not us

— Знаешь, я, на самом деле, ненавижу разговаривать на английском, — говорит Гониль, отпивая глоток горячего капучино. Небо серое, словно один из тысяч рутинных дней. Хёнджуну кажется, что облака имеют розоватый оттенок, несмотря на то, что сейчас полдень. Листья деревьев в парке шепчут какую-то бессмыслицу, но Хан не вслушивается. Звуки шагов по брусчатке помогают сохранять трезвое состояние. — Почему? — задаёт логичный вопрос Хёнджун. Хёнджун глупо улыбается лишь от обыкновенного присутствия рядом с Гонилем. От того, что он может слышать его голос, поддерживать беседу, видеть его и наслаждаться его присутствием. Правда, в это же время, он кажется настолько далёким, что сердце леденеет в любовной агонии. — Я пусть и свободно на нём говорю, я устаю. И даже не от того, что мне тяжелее, вовсе нет. Просто есть глупое ощущение, будто я неверен своему корейскому происхождению, когда говорю на нём… — Какая глупость, — добро отвечает Хёнджун и легко смеётся. Улыбка его медленно пропадает, но в глазах всё ещё блестит что-то тёплое. Уже тише, он продолжает: — А я люблю английский, пусть я его и не знаю почти что. Ведь если бы не английский, то мы бы не встретились… — Ты прав. Хоть какие-то плюсы, — Гониль улыбается, хотя жест этот не кажется искренним. Хёнджун знает, что Гонилю всё равно на их встречу. Раньше, Гониль давал уроки английского Хёнджуну в качестве репетитора каждую субботу в полдень. Плотный график ввиду поступления Хана на первый курс отнял возможность заниматься хоть чем-то, кроме бесконечных рефератов и проектов. Но привычка общаться с Ку осталась, поэтому иногда студент приглашал его на прогулку, когда загруженность позволяет. Словно он не его учитель, а друг. Гониль же, чаще всего, соглашался — видимо, Хёнджун для него вариант, как убить время в выходной. Или же ему просто его жалко, а может, и то, и другое. Хёнджун смотрит на расслабленное лицо Гониля, в особенности сосредотачивается на его глазах: таких знакомых, любимых. Всегда Хан видел в них что-то очень доброе и чуткое, также, как и в любых действиях Ку. Гониль — одинокий луч света, что сверхъестественным образом пробивается сквозь морскую гущу тьмы, одиночества и забвения, освещая маленькое пятнышко на дне. Таковым он стал тогда, когда Гониль согласился обучать его бесплатно, ведь у Хёнджуна не было денег на занятия. Тогда, когда он предложил подвозить его на машине на их уроки, так как на общественном транспорте было слишком далеко и дорого. И каждый такой жест со стороны Гониля заставлял Хёнджуна думать, что Ку ему не репетитор, а настоящий друг, или, даже, что-то большее. Конечно, жене Гониля бы не очень понравились новости о том, что Хёнджун для Гониля что-то большее. Вообще неудивительно, что у тридцатилетнего мужчины есть жена. Также неудивительно для двадцатилетнего глупого первокурсника любить того, с кем даже дружить было бы странно, не то что встречаться. — Всё хорошо? — обеспокоенный голос Гониля вырывает Хёнджуна из размышлений. Хан внезапно обнаруживает, что у него слезятся глаза. Он моргает резко, ощущает, как тяжёлая капля покатилась по мягкой щеке. Мысли всё же отобрали у него возможность управлять эмоциями, словно на сломанных тормозах они несутся стремительным потоком по скоростной трассе. — А, да… У меня просто аллергия на пыльцу. Хёнджун не любит врать, особенно тем, кого до безумия любит. Но эта ложь кажется ложью во благо. — Может, тогда зайдём в аптеку за таблетками от аллергии? — Я был бы рад, но мне пора… У меня много дел по учёбе. — А, ладно… — Гониль сводит брови, будто чует, что что-то не так. — Тебя подвезти? — Нет, не надо… Я рядом живу. И вновь Хёнджун врёт. И Гониль это прекрасно понимает, ибо кто забирал его из дома каждую субботу? Стыд от неконтролируемых эмоций накладывается на стыд от откровенной лжи, ухудшая ситуацию только вперёд. Скомкано попрощавшись, Хёнджун быстрым шагом идёт в сторону метро. Поскорее затыкает уши наушниками, включает самые простые попсовые песни с весёлыми мотивами, чтобы отвлечься от жестоких мыслей. А по прибытии домой, грубо захлопнув входную дверь, скатывается вниз на коврик, закрыв лицо руками. Ладони мокрые. Несмотря на это, Хёнджун достаёт телефон и перечитывает их переписку. «Хёнджун, ты сделал дз?»

«Извини, не смог… У меня настроение такое ужасное в последнее время»

«Что-то случилось?»

«Да, но ты устанешь слушать»

«Входящий звонок, 2 часа 35 минут»

Тогда Гониль позвонил Хёнджуну, даже не спросив. Тот в то время валялся в постели, не в состоянии встать от истощения горем. Ку знает, что он ответит, знает, что он будет рад поделиться всем. Когда Хан сразу же принимает звонок, то даже не может сразу же ответить на логичный вопрос о его состоянии. Понимает, что голос его будет звенеть нелепыми слезами. Но Ку, словно добрый волшебник-телепат, говорит ласково: — Можешь плакать, всё в порядке. — В общем… — Хёнджун сразу же делает длительную паузу, ведь слёзы, нехватка дыхания, всхлипы и стыд одновременно саботируют возможность разговаривать конструктивно. — Отец… — Гониль вздыхает, ведь Хан часто говорил о своей семье не как о добром союзе. — В общем… Ну… — Хёнджун цыкает, пытаясь собраться с мыслями. Немое присутствие Гониля постепенно перестаёт казаться неловким, скорее тёплым и поддерживающим. — Я тогда весь день готовился к вступительным экзаменам у себя в комнате, часами пытался вникнуть в эти комплексные числа. Никак не мог понять, как можно извлечь квадратный корень из минус четырёх… Короче, часов восемь подряд я учился, мозг уже начал отказывать. И тогда… — Хёнджун вновь останавливается, делает глубокий вдох. — Я слышу, как открывается дверь, там был отец, у него была грязная кружка в руке, и… он, кажется, аж красный был от гнева. Он начал кричать что-то вроде: «Ты меня совсем не уважаешь, раз оставляешь грязную посуду на столе? Я тебе слуга, чтобы постоянно за тобой убирать?!»… — Хёнджун роняет телефон на кровать, молчит некоторое время, включает громкую связь, а рукой сжимает вспотевший лоб. — А потом он… просто берёт и бросает её в стену. И весь оставшийся звонок, Хёнджун, в слезах делится самым сокровенным и самым больным. А Гониль слушает, не перебивая, говоря самые правильные и нужные слова. В конце Хан рыдает уже не от грусти, а от счастья, что рядом с ним такой человек. Будто Хёнджун — одаренный высшими силами, которые послали ему снисходительного ангела. Вернувшись из воспоминаний в настоящее, Хёнджун листает чат ниже. Видит, что спустя четыре месяца почти непрерывной переписки встревает пауза на две недели. Парень морщится, ведь тогда он решил не писать Гонилю, чтобы понять, напишет ли он ему первый. Будто ему было не двадцать, а тринадцать. И Гониль не написал. Следующий диалог невозможно было читать без гримасы отчаяния.

