из арбалета, и стрела, пронзив голову мужчины, уложила того замертво. Джисон, освободившись, рухнул на колени, опираясь ладонями о пол. Минхо подошёл к нему молча, не сводя с него взгляда, и, остановившись перед ним, присел, чтобы оказаться на одном уровне. Его рука, привычно сильная и грубая, теперь осторожно отводила с лица омеги прядь волос. Он смотрел на него, как на существо, которого не надеялся вновь увидеть, и лишь чуть нахмурился, не находя нужных слов. — Джисони, — выдохнул он с едва заметной дрожью в голосе. Джисон, сорвавшись с места, бросился к нему, обвивая руками его шею. Он говорил прерывисто, срываясь на плач. Слова текли из него, как потоки, прорвавшиеся сквозь плотину: — Мне сказали, что я больше никогда тебя не увижу... Они вырезали сцепку... связали меня браком с этим психом... Я не позволил ему поставить метку, но он... Он всё равно каждый раз пытался... Он говорил быстро, почти задыхаясь. Он цеплялся за Минхо, будто боялся, что тот исчезнет снова. Минхо, чувствуя, как больно сжимается сердце, провёл рукой по его спине, притянул ближе и уткнулся лицом в его макушку, вдыхая знакомый запах. Но вдруг среди родного аромата он уловил хоть и слабый, но чужой запах, и это мгновенно пробудило в нём ярость. — Ты спал с ним? — спросил он, сжимая Джисона крепко, и голос его стал низким и опасным. — Он пытался, — прошептал Джисон, уткнувшись в его плечо. — Он настаивал, говорил о долге... Но я не подпускал его. Ни разу. Минхо прикрыл глаза, будто вбирая в себя его слова, а затем сдержанно выдохнул, чуть ослабляя хватку. — Теперь всё будет иначе, — прошептал он, склоняясь к его уху. Несколько долгих минут они сидели так в молчании, напоминая друг другу дыханием и теплом тел, что всё ещё живы. Их прервали шаги. Один из солдат ворвался в комнату, тяжело дыша. — Ваше Величество, мы... — он осёкся, увидев их. — Вы нашли его? Минхо не повернул головы, лишь слегка кивнул, продолжая держать Джисона в своих объятиях. — Да, нашёл. Теперь возвращаемся. — Так точно, — отозвался солдат и поспешно удалился. Подняв голову, Джисон внимательно всмотрелся в лицо Минхо, измазанное в крови, с мелкими порезами и запёкшимися царапинами. — Ты теперь... Величество? А как же твой отец? Минхо заметно нахмурился и, не отводя взгляда, ответил: — Он умер. Последовала пауза, пропитанная недосказанностью. Затем, мягко убрав слезу с его щеки, он добавил: — Сейчас это не так важно. Он осторожно провёл пальцем по лицу Джисона, утирая мокрые дорожки под глазами, и тот смотрел на него с преданностью, от которой защемило где-то в груди. Минхо, сдержанно выдохнув, приложил ладонь к его щеке, чтобы убедиться, что он настоящий, и прошептал: — Теперь всё хорошо. С этими словами он наклонился и легко коснулся губами его щеки. Перед отъездом Ли Минхо отдал последний приказ — сжечь всё поместье дотла. Одну часть армии он направил домой, другую — повёл за собой, увозя Джисона обратно ко дворцу, к правящей семье Хань. Во дворце Хань, среди тяжёлых шёлковых завес и в присутствии высоких сановников, Ли Минхо без тени колебаний заявил о намерении вступить в брак с принцем Хань Сона, тем самым не только закрепив статус омеги как законного супруга, но и дипломатически скрепив хрупкое перемирие между двумя странами. Семья Хань, хотя и не сразу, но, почувствовав за его словами ультиматум и ясно осознавая, на что способен корейский император, дала своё согласие — скорее из страха и расчёта, чем из симпатии. После краткой церемонии, ещё до рассвета, Минхо увёз Джисона в Корею, где начнётся их новая, ничем и никем не оспариваемая жизнь. В свой родной дворец они прибыли глубокой ночью, когда над дворцовыми крышами висел неподвижный лунный диск, а стража уже почти дремала, не ожидая возвращения хозяина столь поздно. Минхо, даже не позвав слуг, бережно поднял Джисона