Мой дом – на дороге. И рядом с тобой

Ши Цинсюань дышал морем. Соленым воздухом были пропитаны его брюки, его рубашка и каждая клеточка легких. Белые кеды были пропитаны тоже — а еще насквозь промокли. Они стояли рядом, на теплых досках пирса, и сохли под горячими лучами солнца. Ши Цинсюань тоже сушился — всего десять минут назад он вынырнул из холодной соленой глубины, счастливо улыбаясь и подставляя лицо бризу. Длинные волосы все еще были влажными. Пахли солью. Пахли морем. Если бы этот запах можно было упаковать, вложить в открытку или спрятать в чемодан, кто знает — может, он и не откладывал бы деньги на эти поездки. Сидел бы в душной квартире, выходил в офис пять дней в неделю, периодически задерживался или ходил выпить с коллегами. А по вечерам открывал бы свой заветный тайничок и дышал бы, пока не заснет под самый дивный аромат на земле. Но запах стирался. Он честно пытался — привозил домой ракушки, не стирал рубашки после купания, даже морскую воду набирал в бутылочку и наливал дома в блюдце, надеясь, что керамика не съест запах — даст насладиться горько-соленым и чем-то тонким, почти неуловимым. Бесполезно. Ши Цинсюань дышал морем. Жить не мог без этого запаха, без влажного воздуха, так идеально наполняющего грудь. Поэтому и приезжал сюда каждый год — на богами забытый пляж с одиноким старым пирсом. Ставил палатку. И целую неделю (или больше, если повезет), наконец-то жил. Родители качали головой. Мол, с возрастом пройдет. Ну хочет двадцатилетний ребенок развеяться — пусть. Повзрослеет еще на год, еще на два — остепенится, заведет семью и забудет про сумасшедшие поездки на край страны, полные соленых брызг и жадного бриза. Только вот… год прошел. И два прошло. И пять. А остепеняться он не собирался. Ши Цинсюань любил море. Так он объяснял это всем, кто задавался вопросами о его поездках. Каждый год, раз за разом путешествовать в одно и то же место — разве не утомительно? Нет. Его не утомляло. Все потому что Ши Цинсюань любил море. Не просто любил — любил! Так, как не мог объяснить никому из знакомых. Он бросался в объятия волн, как в руки любимого человека. Охотно принимал их холодную ласку, отдавался на волю пенистых бугров, позволял им просачиваться через одежду, оглаживать покрытую мурашками кожу. Он плавал до изнеможения, отдыхал на горячих досках и снова нырял до самого дна, чтобы потом покачаться на поверхности. Плотные воды мягко держали его, не позволяя утонуть, и Ши Цинсюань доверял им куда больше, чем крепким парням со спасательных вышек на специально оборудованных пляжах. В этом месте не было ни предупреждающих о шторме флагов, ни даже того, кто позвал бы на помощь, случись чего. Все это было лишним. В этом месте с ним просто не могло произойти что-то плохое. Рука об руку с морем, Ши Цинсюань обследовал все побережье. Просто шел вдоль кромки воды, пока хватало сил, потом мог заснуть там же, на мокром песке, а с утра перекусить протеиновыми батончиками и снова шагать — пока не достигнет горизонта. Плевать, что это невозможно. Во время его путешествий вселенная сжималась до клочка суши и бесконечной глади воды. Горизонт был всего лишь на расстоянии одиннадцати километров. Достал бы рукой без труда, если бы двинулся чуть быстрее обычного. — Здравствуй, — так начинался каждый его приезд. Ши Цинсюань бросал рюкзак в песок и опускался на колени у самой воды. Будь он чуть более опьяненным моментом — непременно поцеловал бы первую набегающую волну, призывно охватывающую его лодыжки, зовущую в глубину. Ши Цинсюань каждый раз обещал родителям вернуться. Не будь этого — кто знает — может, он и поддался бы зову. Позволил бы себе последний шаг, что навечно породнил бы его с ледяной пучиной. — До встречи, — произносил он каждый раз, когда календарь подгонял его к дате возвращения домой. И долго-долго еще не уходил, погрузив ладони в теплую воду, в последний раз ловя объятия волн, в последний раз позволяя к себе прикоснуться. И всегда ронял в воду слезы — дополнял бесконечные просторы своими горько-солеными каплями. Год за годом. Каждый раз — чуть дольше. Чуть глубже. Чуть счастливей. Пока он не смирился с простой и очевидной мыслью. Ши Цинсюань не мог жить без этого моря.