«Гониль, меня пугает, что мы стали меньше общаться. Мы же ведь раньше постоянно созванивались и переписывались. Скажи: ты всё ещё хочешь поддерживать общение?»

«Хёнджун, меня напрягает, что мы общаемся так близко. Ты ведь сильно младше меня, тебе стоит общаться со сверстниками и сосредоточиться на ком-то, кроме меня» Хёнджун сразу же сворачивает чат, что колит его сердце ржавой иглой. Зачем-то открывает заметки и натыкается на огромное любовное письмо. «Я собираюсь отправить тебе это двадцать седьмого июня. Я специально выбрал такую уродливую дату, чтобы показать всю убогость моих чувств к тебе.» Дальше он не читает, а с болевым криком кидает телефон на пол. Скатывается вниз, падает на холодный паркет в бессилии, напоминая задыхающуюся на суше рыбу, только сушей кажутся душащие его чувства. И дышать уже невозможно, ведь бордово-розовый дым безжалостной любви перекрывает кислород окончательно. Хёнджун обнаруживает себя потного, зарёванного, в уличной одежде, лежащего на полу коридора в позе звезды. Вокруг темно, а на потрескавшемся экране блокировки светятся цифры «23:44».

***

— Хёнджун, математический анализ это тебе не тихий час, — Хёнджун слышит голос Джуёна откуда-то из преисподней, а звонкий тон друга меркнет на фоне хриплого эха говора, видимо, сатаны о чём-то про четырёхмерное пространство. Кажется, чёрт аккуратно толкает Хана в плечо своим трезубцем, и парень чувствует, как лезвия (или ногти) впиваются сквозь клетчатую рубашку. Сатана уже начинает звучать громче и более сердито: — Хан Хёнджун! Собственное имя заставляет Хёнджуна вздёрнуться и наконец-то открыть глаза. Находится он, разумеется, не в аду, а на университетской паре, хотя разница будто не сильно велика. Уже не сатана, а грозный преподаватель продолжает: — Неужели Вы столько старались ради поступления в этот университет, лишь затем, чтобы дрыхнуть на моей лекции? Хёнджун нелепо хлопает глазами, которые совсем перестали слипаться, как несколько минут назад. Он уже открывает рот, чтобы пробубнить извинения, но преподаватель затыкает его матрицами и формулами. Джуён прикрывает пухлые губы ладонью и смотрит вниз, длинные волосы легко позволяют скрыть его глупые, но успешные попытки сдержать смех. Хан оборачивается в сторону Джисока, сидящего на другом ряду, ожидая увидеть похожую картину. Но Квак, почему-то, хмурится и сочувствующе смотрит на друга, нервно стуча пальцами по столу. Зная его, Хёнджун бы точно не предположил такую реакцию на конфуз своего приятеля. Занятие тянулось, как срок в чистилище, но всё же Хёнджун, Джисок и Джуён, также как и ещё несколько десятков уставших студентов смогли освободиться из оков скучной лекции и выбраться на свободу. Хан всё ещё еле держится в этом мире, а не в мире снов, поэтому твёрдо решает следовать за друзьями, чтобы хоть как-то отвлечь себя от соблазна свалиться спать прямо на полу коридора. Всё же после того, как он не мог уснуть почти всю ночь из-за непослушных слёз, учебный день не обещает быть приятным. Часто он чувствует себя в этой компании третьим лишним, ибо Джуён и Джисок дружат ещё со старших классов. Он отвлекается от неприятных мыслей на слова Квака: — Хёнджун, ты так нагло спал на лекции… На паре Хван-сонсэннима это о-очень смело, — Джисок по-доброму смеётся. — Я не выспался совсем… Я бы кофе купил, правда денег с собой только на проезд обратно. С секунду Джисок и Джуён интимно переглядываются, а Ли как-то по-странному улыбается. Хёнджун жмётся и видно хмурится, чувствуя себя отрезанным от их компании, особенно мучительно ощущение от догадки, что он чего-то не знает. Квак предлагает, пытаясь звучать уверенно, что у него не очень получается: — Хочешь, я тебе кофе куплю? Хёнджун молчит несколько секунд, будто это предложение — не повседневная помощь, а что-то другого характера. — Если тебе несложно… — парню кажется, что если бы это предложил Джуён, то он бы отказался. Но из уст Джисока, это звучит совсем по-другому. Ли, вероятно, потом бы ещё и спросил денег с него, да и сделал это лишь ради поверхностного разговора на перемене. Квак же это сказал так, будто ему действительно не всё равно, будто он хочет проявить заботу. Джуён вмешивается в разговор: — Ладно, я, наверное, оставлю вас пока. Хорошо вам время провести, — Ли игриво машет рукой друзьям и направляется в другую сторону, а Квак нелепо улыбается, кажется, его щёки слегка порозовели. Это было бы странно, если бы не мило. По пути к кофейне на первом этаже здания университета, окруженные университетским гулом и Броуновской толпой, Джисок спрашивает: — Как ты сегодня? Было что-то новое? — Да как обычно… Ничего нового нет. А у тебя? Хёнджун бы мог ответить подробнее, если бы не был озадачен и смущён происходящим. — Вот как… — есть чувство, будто он хотел услышать более развёрнутый ответ. — Я недавно гитару купил, долго копил на неё… — Ого… — Хёнджун теперь кажется более живым, взгляд потерял видную тоску и уныние. — Ты умеешь играть? — Ага. Много занимался музыкой в подростковом возрасте… Даже в группе играл когда-то. — Круто! — восклицает Хёнджун, глаза его из сонных чёрных впадин превращаются в горящие звёзды. — Я люблю рок… — В этом мы схожи, — Квак заулыбался таким неожиданным контактом. Он смотрит в пол некоторое время, затем продолжает: — Хочешь, научу тебя играть? — Можно? — вопрошает он, словно ребёнок, получивший конфету от взрослого. — Нет, нельзя, — Квак улыбается, затем спешит добавить, увидев слегка обескураженное выражение лица парня. — Шучу. Научу тебя всему, чем смогу. Мутные, от того полупрозрачные двери кофейни уже отчётливо маячат в конце коридора, а совсем скоро, Хёнджун уже стеснённо просит у продавца горячий капучино. Получив два напитка за счёт Джисока, оба устраиваются на мягких низких стульях напротив друг друга. Квак начинает беседу: — Почему ты взял горячий напиток? Сейчас же лето, жарко. Хёнджун молчаливо смотрит пару секунд на кофейную пенку и отвечает чуть подавленно: — Не знаю. Просто не люблю напитки со льдом. Да и капучино, честно говоря, тоже. — Тогда зачем взял его, раз не любишь? — Он крепче… — Хан смотрит в сторону, словно Джисок спрашивает его о чём-то интимном. — Мне же проснуться надо. — Ну да, ты прав… — Квак замолкает, будто думает, что сказать. — У тебя красивые волосы. — Правда? — Хёнджун дотрагивается до прямых, длиной до плеч покрашенных в ярко-красный цвет локонов. — Спасибо… Я думал, что выгляжу как неформал с этой причёской. — Разве это плохо — быть неформалом? Хёнджун вновь смотрит на уже смазавшуюся пенку на кофе в процессе размышлений. — Не знаю… Только если общество вокруг не принимает твои особенности, — Хёнджун сжимает губы, а стаканчик кофе, кажется, чуть-чуть помялся. — Да уж, это больно… Я, на самом деле, тоже в каком-то смысле неформал. — И в каком же? Джисок молчит мучительно долгие мгновения, поджав губы и хрустя пальцами. — Мои романтические предпочтения нестандартны. Пальцы Хёнджуна слегка дрогнули, а лёгкие перестают функционировать на долю секунды. Он переводит взгляд на Джисока: тот теребит ткань джинсов, к тому же не решается напрямую посмотреть на Хана, уставившись куда-то вниз. — Я понимаю, о чём ты, — Хан сминает опустевший стакан окончательно, превращая его в картонный комок с запахом кофе. — В этом мы схожи. Джисок поднимает округлённые, словно хрустальные блюдца глаза на Хёнджуна, а затем расплывается в тёплой улыбке, полной облегчения.

