Тёмный бельгийский шоколад

Минхо честно ждал. Прошёл месяц, второй, третий... Каждый день он по-прежнему надеялся, что вот-вот услышит шаги Джисона в коридоре, запахнет тем самым родным шоколадом, его кожей. Но Джисон так и не вернулся. Очевидно, их отчаянный план со сцепкой провалился и не сработал так, как он надеялся. Куда увезли Джисона, никто Минхо не удосужился сообщить. Одни отводили глаза, другие пожимали плечами, третьи лишь напускали тумана, говоря, что «всё под контролем». Но потом настал день, когда договорённость, висевшая на горизонте как нечто теоретическое, обернулась реальностью. Минхо женился на Ким Миндже. Всё прошло ровно, как и было заранее обговорено: без излишних торжеств, без личного интереса, без любви. В медовый месяц Миндже, к его облегчению, не настаивала на близости. Она вообще не требовала ничего, словно выполняла роль сдержанно и молчаливо, не вмешиваясь в его внутренний холод, и он был ей за это по-своему благодарен. Через месяц они уже вернулись во дворец, в обычную жизнь. В расписания и аудиенции, в тренировочные часы и заседания совета. И всё это бесконечно тянущееся, рутинное и удушающее время от Джисона не было ни письма, ни намёка. Ни одного следа. С момента свадьбы и вплоть до самой весны Минхо держался внешне спокойно и даже уверенно. Он продолжал тренировки, присутствовал на встречах, принимал доклады, распоряжения и, казалось бы, ничем не выдавал ни внутреннего напряжения, ни растущей апатии. Он просто функционировал, как механизм. Будто вся его жизнь была переключена в режим ожидания. Советчики, один за другим, как сговорившись, пытались убедить его, что всё образуется, нужно лишь немного времени и немного заботы, и он непременно забудет, «переключится», «отпустит». Некоторые говорили прямо: стоит лишь найти другую омегу, помоложе, покладистее, с выразительными глазами и тихим голосом, и всё встанет на свои места. Он слушал это молча, иногда кивал. Иногда он даже позволял себе кривую полуулыбку на их слова. Но внутри него росла усталость — липкая, вязкая и безысходная. Усталость от самой природы этих разговоров и их бесчувственного характера, словно речь шла не о человеке, которого он любил, а о неудобной мебели, которую давно пора было заменить. Шли недели. Время шло, а Минхо всё глубже проваливался в себя. Он стал реже говорить, смеяться. Он стал избегать праздников, утренних прогулок с женой. Он избегал даже собственного отражения в зеркале. Ему всё чаще хотелось просто исчезнуть, раствориться в холодной воде, слиться с ветром, стать невидимым. Наступил май. Весна уже почти подходила к концу, и природа цвела в последний раз перед знойным летом. Небо было глубоким и бездонным, воздух напоен цветами, а свежий ветер играл в листьях, шептал что-то о жизни, которая продолжается, несмотря ни на что. В один из таких дней, устав от бесконечных тренировок, Минхо решил уйти из зала задолго до полудня и отправился к озеру. Он надеялся, что никто не будет его искать. Ему просто хотелось тишины, свободы, пространства, в котором он мог бы дышать. Однако, едва он дошёл до тропинки у берега, как сзади раздался негромкий, но ясный голос: — Минхо. Нам нужно поговорить. Он остановился, нахмурился и медленно обернулся. Голос принадлежал его отцу. — О чём именно? — спросил он с вежливой, но натянутой улыбкой. Отец, казалось, не обратил внимания на холод в голосе сына. Он мягко кивнул в сторону каменной скамьи под цветущим деревом: — Сначала присядь. Минхо задержался с ответом. Он секунду стоял, глядя на отца с выражением недоверия, а затем коротко усмехнулся: — Ну, почему бы и нет. Он сел, не пряча ироничного выражения лица, но при этом напряжение в его плечах выдавало внутреннее беспокойство. — Миндже говорила мне, что в последнее время ты ведёшь себя иначе, — начал отец с осторожностью. — Впрочем, это заметили не только она. Ты сам не свой. Может, расскажешь мне, что на самом деле происходит? Минхо отвёл взгляд. Секундой позже он криво усмехнулся, будто заранее отвергал всё, что собирался сказать: — Всё в порядке. Я просто устал. Это был откровенный обман. Словно он больше не верил, что его правда кому-то может быть нужна. Отец шумно вздохнул, но не отступил: — Я вижу, что тебе больно. Я знаю, что ты один. И если бы ты позволил себе говорить об этом, возможно, тебе стало бы немного легче. Эти слова пробили в его броне тонкую трещину. Он опустил голову, его губы дрогнули. Примерно с минуту он