Где бы мы ни были

Эрик похоронил Аню с рассветом. Земля уже была промёрзшей и плохо копалась. Осень сменила лето, и ночи становились все холоднее. Но яму стоило сделать глубже, чтобы лисы с волками не добрались до неё. Без креста и без молитвы. Никакой бог бы не позволил, чтобы всё это случилось. Да и верить хоть в какие-то небеса Эрик перестал много раньше. Только лопата дрогнула в руках, растекаясь, как пластилиновая, ещё непонятным ему образом формируя то, что он хотел: надгробную плиту без даты и имени. Кожа уже давно была мертвецки холодной, когда он в последний раз приложил губы ко лбу дочери. Волосы, бывшие до этого в аккуратных косичках, растрепались. Прядку аккуратно заправили за ухо. Эрик просто завернул Аню в собственное пальто. Пусть у неё будет хотя бы саван. Он даже не знает, сколько стоял над этим блеклым холмиком. Лишь иногда он поднимал глаза на почти чернильный лес, куда убежала Магда. Наверное, стоило догнать её. Может, она ранена. Её крик, кажется, до сих пор отражался от стен разрушенных и обугленных домов: «Монстр! Мутант! Не подходи ко мне!». И Эрик ушёл. Как был — без вещей, денег и документов. Может, они и остались в той части дома, которую не затронули ни огонь, ни людской погром, но он даже не стал проверять. Раньше он носил имя. Он помнил его, но как его произносили другие — нет. Даже не помнил их лиц, что уж говорить о голосах. Потом у него отобрали имя и дали номер. Вернули имя — только уже совсем другое, уже не его. Эрик просто повернулся и ушёл. Больше не оглядывался — ни на разрушенную деревню, ни на холмик, скрытый под сенью дерева. После — было только движение. Циклы, сменяющие друг друга и не дающие остановиться. Их было так много, что он перестал считать дни и месяцы. Года запоминались только по зимам. В это время в костях почти всегда жил холод. Названия городов сливались в одно. Лица тоже стирались из памяти быстрее, чем успевали запомниться имена. Эрик ехал, скрывался, шёл пешком, пробирался через границы, через леса, через тихие маленькие деревушки и огромные шумные города. Был среди рабочих, был среди солдат, врачей, рыбаков, строителей. Без цели. С твёрдым, как и всегда, намерением просто выжить. Эрик был достаточно умен, чтобы не повторять прошлых ошибок. Не задерживаться на одном месте так долго, чтобы люди начали задавать вопросы. Идти работать в загруженные места, где нет времени вглядываться в его силуэт, гадая о вещах глубже, чем умение работать. Весь мир лихорадило, хоть он и избавился от рака войны. По крайней мере, от внешней. Кризисы, деньги обесценивались, государства свергали и вновь провозглашали новых правителей. Благо, хоть что-то было неизменным — рабочие руки нужны всегда. Людей отчаянно не хватало. Прошло не так и много времени, как Эрик обзавёлся скромными пожитками. Даже в них чувствовалось эхо войны. Военный рюкзак болотного цвета был вместительным и удобным, хоть и пропах порохом насквозь. Куртка была почти новой — на ней всего лишь было несколько маленьких застиранных дырочек. Порты и стройки принимали на работу не с радушием, но хотя бы с хмурым кивком, — а Эрику этого было вполне достаточно. У слишком многих не было документов после войны, и у него их не спрашивали. Быстро научился спать, где придётся: под навесом, в грузовых машинах, в поезде, куда он пробрался без оплаты, под мостами и в искорёженных взрывами и пулями остатках домов. Если совсем не везло — на обычной куртке, под открытым небом. Хорошо было работать на фермах, хоть солнце и чернило кожу. Когда Эрик спал в амбарах, он мог услышать каждый гвоздь, вбитый в это здание. Днём они гудели от жары, а по ночам лишь немного вибрировали — будто ждали от него чего-то. И металл гвоздей кричал вместе с ним, когда он просыпался от кошмаров. Мало когда у него были хоть какие-то деньги. Чаще всего с ним расплачивались едой и ночлегом. Может, и хорошо. Эрик ненавидел носить монеты в карманах — они гнулись и изгибались, словно были лишь шоколадом в фольге. Со временем Эрик стал замечать, что сталь и железо гнулись словно глина — легко и без усилий. А вот бронза с алюминием — хуже. Не было в них той текучести. Но это не мешало той силе, что таилась в нём. Она сворачивала всё, что хотела, без усилий, даже играючи. Алюминиевые ложки иногда гнулись в руках, стоило о чём-то задуматься, — так что и ел он один. Никто и не хотел составлять компанию хмурому, молчаливому чужаку. Однажды он задержался непозволительно долго в одной рыбацкой деревне. В этом месте все были хмурые и молчаливые, так