***

Уже дома, Хёнджун, как обычно, не может уснуть перед учебным днём. Тоскливо валяется в кровати, переваливаясь с бока на бок, уже утомившись от постоянных рыданий. Хана мучают гнусные мысли о неразделённой любви, о том, что если бы Гониль дал ему шанс, то Хёнджун мог бы сделать его самым счастливым человеком на свете. Но для Ку, он — бывший ученик, малолетка и вряд ли даже друг. А Гониль для Хёнджуна — железные лёгкие, единственный способ выжить в отсутствии кислорода. Раздражает то, что именно из-за этих нелепых чувств у Хана начались ужасные проблемы со сном, ибо не мог он угомонить коварную тревогу, не отвлекшись на что-то другое. Всё же Хёнджун опять тянется за телефоном и зачем-то открывает заметки. А дальше включает скромную лампу на прикроватной тумбочке, и, не задумываясь, просто пишет. «Ты появился в моей жизни, словно свет одинокого маяка Спасая меня от смерти в темнейшем океане, как заблудшего моряка. Твоя доброта и бескорыстная поддержка меня исцеляли всецело Как мягкий жёлтый луч, согревающий моё промёрзшее тело. Если бы я мог обнимать тебя с любовью Делать тебе хорошо, справляться с нашей общей болью Я был бы самым счастливым человеком в мире этом А ты — моим проводником, направляющим светом. Кто-то будет рядом с тобой, но не я Также любить, согревать, как забытая мечта моя Кто-то останется с тобой навсегда, Но им не станешь ты, им не стану я никогда. Когда-то я встречу кого-то, кто сможет мои чувства к тебе убить Кто станет моей любимой музой и новой причиной жить Но он будет лишь твоей жалкой заменой, он сожжёт все мосты Моим возлюбленным, но им никогда не будешь ты.» За окном вместо ночной мрачной гущи, слабо разбавленной белыми точками, уже сияет розово-голубой градиент, а птицы запели ещё громче и ощутимее. Потрескавшийся экран телефона теперь еле работает, ибо весь покрыт каплями отчаяния.