молчал. Затем он заговорил тихо, будто каждое слово давалось с усилием: — Это не то, что можно изменить. Всё уже случилось, и ничего нельзя вернуть. Он почесал затылок, словно надеялся, что это жестом можно стряхнуть с себя гнетущую тяжесть. — Потому что я уже любил. И слишком сильно. Но потерял. Отец не изменился в лице. Он по-прежнему говорил спокойно, как будто речь шла не о трагедии, а о чём-то неизбежном и важном: — Джисон? Минхо резко поднял голову. Удивление в его взгляде было почти болезненным. — Откуда Вы знаете? Отец добродушно усмехнулся и покачал головой: — Это было заметно. Уже давно. Просто ты слишком долго не хотел этого признать. Минхо зажмурился на миг, а затем прошептал: — Значит, Вы всегда знали. — Конечно. — Тогда почему молчали? Почему не остановили? — Потому что ждал, когда ты наберёшься смелости и сам мне всё скажешь. Мне не нужно было вмешиваться. Мне нужно было, чтобы ты доверился. Минхо тихо рассмеялся: — Я боялся, ведь не знал, как Вы отреагируете. В детстве нас учили, что это недопустимо, что это неправильно. Отец покачал головой, и голос его стал чуть твёрже: — И ты всерьёз думал, что в пять лет я отдал бы тебе первого попавшегося мальчишку с улицы? Минхо замер, но потом произнёс почти шёпотом: — А разве это не был просто жест доброты?.. Вы увидели, что он голоден, и… — Я увидел, что ты смотришь на него так, как ни на кого раньше. И решил, что если уж тебе суждено вырасти с кем-то рядом, то пусть это будет тот, кого ты сам выбрал. Минхо не сразу нашёлся, что ответить. — И всё это время Вы знали и всё равно смотрели, как я его теряю? — Потому что вмешательство не вернёт тебе то, что ты сам не удержал. Потому что ты должен был пройти через это сам. Он замолчал, и в наступившей тишине было слышно, как ветер качает ветви над озером. Потом отец снова заговорил: — Я расскажу тебе одну историю. Ей уже лет тридцать, но она важна. И если ты хочешь услышать, тебе придётся выслушать её до конца. Минхо посмотрел на него — долго, пристально, а потом кивнул, и в его взгляде впервые за долгое время появилась серьёзность. — Хорошо. Расскажите. Тридцать лет назад Япония была небольшой по территории, но чрезвычайно амбициозной державой, которая, под натиском стремительно нарастающего внутреннего патриотизма и жажды экспансии, вступила в новую эру своего существования. На трон взошла династия Хань — правящая пара, альфа и омега, чья решимость, воля и харизма напоминали острый меч, устремлённый за пределы собственного архипелага. Император был воистину могуч, а его супруг — утончён и жесток в стратегии. Вместе они мечтали не просто о процветании нации, но и о славе, которую воспоют в веках: о богатствах континента и славе завоевателей. Военное вторжение вглубь Кореи и Китая началось почти сразу. Война разгоралась неспешно, но неотвратимо, как лесной пожар, питаемый ветрами амбиций. Несколько лет кровопролития растянулись на десятки провинций, чья земля стонала под сапогами японской армии. Порабощённые народы, разрушенные города, опустошённые поля — всё это стало тяжёлой платой за дерзкую экспансию. Однако к пятому году конфликта весы начали склоняться в обратную сторону. Китай и Корея, отбросив разногласия, объединились в единый военный кулак и нанесли сокрушительный удар. Оттеснив врага обратно на родные острова, союзные армии не остановились на достигнутом. Их корабли пришвартовались к японским берегам, а солдаты, привычные к горам и равнинам, ступили на чужую землю с холодной решимостью. Дойдя до самого сердца династии Хань, до великих возвышающихся дворцов, до залов, где всё ещё пахло ладаном и императорскими свитками, военачальники — китайский и корейский — потребовали безоговорочной капитуляции. Китайский представитель предпочёл взять своё в золоте, как подобает купеческой империи. А вот генерал корейской армии, Ли Дунхва, отец ныне наследного принца Ли Минхо, выбрал иную плату — не вещь, а живую душу. Он потребовал самого дорогого для династии — единственного ребёнка, трёхлетнего принца-омегу, Хань Сона. Мальчика, обладавшего редкой красотой, но вовсе не кротким нравом, унаследовав от родителей ту самую бескомпромиссность, что и погубила их империю. Мальчик кусался, плевался и отказывался преклонять голову. Однако сделка состоялась. Вернувшись в Корею, генерал Ли не стал афишировать происхождение ребёнка. Во избежание дворцовых интриг и лишних слухов он дал мальчику новое имя — Хан Джисон, и представил его не