на руки, словно боясь вновь потерять его, и, не сказав ни слова, понёс его через бесконечные коридоры до своей спальни, в которую не ступала нога чужака. Осторожно опустив его на постель, он сразу же лёг рядом, не отрывая взгляда от лица омеги, будто пытался заново выучить каждую линию его черт, каждую тень на коже, которую когда-то уже знал наизусть. Тонкие слои традиционного японского кимоно, всё ещё обрамлявшие тело Джисона, придавали ему такую почти призрачную утончённость, что Минхо лишь сильнее прижался к нему, продолжая лёгкими касаниями водить по линиям его тела — от запястий до изгиба талии, от ключиц до внутренней стороны бёдер, будто в каждом сантиметре искал подтверждение: он здесь, живой, и он рядом. Некоторое время всё было пронизано молчанием, полным нежности, пока Минхо, не выдержав, не наклонился и стал медленно, с благоговейной неторопливостью покрывать его шею и ключицы поцелуями, оставляя тёплые влажные следы на чувствительной коже, к которой он прикасался как к святыне. Джисон, тихо урча от удовольствия, выгибался ему навстречу, зарывался пальцами в его густые тёмные волосы и тянулся губами к макушке Минхо, будто пытался раствориться в нём и стать частью его тела. На это довольное урчание, звучавшее так по-домашнему, Минхо лишь крепче прижал его к себе, мощными ладонями сжимая его бёдра, не сводя взгляда с выражения его лица растерянного, счастливого и всё ещё немного испуганного. Затем, опустившись на спину, он мягко утянул Джисона на себя, устроив его прямо на своей груди, и уткнулся носом в шею омеги. Он медленно вдохнул его аромат, по которому с упрямой одержимостью шёл сквозь смерть и пепел, не зная покоя. Джисон, поддавшись движению, опустился чуть ниже, уткнувшись носом в место чуть выше ключицы Минхо, где теплилась его запаховая железа. Он провёл по ней губами, едва касаясь, и шёпотом спросил, с замиранием в голосе: — Оставишь мне свою метку, Минхо? В этот момент ладони Минхо сильнее сжались на его бёдрах, словно в нëм снова вспыхнул давно сдерживаемый голод. Не отвечая словами, он склонился к его шее, провёл по ней влажным тёплым языком, а затем прикусил кожу, оставив на ней почти незаметный след, прежде чем прошептать в самое ухо: — Ты даже не представляешь, как давно я жду этого момента. — Я хочу принадлежать тебе, мой император, — прохрипел Джисон, слегка выгибаясь, подставляясь под клыки, как под венчание. На эти слова что-то тëмное и глубинное пронеслось во взгляде Минхо, когда он начал оставлять быстрые, беспорядочные поцелуи вблизи того места, куда собирался поставить свою метку, как художник, наконец дождавшийся, когда позволено прикоснуться к чистому холсту. — С сегодняшней ночи ты мой, — сказал он, голос его стал глухим и предельно серьёзным, без права на возражение. Джисон шумно выдохнул, откинув голову в сторону и обнажив шею, с абсолютной покорностью, подставляя себя под укус. Минхо, напрягшись всем телом, слегка приоткрыл губы и прикоснулся ими к коже омеги чуть выше ключицы, сначала нежно, с трепетом проводя по ней носом, потом губами. И только затем, замерев на долю секунды, он резко вонзил в неё зубы, оставляя глубокую, кровоточащую метку. Джисон громко вскрикнул, срываясь на стон. Его глаза на миг закатились, и он поспешно прикусил губы. Кровь хлынула, алым пятном расплываясь по шее, но Минхо тут же склонился к ранке, чтобы зализать её, с той же трепетной осторожностью, с какой хищник ухаживает за своей добычей. Его руки не отпускали Джисона, сжимая бёдра и прижимая его к себе, а сам он, тяжело дыша, прижался лбом к его лбу. — Теперь ты только мой, — произнёс он тихо и благоговейно, словно произносил клятву. И в эту ночь принадлежность между ними стала не просто делом тела, но делом крови, плоти, метки и воли, которой никто и никогда больше не осмелится противиться.