***

Ласкающие лучи необычно солнечного дня еле пробиваются сквозь крону раскидистого дерева, проникая через щели между листвой и оставляя на зелёной траве блестящие зайчики. Под деревом сидят Джисок и Хёнджун, а чехол от гитары располагается на земле. Квак говорит: — Это что-то вроде моего секретного места в университете. Тут всегда никого нет, про него, кроме меня, знает только Джуён. Теперь ещё и ты. Хёнджун скромно улыбается, ведь в словах Джисока явно прослеживается что-то интимное и даже элементы доверия. Пока гитарист достаёт инструмент из чехла, Хан думает, что их отношения с Джисоком уже можно чем-то назвать близкими. А некоторые взгляды и прикосновения вовсе не дружескими… — Спасибо, что поделился… — Хёнджун стесняется, как влюблённый школьник, пусть ничего особенного и не случилось. Он теребит рукава рубашки, даже не подозревая, насколько же очевидно по нему видны его эмоции и мысли. Одним словом, лицо с субтитрами. Джисок садится рядом, взяв гитару и, начинает объяснять: — Смотри, на грифе есть аккорды. Видишь, тут даже они обозначены кружочками, — он проводит пальцами по круглым отметкам на грифе. — Если зажать один аккорд, то будет другой звук, — Джисок зажимает аккорд на самой верхушке грифа и проводит по струнам на корпусе гитары, затем зажимает аккорд ниже. — Слышишь? Хёнджун пусть и уловил сказанное, не мог полностью сконцентрироваться на его словах. Слишком пристально он любовался гитарой, вслушивался в её приятное звучание, а также залипал не только на игру, но и, возможно, гитариста… — Слышу… — Хёнджун глупо улыбается, глаза его горят восхищением, будто для него эта пара аккордов звучит как целый симфонический оркестр. — Я сейчас сыграю одну песню, там по факту просто надо менять аккорды и бренчать по всем струнам вверх-вниз в ритм. Ты её точно знаешь. Хёнджун кивает, а затем внимательно наблюдает, как Джисок играет «Smells like teen spirit». Разумеется, Хан без труда узнаёт эту песню, правда слегка хмурится, будто что-то звучит не так. Но это слишком странно, ведь Хёнджун уверен в профессионализме Квака, он бы вряд ли ошибся, играя такую простую мелодию. Джисок доигрывает интро, переводит взгляд на друга и странно улыбается, будто совершил пакость и сейчас ждёт самого интересного и смешного момента. — Я понял про аккорды, только вот песня звучала немного странно… Будто оригинал чуть другой. Улыбка Джисока плывёт ещё шире, затем он легко смеётся. — Горжусь. Я специально сыграл немного другие аккорды, чтобы проверить твой слух. У тебя он явно есть, так что тебе будет гораздо проще заниматься музыкой. — Спасибо… — Хёнджун чуть краснеет, то ли от жары, то ли из-за такого приятного комплимента. — У тебя в руках… это же медиатор, да? — Ага. С ним гораздо проще играть. Мне надо научить тебя правильно его держать. Джисок откладывает гитару в сторону и придвигается ближе к своему способному ученику. Плечом он слегка прикасается к его, а Хёнджун всеми силами пытается не обращать на это внимание. Квак продолжает: — Вот, смотри, зажимай его между большим и указательным пальцем, — он наглядно демонстрирует правильное положение. — Прикладывай его ко второй фаланге указательного пальца. На, попробуй, — и протягивает медиатор Хёнджуну. Хёнджун аккуратно берёт простой прибор и пытается повторить то, что показывал ему Джисок. Судя по взгляду учителя, что-то не так. — Ты зажимаешь его между третьей фалангой, а надо между второй. — В смысле? Джисок сжимает губы и касается пальцев Хёнджуна, затем осторожно поправляет медиатор. Хан неосознанно задерживает дыхание в том момент, когда Квак дотрагивается до него. Пока Джисок поправляет медиатор, кожа их соприкасается, также как и плечи, а Хёнджун напрочь забывает про то, чему его учили всё это время. Руки гитариста тёплые, немного грубые, дыхание размеренное. — Да, вот так, — Щёки его чуть-чуть порозовели, что даже необычно для такого лёгкого прикосновения. — Теперь переложи в другую руку и попробуй ещё раз правильно его взять, уже без меня. Хёнджун слушается, в этот раз Джисок выглядит гораздо более довольным. Квак хвалит его: — Молодец, быстро учишься. Следующие полтора часа они продолжают учить основы, а ещё час после этого просто разговаривают — о прошлом, об интересах, друг о друге, иногда перескакивая на более сложные темы. На тот момент уже стемнело, и теперь в тени листвы уже тяжело разглядеть что-то. Перед тем, как разойтись, Джисок мято спрашивает: — Ты свободен вечером в пятницу? Хёнджун отвечает, предполагая, для чего его спрашивают об этом: — Ну, да… А что? — Может, встретимся в баре с живой музыкой? Часов в шесть сойдёмся, погуляем, потом к открытию зайдём… — Джисок смотрит вниз, явно нервно. — Давай… — уголки губ Хёнджуна нелепо ползут вверх. — Вдвоём? — Ага. Хёнджун, уставший, совсем не думает над словами. — То есть это будет что-то вроде свидания? Джисок замирает на мгновение, не ожидал такого прямого вопроса. Хёнджун дёргается, понимает, что смутил собеседника. Весь сжатый сетями конфуза, Хан говорит, голос его слегка дёргается: — Извини, я, видимо, не так тебя понял… — он сжимает пальцами штанины джинс. — Нет, всё в порядке… Да, можешь считать это за свидание. Только не опаздывай, ладно? Я понимаю, что это традиция специально опаздывать на свидания, но это стоит оставить в прошлом. Встретимся в парке? Я тебе скину точку если что, — Джисок слегка тараторит, пусть и изо всех сил старается звучать уверенно, несмотря на то, что сердце давит на рёбра изнутри и готово выломать их своим стуком. — Не переживай, не буду. Я был бы рад выбраться с тобой куда-то… Особенно, если это свидание. В шесть? — В шесть, — Джисок осторожно касается ладони Хёнджуна и тянет её к губам, а далее мягко целует тыльную сторону. — Буду ждать. Джисок встаёт с травы и быстрым шагом направляется в сторону общежития, вдобавок насвистывая какую-то причудливую мелодию. А Хёнджун чувствует, как горит его запястье там, куда Джисок поцеловал его… Усталость напрямую говорит Хану, что это самый идеальный момент, чтобы вернуться домой, она же оседает розовым дымом где-то в черепной коробке, саботируя трезвое мышление. Джисок пригласил его на свидание, а затем поцеловал его запястье совсем не по-дружески. Да и разве это по-дружески — звать кого-то на свидание? Бабочки уже готовы сожрать его желудок полностью. Направляясь в сторону метро, Хёнджун проходит мимо университетской библиотеки, которая закроется через десять минут. В этот же момент оттуда выходит Джуён, а Хан решает подойти и вскользь поговорить о чём-нибудь с другом. Вдобавок, разговор отвлечёт его от сладкого помутнения яркими чувствами. — Привет, — здоровается Хёнджун, подойдя к Ли. — О, Хёнджун, здрасьте. Ты чего тут делаешь так поздно? — отвечает Джуён. — Я просто играл на гитаре с Джисоком… На его секретном месте. Джуён легко ухмыляется, затем продолжает с более заинтересованной интонацией: — Я вижу, вы уже неплохо сблизились. — Ага… Мы даже договорились встретиться в пятницу. Ли тихо хихикает, прикрыв ладонью губы. — Ты уже точно обо всём догадался, да? — О чём? — сбитый с толку уточняет Хёнджун, брови его чуть приподнимаются вверх. — Серьёзно? Это же так очевидно… — Джуён смеётся ещё громче. Смех и непонятные намёки раздражают слух и трезвость ума, также как и самоконтроль. — Да про что ты вообще? — Хан начинает звучать более сердито. — Ты ж Джисоку нравишься жутко! Я думал, что ты давно всё понял. Он мне уже всё уши прожужжал про то, какой ты умный, милый и очаровательный. Хёнджун замирает в скованной позе, а кисти его слегка дрожат, рот приоткрыт, будто парень хочет что-то сказать, но не может. — Правда что ли… Я догадывался, но не был уверен… — Как тут сомневаться… Я как понял, у вас всё взаимно же, да? Хёнджун стискивает зубы и смотрит в сторону, будто этот вопрос уничтожил его способность мыслить. Но перед глазами встаёт образ Гониля, его доброй улыбки и тёмных глаз, в которых словно видна его чистая бескорыстная душа. Хан молчаливо пытается отогнать его, сделать правильный выбор, но всё же отвечает неуверенно: — Да… Мне Джисок тоже нравится, — Хёнджун сглатывает. Картина Гониля сменяется на Джисока, на мысли о том, что есть шанс забыть о гложащих его чувствах. Возможно, это неправильно, но это то, в чём он действительно нуждается. Джуён замолкает ненадолго, глядя, как его друг пытается собраться из беспорядочных нитей в цельный клубок, что у него не совсем получается. — Рад за вас… Так круто, что вы сошлись. Удачи вам. — Спасибо… На просторах сознания, жуткая тревога смешивается с приятным предвкушением романтического вечера. Правда, вечера с Джисоком, а не Гонилем.