как пленника и символ победы, а как младшего слугу при собственном сыне. Пятилетний Ли Минхо, юный альфа, с детства окружённый выученной учтивостью и строгой иерархией, поначалу не понимал, как обращаться с этим дерзким, глядящим в глаза чужестранцем. Он был воспитан в почтительности к омегам, в уважении к статусу. А Джисон, с его вечно взъерошенной макушкой, не терпел ни снисхождения, ни осторожных жестов. Между ними вспыхивали драки, ссоры, обиды. И лишь когда Минхо впервые рявкнул на него, как на равного, как на альфу, как на врага, тогда Джисон, наконец, рассмеялся и согласился дружить. С тех пор они стали неразлучны. Джисон впитывал всё, что видел вокруг: речь, повадки, силу и главное — свободу. В окружении Минхо, состоявшем почти исключительно из альф и бет, служивших охранниками, наставниками, учителями фехтования и стратегами, Джисон постепенно перенимал язык и поведение тех, кого должен был опасаться. Его речь стала резкой, а движения — точными. Он научился шутить на грани дозволенного и спорить с теми, кому следовало бы кланяться. С омегами он был мягок, но не подобострастен, и что самое удивительное, среди них он не вызывал ни ревности, ни тревоги. В нём не чувствовалось угрозы, лишь искренность и живой ум. Он выезжал на охоту наравне с другими юношами, брал зверя одним выстрелом, а потом оборачивался к Минхо с кривоватой, мальчишеской ухмылкой. Он бегал по дворцу, ускользая от воспитателей, и умудрялся получать конфеты даже от самых строгих поваров. Он умел договариваться, лгать при необходимости, но так, что его ложь казалась правдой, которую не хотелось проверять. И всё же за всей этой бравадой ощущалась затаённая энергия, будто в нём билась не просто кровь побеждённого народа, а несломленная воля целой империи. Минхо рос рядом с ним. Без Джисона он, возможно, давно бы угас под тяжестью ожиданий, под тяжёлым взглядом отца и свитком с расписанием обязанностей. Джисон был для него смехом среди скуки, искрой в рутине, спасением, когда остаться одному казалось опаснее, чем пойти на войну. И он всегда знал, когда именно появиться: в нужный день, в нужную минуту, с нужной фразой. И всё шло гладко до тех пор, пока природа не напомнила о себе. Когда Джисону исполнилось двенадцать, у него началась первая течка, а у Минхо — первый гон. Совпадение, которого опасались. Но ничего не случилось. Упрямо, сдержанно и молчаливо они пережили этот период, сохранив прежнюю дружбу, как будто между ними не могло быть ничего телесного. И всё же след остался. Отец Минхо, наблюдая за их детской привязанностью, был уверен: со временем эти двое неизбежно сойдутся. Они спали в одной постели, носились по саду, хохотали в одном ритме. Всё говорило о том, что рано или поздно, назло всем законам, между ними вспыхнет нечто большее. Но годы шли, а отношения оставались прежними — взбалмошной, свободной и искренней дружбой. Когда Минхо исполнилось двадцать, начались поиски невесты. Каждую весну — торжественные смотрины, свиты омег в шелках, переговоры. Минхо всякий раз соглашался на брак, вёлся с избранницей полгода, а потом вдруг всё рушил и возвращался к Джисону, как будто тот был его тихим убежищем от чужого шума. Так длилось пять лет. И лишь в прошлом году всё изменилось. На очередной праздник весны Джисон сам вызвался найти ему подходящую партию. Он выбрал Ким Миндже — омегу, столь же уставшую от придворных игр. Но именно после этого между ними случилась первая настоящая ссора. Они не разговаривали три месяца. Дворец будто вымер. Без Джисона, который прежде разносил по коридорам смех и живость, всё стало тише и суше. Он замкнулся, держась подчёркнуто по инструкции, избегал Минхо и убивался на плацу, как будто искупая вину, о которой никто не знал. А потом всё вдруг вернулось, но с нюансом. Джисон больше не был прежним. Он стал мягче, сдержаннее, и от него постоянно пахло альфой — Минхо. Его взгляд стал глубже, движения — плавнее. Он всё чаще оставался у Минхо, всё дольше задерживался, и это уже невозможно было списать на дружбу. Он расцветал, и его цвет уже был почти вызывающим. Альфы смотрели на него с интересом, омеги — с завистью. Но Минхо молчал. Тем временем в Японии заговорили. Родители Джисона, династия Хань, вновь заявили о своём праве на наследника. Им нужен был их сын, теперь уже взрослый омега с особой генетикой, как пешка в новой политической игре. Корейская сторона тянула время, обещая возможный брак с принцем. Но ничего не