что Эрик почти не выделялся. Люди больше любили говорить с прибоем и чайками, чем друг с другом. Рыбу, блестящую от подсушенного жира, ели руками, выбрасывая кости в море. Там даже ложки были деревянные, а из металла — только крючки для рыбы да компасы в лодках. Компас он и размагнитил однажды. Лишь на секунду он побоялся, что не справится с управлением на лодке, и движинием напряженных мышц сломал его. Никто, кажется, и не заметил этой связи его и поломки. Да и кто свяжет это с обычным движением руки? Но Эрик не стал проверять. В ту же ночь он исчез, оставив за собой вымытый пол и аккуратно сложенное полотенце с постельным бельём. Своим он так и не обзавёлся. Но солью Эрик пах всю дорогу до следующего своего нехитрого ночлега. А в том большом городе он быстро пропитался смогом и гарью завода. Город за городом принимал его спокойно. Многие даже бесхитростно улыбались, будто знали, куда Эрик следует, когда он коротко перечислял своей неровный маршрут. Говорили, что Израиль — новый дом для всех евреев, которые его лишились. Эрик не поверил, конечно, но всё-таки поехал. Корабль шёл ночью, не ориентируясь на большие огни, — так что, наверное, это было не совсем легально или совсем нелегально. Быть может, все причастные хорошо отводили глаза. Эрик тоже отвёл, сделав вид, что попал сюда по закону. Это было почти правдой. Лишь через пару лет вышел закон, подтверждающий право любого еврея на переезд. Новое государство было столь суматошным в своём новообразовании, что не стало бы к нему приглядываться. Ему поверили — стоило показать номер на руке. Волосы, белые от рождения, хоть когда-то сослужили хорошую службу. Расспрашивать его не стали из странной робкой жалости. И вот у него снова есть документы. Объявления о нехватке сотрудников висели везде: и на специальных досках, и на столбах, а иногда даже валялись под ногами. Госпиталь обещал предоставить кровать и горячее питание раз в день. Взамен на это — мыть руки по локоть и помогать, где просят. Это была небольшая плата. Госпиталь был старый и окружён людьми с ружьями наперевес. Извращённо, Эрику даже нравилось каждый день проходить сквозь эту охрану, чувствуя нетерпеливую дрожь патронов. Каталки, шприцы, скальпели — всё отзывалось внутри невидимыми ниточками. Быть может, в этом месте можно было задержаться чуть дольше. Врачи вряд ли различали санитаров по лицам, а дома, едва раздеваясь, — валятся в кровать от усталости или идут в бар. Как и обычно, его просто бросили в гущу здания, не обмолвившись и приветственным словом. Просто махнули жестом в сторону примерной работы. Это хорошо. Дело привычное, и Эрик быстро схватывает и без подсказок. Он толкал каталки, дезинфицировал инструменты, переносил пациентов, ставил капельницы, выносил утки, а иногда — тела. Смутно подозревал, что мыть полы должны не санитары, а уборщики, но не возражал. Он стоял в пустом кабинете и, склонившись над ведром, отжимал швабру. Комната глухо отдавала запахом спирта и хлора. Можно было бы открыть окно, но тогда с улицы полетит пыль. Кто-то вошёл. Эрик не обернулся. Только чуть подвинул ведро в сторону, не глядя — молчаливое «проходите». Человек остановился прямо рядом с ним, будто что-то ему мешало. Эрик выпрямился, впервые подняв взгляд на вошедшего. — Добрый день. — Чужая фраза почти ошарашила своей простотой. Новоприбывший был абсолютно лыс, а халат сверкал как новый и казался накрахмаленным, хотя вряд ли. Солнце падало на его лицо тем странным образом, когда кажется, что кожа отражает свет. Он казался странно улыбчивым для этих стен. Эрик за всё это время успел повидать множество улыбок и мог почти с уверенностью сказать, что это была не дежурная вежливость. Странно думать, но будто этот человек улыбался искренне. — Чарльз. Чарльз Ксавье. Ваш новый ординатор. Эрик медлил, вызвав у собеседника лёгкое недоумение. Странное дело, но он не помнил, когда так здоровался в последний раз. Изредка ему жали руку, радуясь проделанный работе, вкладывая в ладонь пару монет. Что-то внутри подрагивало от этого смешного желания — вспомнить. Эрик вытер руку о халат и протянул её. Рука Ксавье была тёплой и странно мозолистой для врача. Но хватка — крепкая. — Эрик. Магнус Леншерр, — произнёс он чётко, как скороговорку, что написано у него в паспорте. Имя дрожало внутри, как вибрирует воспалением и гноем осколок в человеческом теле. Отторгает инородное. — Рад знакомству, Магнус. Эрик смотрел в чужие, чуть лукавые глаза. Они обещали что-то, казалось, давно забытое. Словно это правда было его именем.