***

В этот раз, на улице в парке всё так же облачно. Правда, сейчас Хёнджун не видит в небе розового оттенка, как тогда. Но всё же он скромно улыбается, сидя на лавочке из чёрных железных прутьев в ожидании. Горящие предвкушением глаза подведены чёрной подводкой, украшенные металлическими кольцами руки чуть нервно сжимают прогулочный тёмный шоппер. Юбка-макси слегка колышется на тёплом ветру, также как и штанины под ней. Ожидаемо, рядом появляется фигура Джисока, до боли в глазах яркая, ведь он сияет ослепляющим светом счастья. На нём — свободная футболка с «Green Day» и тёмно-красные джинсы, но больше всего в этом образе выделяется широкая улыбка. Квак сразу же машет рукой Хану, тот встаёт с лавочки и шустро шагает навстречу. Только они приблизились друг к другу, то, на удивление, молчат. Джисок восхищённо разглядывает одежду и макияж Хёнджуна, второй же просто не знает, что сказать, особенно под толикой смущения и застенчивости. Отвлёкшись от любования и осознав ситуацию, Джисок начинает скомкано: — Привет, ты как? Джисок делает пару размеренных неспешных шагов, намекая Хёнджуну пойти за ним. Хан торопливо следует за ним, нервно отряхнув юбку. — Я в порядке… Правда, чуть-чуть волнуюсь. — Чего тут волноваться? Ты же на свидании со мной, а не с кем попало. Разве это не прекрасно? — он игриво ухмыляется, правда, его тон всё ещё веет лёгкой тревогой. — Вот поэтому и волнуюсь. Был бы «с кем попало», волновался бы меньше. Джисок открыто смеётся, и пусть смех его неуклюжий, зато в меру громкий и чем-то даже завораживающий. — Ладно, я тебя понял. С каждым шагом по светло-серой брусчатке, Хёнджун чувствует, как его душа вырывается из ржавой клетки неразделённых чувств, и концентрируется на настоящем: на простых разговорах, на весёлом смехе, на глупых шутках и периодически проскальзывающем флирте. Порозовевшее лишь сквозь фильтр восприятия небо теперь розовеет по-настоящему, а вскоре превращается в тёмно-синее полотно с вышитыми разноцветными бусинками. Шум улиц из повседневного гула становится звуками развлекающейся в пятничный вечер молодёжи, а Джисок уже в поисках нужной вывески. Он восклицает, уставившись вперёд: — О! Вот этот бар. Я даже слышу музыку оттуда. — Да, я тоже, — отвечает Хёнджун задумчиво, прислушиваясь к звучанию инструментов в ближайшем заведении. Хёнджун уже в сладком предвкушении, к тому же одурманенный обаянием и вниманием Джисока, что проходятся приятной волной по израненному сердцу. Не задерживаясь, они заходят в бар и выбирают подходящий столик: у окна, рядом с барной стойкой, да ещё и прямо напротив музыкантов. Сев на своё место, Хёнджун, не замечая ничего вокруг, прицельно смотрит на выступающих, вслушиваясь в чарующий поток звуковых волн, резонирующих волшебной вибрацией внутри. Пусть парень и не знает эту песню, но её романтичное звучание окликается где-то в бездне его сознания, заставляя чувствовать наслаждение и счастье ещё ярче. Его отвлекает стук стакана от соприкосновения с деревянной поверхностью стола. Переведя взгляд в ту сторону, он видит, как Джисок садится напротив него и касается стакана с, кажется, виски, а в воздухе завеял тягучий запах алкоголя. — Я взял тебе какой-то коктейль, потому что ты мне не отвечал на вопрос, что ты хочешь… Я решил не отвлекать тебя, — он испускает пару добрых смешков. — А… — этот короткий звук помогает ему вернуться в реальность. — Спасибо… Извини. — Зачем ты извиняешься? Всё в порядке. Ты так забавно выглядел тогда. Хёнджун отводит взгляд на голубо-зелёный коктейль в высоком прямом стакане и застенчиво поджимает губы. Джисок продолжает: — Хотя нет, сейчас ты выглядишь ещё забавнее. — Джисок… — говорит Хёнджун смущённо с весёлой улыбкой, на его мягких щеках появляются небольшие ямочки. Хёнджун отчётливо чувствует, как где-то в животе всё скручивается от этих восхищённых взглядов, игривых слов и мягкого смеха, а в особенности от осознания, что он важен, нужен, любим. И это ощущение развязывает тугие узлы в его душе, создавая там идеальную гармонию. Это приятное тепло согревает, как в самый мокрый и холодный февральский день, а вскоре становится материальным где-то в районе худых рук. Джисок мягко сжимает его кисть, переплетает их пальцы, осторожно гладит его ладонь, заставляя щёки Хёнджуна видно порозоветь. Но Хан не отстраняется, наоборот, всё заметнее тает от трепетных прикосновений. Квак не сдерживает стеснённую улыбку, еле надавливает на кисть чуть сильнее. Внезапно Джисок оборачивается в сторону музыкантов, когда слышит новую мелодию и произносит: — Я очень люблю эту песню… Хёнджун, всё ещё приятно потрясённый происходящим, отвечает расслабленно: — Звучит знакомо. — Это группа Queen, моя любимая их песня. Слушай внимательно. Звуки пианино красиво ложатся на голос талантливого вокалиста, а публика (посетители бара) молча наслаждается романтичной неспешной мелодией, что напоминает спокойное море в безветренную погоду. Хёнджун вслушивается ещё тщательнее после слов Джисока, пока тот всем своим видом излучает наслаждение, правда, продолжает смотреть на Хана вместо исполнителей. — Мне тоже нравится, — говорит Хёнджун честно, улыбаясь в зубы. — Как она называется? — Good old-fashioned lover boy. — То есть… Хороший старомодный любовник? Слова меркнут на фоне громкой музыки, но всё ещё различимы, к тому же интересно сочетаются с богатым звучанием композиции. Джисок тихо хихикает, чтобы не мешать выступлению: — Ну, по сути, да. Прямо как ты, вышедший из нулевых. Хёнджун сжимает мягкую ладонь ещё теснее, закатывает глаза в ответ на шалость. Правда, лицо его меняется на более смущённое, вслушиваясь в лирику. «Let me feel your heartbeat» «Grow faster, faster» «Can you feel my love heat?» В этот же момент Хёнджун делает глоток коктейля, очень неудачно, ведь он еле сдерживает несносный порыв совсем не романтично поперхнуться напитком после следующей строчки: «Come on and sit on my hot seat of love» «And tell me how do you feel right after all?» Джисок придвигается ближе, чтобы его было слышно на фоне громкой музыке и говорит задорно: — Я вижу, с английским у тебя всё в порядке? — Ага… — Хёнджун тускнеет на долю секунды, но вновь загорается робкой ухмылкой, когда Джисок в очередной раз аккуратно гладит его ладонь, когда чувствует тёплые мурашки на своей коже, что идут глубоко под кожу и достают до шустро бьющегося сердца. — Это же песня про гомосексуальную любовь, да? — Да, всё верно. Фредди Меркьюри же бисексуалом был. — Ну, неудивительно. В любом случае, песня потрясающая. За время их короткого разговора, песня подходит к самой медленной и эмоциональной части. Бодрая композиция становится меланхоличной и трогательной, фортепиано уже не так спешит, музыка теперь действует на восприятие совсем по-другому: уже не вызывает лёгкое веселье и озорство, а нарастающие ощущения уединения в людном месте и развивающейся привязанности, а также желание выразить это ещё более прямо и страстно. Заставить рвущуюся наружу влюблённость окончательно захватить всё пространство вокруг и поддаться чувствам. И Джисок не может этому противостоять, также, как и Хёнджун. Полностью избавившись от ненужных разумных мыслей, первый двигается навстречу, слегка прикрывает веки. Хан, поняв его замысел, приближается в ответ, почти незаметно вытягивает губы вперёд. Проходит дискретное мгновение, когда они останавливаются вплотную друг от друга, всё ещё не решаясь, но Хёнджун смело проявляет инициативу и касается мягких губ своими, аккуратно надавливая и получает эти же нежные движения свою сторону. Сейчас всё внимание Хана сосредоточено на потрясении каждой молекулы его губ, на еле слышном смущённом мычании Джисока, в конце концов, на банальном осознании, что они без преувеличений целуются. У Хёнджуна в голове только розовый дым вместо мыслей, нервы подают сигналы лишь от мест их соприкосновения, мизерное эхо хорошей песни звучит где-то на окраинах восприятия. Хёнджуну тепло не только физически, но и душевно, ведь сейчас Джисок не просто целует его, а признаётся, что Хан для него драгоценен и любим. И совсем не хочется разрывать контакт, избавляться от приятных импульсов тактильной и психологической близости. Но всё же Джисок неторопливо отстраняется, улыбается самой яркой улыбкой, которую можно представить. На щеках его сияет ярко-розовый румянец, теперь он напоминает солнышко из иллюстраций детских книг. Хёнджун же сжимает его ладонь чуть крепче, старается справиться с эмоциями, которые выжигают в его разуме остатки тревоги и рассудка своим жаром. Квак тянется к его губам вновь, касается их ещё горячее и в этот раз более напористо, но всё ещё нежно и приятно. Хан и не думает противостоять, только поддаётся вперёд, тихо стонет в поцелуй и обмякает в сетях любви Джисока. И Хёнджуну хочется почувствовать большего, хочется ощутить себя любимым и желанным ещё ярче. Он смело толкается языком вперёд, мягко дотрагивается его кончиком пухлых губ и получает разрешение, ведь Джисок отвечает на его жест тем же. Теперь их связь кажется ещё более крепкой и страстной, когда их языки открыто касаются друг друга, исследуют вдоль и поперёк, даря самые жаркие и в то же время леденящие мурашки, какие только могут быть. Квак продолжает нежно поглаживать душистую ладонь, Хёнджуну чуть щекотно от волос парня, что соприкасаются с кожей лица. Где-то на фоне играет грустный мотив «Fake plastic trees» группы «Radiohead», но они уже не слышат музыку. Хану тяжело дышать, не только из-за поцелуя, но и понимания происходящего, в том числе и тех приятно душащих его эмоций. Всё же он аккуратно завершает поцелуй, беспомощно смотрит на радостного Джисока, ведь понимает, что окончательно утонул в его очаровании без возможности выбраться. Джисок снова движется навстречу, располагает покрасневшие после поцелуя губы у виска Хёнджуна и шёлково шепчет на ухо: — Люблю тебя, — выражение безграничного счастья вновь окрашивает его лицо в розоватый цвет. Он торопливо возвращается на своё место, довольно наблюдая за реакцией Хана. До закрытия заведения в одиннадцать часов вечера, между ними мелькает ещё множество влюблённых взглядов, страстных поцелуев, согревающих прикосновений и искренних признаний. Выйдя на улицу, которая всё ещё полна огнями ночных клубов и гулом уставших после рабочей недели студентов, Джисок совсем не стесняется держать Хёнджуна за руку, а иногда шептать на ухо различные нежности. Квак наконец-то решается спросить: — Хёнджун, давай к тебе? Хан молчит пару секунд, размышляя над ответом. — Зачем?.. — в его голове это предложение звучит неоднозначно. — Просто я… — Джисок смотрит в сторону, нелепо улыбаясь. — Я хочу, чтобы наше свидание продлилось как можно дольше. Не хочу прощаться с тобой сейчас. Хёнджун смущённо смеётся, умиляется такой прямолинейности. — Хорошо. Только я далеко отсюда живу, придётся на метро ехать. — Ничего страшного. Так даже лучше, если дорога будет длиться долго. У нас будет больше времени. — Джисок, ты… — Хёнджун пытается сделать хоть что-то, чтобы не казаться уязвимым перед Кваком, но вместо этого краснеет ещё обильнее, выглядя безнадёжно беспомощным. — Что? — игриво уточняет собеседник, сдерживая смех. — Как у тебя это получается… Джисок готовится нанести фатальный урон по сдержанной оболочке Хёнджуна и, не отпуская его руку, бесстыдно целует его в щёку, а руку заводит за талию, прижимая его ещё ближе. Хан знает, что чтобы он не сказал, его уже ничего не спасёт. Он побеждён, пал перед Джисоком, без возможности оказать даже малейшее сопротивление. Лицо, губы, везде, куда его целовал Квак — всё жжёт горячим ощущением влюблённости.