происходило. А потом случилась та самая ночь — охота, палатки, выпивка. Кто-то услышал то, что не следовало слышать, и даже доложил Его Величеству. Однако на следующий день Минхо официально объявил Ким Миндже своей будущей супругой. После этого Ли Дунхва и глава дворцовой прислуги приняли решение: Джисона нужно отправить домой, больше ждать было нельзя. Его вернули. Под именем Хань Сона он ступил на землю предков, но был встречен не триумфом, а скандалом: в его теле обнаружили сцепку с чужим альфой. И тогда его тут же выдали замуж за высокопоставленного японского наместника, чьё имя до сих пор не разглашается. Что с ним теперь, не знал никто. На протяжении всего рассказа о прошлом Минхо сидел молча, словно прирос к скамье, не отводя взгляда от отца, будто пытался прочесть в его чертах хоть тень сомнения или раскаяния, любую малейшую эмоцию, способную объяснить, почему столь важная правда так долго скрывалась от него. Его губы сжались в тонкую линию, и только один вопрос, словно заноза, не дававшая покоя, наконец прорвался наружу: — То есть… Вы всё это время знали и не сказали мне ни слова? Ответ отца последовал почти сразу — спокойный, как и всегда, но с лёгкой тенью усталости в голосе: — А что, по-твоему, я должен был говорить? — Он не повысил голоса и не отвёл взгляда. — Мне скорее казалось странным, что ты сам не догадался. В детстве, понятно, ты не мог связать всё воедино. Но позже ты изучал династии Востока, ты присутствовал на дипломатических приёмах, не раз ужинал с семьёй Хань. Разве ты не замечал, сколько в Джисоне от его родителей? Черты лица, жесты, даже манера говорить. Да и имя — я изменил его едва заметно. Минхо слегка приподнял брови, взгляд его стал жёстче, а потом он нахмурился, словно сдерживая поток мыслей, и после короткой паузы, в которой, казалось, умещалась вся его обида, задал ещё один вопрос — уже тише, с неуверенностью, пробившейся сквозь броню: — А Джисон… он тоже знал? — Знал, — ответил Ли Дунхва, пожав плечами, будто это не имело большого значения. — Но он никогда не упоминал об этом. — Он шумно вздохнул, будто только сейчас позволил себе каплю человеческой слабости. — Я и сам, признаться, боялся. Думал, вырастет и начнёт мстить, что мы забрали его у семьи, оторвали от родины. Но как видишь, он выбрал другое. Он слишком сильно к тебе привязался. Эти слова будто что-то внутри Минхо пошатнули, но внешне он остался неподвижен. Он лишь нахмурился сильнее, опустив взгляд, как будто искал опору в песчаной дорожке перед собой. Молчание между отцом и сыном повисло тяжёлым сводом, и наконец, после долгого обдумывания, уже приглушённым, почти ровным голосом Минхо сказал: — Мне нужно побыть одному, подумать. Он поднялся с места медленно, словно тело подчинялось с запозданием, затем, чуть склонив голову в знак почтения, повернулся и вышел, не дождавшись ответа. Путь до дворцовых покоев оказался привычным и коротким, но в этот раз каждый шаг казался тяжелее предыдущего, словно с каждым поворотом коридора мысли всё сильнее обрастали тяжестью недосказанного. Достигнув своей комнаты, он беззвучно прикрыл за собой дверь и замер посреди тишины, только в этом одиночестве позволяя себе вздохнуть полной грудью. Он сел на край постели, опершись локтями на колени. Он долго сидел, уставившись в одну точку, в которой не было ни ответов, ни облегчения, только пустота. Правда, открывшаяся столь внезапно, не то чтобы разрушила его, она, скорее, сложилась в мозаику, которую он бессознательно собирал всю жизнь, не понимая, что изображение на ней — вовсе не то, что он ожидал увидеть. И всё же было в этом знании что-то болезненное. Он не чувствовал гнева к отцу. Это была тишайшая, едва осязаемая обида на то, что из всех возможных людей на земле именно он должен был узнать о происхождении Джисона последним. Потому что между ними ведь не было «господина и слуги», «альфы и омеги» — было нечто другое, тонкое, молчаливое, сложное, рвущееся наружу, и всё же хранящее границы, пока оба делали вид, что этих границ нет. Он провёл ладонью по лицу, тяжело выдохнув. Где сейчас Джисон? Что с ним? Как он живёт, если живёт? Привязан ли к другому альфе? Прикрыт ли его запах чужим? Спит ли спокойно? Ему не хотелось строить иллюзий, и всё же упрямое и ранимое сердце щемило с такой силой, будто только теперь осознало, что любовь его жизни может быть безвозвратно потеряна. И пусть он не знал, что делать дальше, одно было очевидно: забыть не получится.