***

Дверь в однушку-студию открывается с еле слышным скрипом, пока Джисок и Хёнджун заходят внутрь неспешным шагом. Квак комментирует, заходя дальше в квартиру, предварительно сняв летние кроссовки: — Ого… У тебя тут так чисто. У нас с Джуёном в общаге всегда так, будто там недавно ураган пронёсся. — Я просто привык постоянно убираться… Меня родители всё время заставляли это делать, — Хёнджун меркнет на малейшее мгновение, случайно вспомнив тот самый телефонный разговор с Гонилем. Но Джисок быстро перебивает его мысли: — У тебя есть какая-то одежда для меня? Хёнджун подходит к шкафу и изучает содержимое внимательным взглядом. — У меня есть футболки, но я не уверен, что на тебя налезут мои треники. Всё же ты гораздо спортивнее меня… — Ничего страшного, я могу и в трусах поспать. — Ладно… — Хану становится некомфортно от такой прямоты, но другого варианта у них нет. Хёнджун собирает комплект домашней одежды и сообщает Джисоку, что пойдёт в ванную комнату, чтобы переодеться. Тот соглашается без лишних вопросов, добавив очередное заигрывание вроде: «А почему без меня?», которое Хан проигнорировал без долгих раздумий. Во-первых, Хёнджун пока не готов к такому типу близости с Джисоком, а во-вторых, не хочет быть слишком доступным. Квак и так завоевал его без труда, уж совсем просто позволить ему получить всё сразу. Переодевшись, Хёнджун возвращается в спальню-кухню-кабинет ввиду планировки квартиры и обнаруживает на кровати нагло развалившегося Джисока. Хан неторопливо ложится рядом, раскинувшись на белой простыни с облегчённым выдохом. Квак поворачивается в его сторону и спрашивает игривым тоном: — Зачем тебе двуспальная кровать? — Чтобы спать, — сразу же парирует Хёнджун. Хан ложится на другой бок, отворачиваясь от парня. Понимает, что если ничего не предпримет, то окончательно падёт перед его властью. Хёнджун закрывает глаза, чтобы поскорее провалиться в сон, старается отогнать мысли о желании прижаться к Джисоку и с любовью обнять его. Пальцами он сжимает постельное бельё в попытках собраться с мыслями и свыкнуться с фактом, что сейчас он спит с Кваком на одной кровати. Но не успевает он переварить происходящее, то сразу же ощущает давление крепких рук вокруг своей талии. Горячее дыхание где-то сзади обжигает шею, а объятия постепенно переходят во всё более тесные. Джисок прижимается к нему вплотную, гладит его торс через футболку, вдыхает его запах. — Джисок… — бормочет Хёнджун робко, уже не зная, что делать. Тот будто не слышит его, наоборот продолжает трогать его, осторожно исследовать худое тело. Хан чувствует влагу на своём затылке и мягкость его губ, слегка морщится, но не может признаться себе, что ему эти прикосновения нравятся. А Джисок продолжает нежно целовать его шею, переходя к ключицам, словно пытается окончательно сорвать с него сдержанный образ и добраться до самых сокровенных и интимных частей его личности. — Повернись ко мне, — просит Джисок ласково. — Ты же хочешь поцеловать меня, да? — догадывается Хёнджун, блаженно купаясь в волнах внимания Джисока. Его намерение казаться менее доступным постепенно тонет в них же. — Хёнджун, ну пойми меня… — он вздыхает. — Ты мне уже так давно нравишься, и всё это время я не мог так проявлять свою любовь. А теперь мне можно обнимать тебя, целовать, касаться всячески… Я просто не могу не наслаждаться этой возможностью по полной. Хан прекрасно знает, какого это, желать кого-то, но никак не показывать свои чувства. И это хуже самой страшной пытки, поэтому, коротко усмехнувшись, он переворачивается в его сторону и сразу же ловит торопливый поцелуй, моментально переросший в страстный, ведь Джисок нетерпеливо углубляет его. Квак раздевает его, не касаясь и малейшего клочка одежды: Хёнджун и так нагой, когда Джисок очаровывает его своей любовью. Джисок направляется к лопаткам, аккуратно гладит их худыми пальцами, задевает поясницу, а Хёнджун в это время старается отогнать кричащее в голове и где-то ниже искушение продолжить это. Незаметно для себя, Хан кладёт руки на талию Квака, чтобы направить хотя бы частичку своих эмоций в этот скромный жест. Но когда он чувствует очередное нежное прикосновение на разгорячённой коже, всё внутри скручивается в греющий изнутри клубок тягучего возбуждения. — Джисок, куда ты лезешь? — коряво произносит Хёнджун в жалкой попытке остановить происходящее. Вместо ответа, Джисок только прижимается ещё ближе, уже всем телом касаясь тела Хёнджуна, а обжигающее дыхание в районе мочки уха сочетается с шёпотом: — Хочу тебя. Квак движется в сторону открытых ключиц, дарит горячий поцелуй в рельефную шею, впервые получив от Хёнджуна сдавленный вздох. Хану уже нереально думать о чём-то, кроме пронизывающих его насквозь невероятных ощущений физической близости, так и хочется наконец-то поддаться и проиграть этот бессмысленный бой. Джисок продолжает осторожно целовать душистую кожу, пока пальцами бесстыдно исследует худую спину. Движения его аккуратные и медленные, именно такие, чтобы окончательно свести с ума беспомощного перед его аурой Хёнджуна. Хан еле выдавливает из себя что-то связное: — Ты что, думаешь, что я дам тебе на первом свидании? Джисок действительно останавливается. Приятные касания бесследно исчезают, Квак отстраняется, а Хёнджун, сам того не замечая, подавленно морщится от отсутствия ласок. — Извини, я не хочу тебя принуждать… — в его подавленном голосе отчётливо прослеживается вина. — Если ты не хочешь, то просто скажи, я перестану. Хёнджун не может просто взять и отдаться Джисоку на первом свидании. Исключительно из-за страха оказаться таким уязвимым и доступным. Квак очаровал его настолько быстро, что Хан так и не успел осознать, как втрескался в него по самое не хочу. Но пронизывающий насквозь каждый атом нервной системы жар от любящих прикосновений, от смелых слов и, в конце концов, тягучего возбуждения, имеет заметный вес на другой чаше весов. Всё тело желает утонуть в этом чувстве и сделать всё, что угодно, чтобы это не заканчивалось как можно дольше. До тех пор, пока Хёнджун не отключится от обилия ласок и ощущений. И дело даже совсем не в Джисоке, а в ощущении себя слишком слабым и побеждённым. Хан за несколько секунд проходит все пять стадий принятия. Делает самый важный в его жизни выбор: поддаться и насладиться, или же отказать, не теряя гордость. В его голове сталкивается ураган из потоков похоти и разума, и оба из них сражаются изо всех сил. Приятное потягивание внизу сочетается с разумными мыслями, но в конце концов, решение принято, и назад дороги нет. — Продолжай… — стыдливо шепчет Хёнджун, сдавшись окончательно. Хан закрывает глаза, концентрируется на рельефе тёплых ладоней на своей талии, которые торопятся задрать футболку и коснуться плоской груди. Затем на горячих мягких губах, что впились в его и обжигают мягкую кожу. А дальше на соприкосновении их языков, на их смазанных движениях и дерзком давлении. И Хёнджуну хорошо. Хорошо так, будто он не в своей комнате на жёсткой кровати, а в роскошной вилле где-нибудь в Майами с видом на море. Правда, вместо моря он видит чуть ли не сошедшего с ума Джисока, который трогает его настолько нетерпеливо, что этот контакт ощущается признанием в любви и прямым доказательством, что Хёнджун для него — самый желанный. Джисок отстраняется от его губ, лишь ради того, чтобы нежно поцеловать шею, вновь вытянуть из Хёнджуна довольный вздох, а руками продолжать гладить поясницу, пальцами проходиться по каждому выпирающему позвонку. Хан даже не замечает, как стал откровенно жаться к его телу вплотную, как усиливает хватку тонких кистей на крепких плечах, как всем своим развращённым видом показывает дикое желание. Квак теперь опускается к ключицам, целует твёрдые выступы, затем выемку посередине, и постепенно движется ниже к худой груди, а Хёнджуну даже думать тяжело в этот момент, в голове только белый шум, мешающийся с звуками поцелуев и собственных стонов. Единственной мыслью, пробивающейся сквозь этот хаотичный гам оказывается «хочется большего». Но Хан и без того горит от стыда, прекрасно понимая, насколько же пошло выглядит сейчас, и если он открыто скажет «дотронься меня ниже», то этот жестокий огонь поглотит его окончательно. Но Хёнджуну мало. Настолько мало, что хочется выть и умолять Джисока сделать хоть что-нибудь, чтобы удовлетворить его потребность. Вместо этого, Хан прижимается пахом к Джисоку как можно плотнее, скромно вздыхает, ощущая касание сквозь ткань домашних шорт. Квак останавливается на секунду, а Хан даже в темноте видит его игривую ухмылку. Он движется навстречу, аккуратно надавливая на разгорячённую плоть, а Хёнджун, даже не заметив, выпускает рвущийся наружу стон. Джисок направляется со спины к резинке шорт, медленно приспускает её вниз, пока Хан еле дышит в вожделении. Квак пристраивает ладони на боках, притягивает Хёнджуна к себе, уже вплотную касаясь выпирающего кончика, заставляя того слегка дрогнуть и издать очередной томный вздох. Джисок произносит тягуче, голос его чуть погрубевший: — Несколько минут назад ты так активно сопротивлялся… А сейчас такое вытворяешь? Хёнджун не отвечает. Джисок задел за живое — не только за честь, но и за самые чувствительные места, когда горячими ладонями касается оголённой кожи и пахом жмётся к его. Хану стыдно, досадно от того, как легко он сдался, но от того же хорошо, что под властью Джисока он полностью уязвим, что Квак доводит его до состояния неконтролируемых стонов и подрагиваний, при этом Хёнджун знает, что Джисок может больше. И его не только пугает факт того, что совсем скоро Квак распалит его окончательно, когда постоянное чувства стыда утонет в похоти, но и вызывает сладкое предвкушение и приятную пульсацию внизу. Горячие ладони Джисока смещаются всё ближе к набухшему стволу, а Хёнджун прикусывает нижнюю губу от нетерпения. И когда мягкие кончики пальцев касаются основания, а затем сразу же скользят к головке, Хан уже не в состоянии подавить громкий, спонтанно вырвавшийся стон, ещё крепче цепляется за стройную талию парня, а из его головы напрочь пропадают мысли о сдержанности. Хёнджун дрожит и не прячет непослушный голос, когда Квак аккуратно гладит окончание, а другой рукой ласкает основание, медленно сводит с ума умелыми движениями. Джисок тянется губами к его виску, сквозь победную ухмылку шепчет: — Какой же ты грязный. Хёнджун знает. Но эта короткая фраза ещё плотнее вбивает в помутнённый разум факт, что перед Джисоком он полностью открыт и уязвим, что сейчас он развратно стонет и извивается под его контролем — абсолютно беспомощному, ему остаётся только окончательно раствориться в нарастающей похоти. Квак снова целует его, настойчиво и дерзко, ловя очередной стон с его губ. Внизу же ускоряет темп, указательным пальцем продолжает тереть головку, а второй рукой гладит основание ещё интенсивнее. Хёнджун вынужденно отстраняется, чтобы жадно вдохнуть нехватающий воздух и вновь выпустить наружу погрубевший голос. С талии он перемещается наверх, к подтянутому торсу, сжимает рельефный пресс в попытках контролировать себя, но когда Джисок откровенно трогает его возбуждённый член, когда на ухо шепчет пошлости, это уже невозможно. — Не стыдно? — продолжает дразнит его Джисок. Хёнджун мнётся, понимает, что Джисок и без того прекрасно знает ответ на этот вопрос. Сгорая в атмосфере давления и страсти, он всё же полностью теряет возможность хоть как-то управлять ситуацией, ему остаётся только поддаться и признать своё поражение и, самое обидное, в то же время возбуждающее, свою испорченность. Хан произносит рвано: — Стыдно… Хан на грани того, чтобы кончить лишь от ощущения себя послушным и грязным, только от осознания, насколько же он раскрепощён и наг перед Джисоком. И Хёнджун и правда близок к финалу, он закрывает глаза, чтобы сконцентрироваться исключительно на сводящих с ума прикосновениях и собственных стонах, а Квак с лёгкостью читает его, чуть ли не смеётся от торжества своего превосходства. Джисок надавливает на ствол сильнее, заставляя Хана дрогнуть и чуть ли не вскрикнуть от неожиданного прилива удовольствия, при этом не останавливает движение, только теперь трение чувствуется ещё ярче и всё быстрее приближает к оргазму. Хёнджун полностью готов, скорее даже мечтает о скорой кульминации, еле сдерживает себя, чтобы не кончить здесь и сейчас. Но тягучий голос Джисока служит завершающим стимулом: — Можешь кончить. Хёнджун протяжно стонет и слегка дрожит, а на коже Джисока уже появились красные следы от его хватки в тот момент, когда ладонь Квака испачкалась последствиями головокружительного удовольствия. Хан отстраняется, цепляется пальцами за простынь, его длинные волосы чуть-чуть прикрывают румяное лицо. Он хрипло дышит, чувствуя, как невероятный оргазм приятно согревает тело, перед глазами всё плывёт, а голова отказывается соображать. Внезапно он чувствует, как Джисок задирает его футболку, в недоумении Хан переводит взгляд на него — он спускает тёмно-синие боксеры вниз, касается твёрдого ствола и, закусив губу, начинает открыто трогать себя, не сводя взгляд с Хёнджуна. Тот произносит шокированно: — Что ты делаешь?.. — Я тоже хочу кончить, — уверенно отвечает он. И Джисок принимается открыто водить ладонью по своей эрекции, при этом сладко постанывать, пока Хёнджуну остаётся лишь молча наблюдать за ним и чувствовать, как стеснение и стыд давят на кожу изнутри, при этом не оставляя наслаждение этим видом в стороне. Хан прикрывает рот рукой в смущении, но так и не сводит глаз с довольного стимуляцией Джисока, пока в его сознании происходит буря из физического удовольствия и дикого стеснения от происходящего. Он спрашивает робко: — Я что, настолько тебе нравлюсь? — Хёнджуну даже не верится в реальность того, что Джисок нагло удовлетворяет себя, лишь смотря на него. — Ты просто чудесен, — говорит Джисок прерывисто, затем продолжая скромно вздыхать и мычать, касаясь себя. — И ты ещё говорил, что я грязный… — Конечно. Если мне хватает одного твоего вида, чтобы кончить. — Джисок!.. — восклицает Хёнджун, уже теряя рассудок. Хёнджун вполне может опустить футболку, скрыть нижнюю часть тела одеялом и неодобряюще цыкнуть на Джисока, но ему это совсем не нужно. Именно эти игривые фразы, именно эта наглость, именно ощущение себя грязным заставляют его краснеть и робеть под толикой разврата и возбуждающего ещё больше стыда. Поэтому он расстилается на мягкой кровати, показывая своё тело, чтобы Квак мог по-настоящему им насладиться и налюбоваться вдоволь. Джисок кончает. Громко дышит, пока всё тело сковывает приятным покалыванием, при этом не отворачивается от Хёнджуна, продолжает греть его игривой ухмылкой. Хан смущённо опускает футболку в изначальное положение, торопливо бубнит что-то вроде «я в душ» и направляется в ванную. Помывшись и одевшись, Хёнджун возвращается к кровати, видит, что Джисок уже спит. Тепло улыбнувшись, он ложится рядом, совсем не думая обнимает его, прижимает к себе покрепче. Квак шевелится, поворачивается в его сторону и притягивает к себе в ответ, согревает любящей хваткой уставшее тело. Джисок бормочет сквозь полусон: — Люблю тебя. — И я, — сразу же отвечает Хёнджун, не задумываясь.

***

Просыпается Хёнджун уже в окружении утренних лучей, пробивающихся сквозь оконное стекло и ярко-голубые шторы. Джисок всё ещё сладко спит, расположившись на спине, запрокинув руки назад. Хан незаметно для себя улыбается, наблюдая за этой картиной. Понежившись в солнечных лучах ещё некоторое время, он встаёт с кровати и направляется к письменному столу, сразу же находит побитый телефон и смотрит время: 9:34, 27 июня. Хёнджуна почему-то корёжит от этой даты, он стискивает зубы и сглатывает. Он по инерции открывает заметки и смотрит записи за апрель, быстро находит ту самую, которая и перекосила радость на его лице. «Я запланировал отправить тебе это именно 27 июня, а решил сделать это где-то три месяца назад. Я выбрал самую уродливую и отвратительную дату, потому что это наглядно показывает убогость моих чувств к тебе. Я не буду долго тянуть, и скажу сразу: я люблю тебя. Совсем не как хорошего друга, а нечто гораздо большее и важное. Я был бы рад, если бы я чувствовал к тебе только мимолетную влюбленность. Но на самом деле, моя любовь пустила корни гораздо глубже в землю, чем гормональные всплески. Потому что я мечтаю сделать тебя самым счастливым человеком на свете, я очень хочу быть рядом с тобой и стараться изо всех сил ради твоего благополучия. Раз это наш последний разговор, я расскажу всё, что было между мной и тобой, ибо у меня не будет возможности сделать это позже. Не между нами, а исключительно с моей стороны. Чем больше я общался с тобой, тем больше понимал, что ты очень добрый и понимающий человек. И я влюбился в твою тёплую и заботливую натуру, ведь знаю, что такой, как ты, заслуживает моей любви. В начале я не обращал внимание на свои чувства, ведь был уверен, что это просто спонтанная привязанность, которая скоро пропадет. Но она не исчезла, а переросла в глубокую платоническую любовь и неисчерпаемое желание быть с тобой всю жизнь. Я, кстати, очень много плакал из-за тебя. Меня каждый твой «холодный», на мой взгляд, ответ пронзал ржавыми копьями прямо в рёбра. Разумеется, в этом нет твоей вины, но ты и сам понимаешь, что мне очень тяжело переживать эти чувства. Я знаю, что для тебя я никогда не стану чем-то серьезным, ведь я сильно младше тебя и мы совсем не в таких отношениях, поэтому мысли об этом заставляли мои веки вновь опухать от непрерывных слёз. Я решил, что общение с тобой, что уже стало зависимостью, вредит мне, подобно пачке сигарет. Поэтому я пишу это признание тебе, ведь оно закончит мои страдания и трату твоего времени на меня. Я буду рыдать и горевать по тебе ещё очень долго, но не настолько, как если продолжу с тобой общаться. Прости меня. В любом случае, я не думаю, что тебе будет тяжело это пережить. Прости ещё раз. Очень тебя люблю.» Хёнджун вновь оборачивается в сторону Джисока, а в глазах его мелькает розовый блеск. На несколько секунд парень замирает, неосознанно задерживает дыхание, пальцы его чуть задрожали. Сбоку слышно ровное дыхание, успокаивающее душевные метания. Всё же Хан расплывается в любящей улыбке и, выдохнув, удаляет заметку.