***

Хэ Сюань любил один-единственный пляж. В сущности, на нем не было ничего интересного. Когда-то здесь бурлила жизнь, но о тех временах напоминал только старый пирс. Все остальное — ракушки, причудливые водоросли, цветные камешки — принес сюда сам Хэ Сюань. Никакой ценности в них не было, но он все же скрывал свои маленькие бесполезные сокровища, если в этот укромный уголок заносило случайных походников. Никаких ракушек они не видели. Даже наоборот — Хэ Сюань стягивал к кромке воды весь мусор, который мог найти в окрестностях, чтобы начисто отбить у людей желание возвращаться сюда. Работало безотказно. Очищая свои воды, снова любовно раскладывая камни и ракушки, демон присаживался на пирс. И начинал ждать. Во время ожидания он много думал. Например, рассчитывал вероятность того, что в цикле перерождений человеку достанется то же имя, которое он уже носил когда-то. Вероятность оказывалась мизерной. Если, конечно, не принимать во внимание вмешательство со стороны. Шутки Вселенной. Случайные знаки. Или предначертанную судьбу. В конце концов, это была ровно сотая по счету жизнь Ши Цинсюаня. Какие-то оборвались слишком рано, какие-то тянулись до седых волос. Но до этого лишь Хэ Сюань помнил старое имя стоящего в толпе человека — а теперь все снова знали его как Цинсюаня. Слишком точно для совпадения. Хэ Сюань ставил на знаки судьбы. Божественное вмешательство он отмел сразу — в двадцать первом веке боги берегли силы и не стали бы тратиться на баловство. Демоническое вмешательство могло быть более вероятным, но он с удовольствием посмотрел бы на того, кто осмелится посягнуть на судьбу человека, с рождения окруженного аурой Черновода. А потом сожрал бы смельчака — другим в науку. Нет, в этом всем были замешаны другие силы. Неподвластные воле тех, кто жил на земле, под землей или над ней. Было и еще одно обстоятельство, подтверждавшее именно эту теорию. Ши Цинсюань впервые нашел его сам. Хэ Сюань до сих пор помнил свое удивление. Не то чтобы Цинсюань раньше не приходил в его владения — в каждой жизни он разок-другой, сам не зная почему, решался вдруг съездить к морю. Но каждый раз за этим порывом стоял Хэ Сюань. И каждый раз был готов. А в тот момент ему пришлось собрать все свои силы, в спешке убирая со дна коряги, прогоняя ядовитых морских ежей и успокаивая волны, которые так и готовы были обернуться штормом, откликнувшись на замешательство хозяина. Только после того, как пляж стал относительно чистым и безопасным, он смог наконец рассмотреть нежданного гостя. А тот замер, стоя по щиколотку в воде и глядя вдаль. Ши Цинсюань отрастил волосы. Вот уже несколько жизней он стригся коротко, а сейчас густые пряди снова обрамляли лицо — только слегка изменившееся. Свежий бриз трепал одежду, так явственно напоминая о пляшущем под порывами ветра ханьфу, что Хэ Сюань помотал головой, отгоняя видение. Перед ним стоял не бог. Всего лишь тонкий подросток — едва исполнилось восемнадцать. Видимо, впервые выбрался куда-то. За спиной тонкий рюкзачок — ничего с собой толком не взял. Явно приехал в город, рассчитывал на оборудованные пляжи, коктейли и вечеринки на закате. Он обожал все это. А в итоге провел все время на заброшенном кусочке суши. Только он и волны. Больше никого Черновод не пустил. Это было чудное время. Ши Цинсюань был рядом. Каждый день. Прибегал радостный, разгоряченный под лучами солнца, на ходу стягивал футболку, сбрасывал штаны и нырял прямо в объятия холодных рук. Хэ Сюань был жаден. Он зарывался в копну волос, гладил подтянутое тело, быстро и мимолетно приникал к губам. Пока Ши Цинсюань был во власти волн, ему было позволено все, что угодно. И каждым мигом он наслаждался сполна, не в силах насытиться. Он умел брать. Забирать силой. Впитывать в себя по капле, по тонкой струйке, смакуя и не торопясь. Или заглатывать целиком — зависело от настроения. Брать у Ши Цинсюаня ему было не впервой, почти естественно. Чего он не умел — так это отпускать. Честно говоря, даже не пытался. Ни воспоминания о семье, ни свои амбиции, ни тем более Ши Цинсюаня. И в тот самый первый раз, когда юноша, вдоволь наплававшись под водой, сделал широкий гребок, чтобы выплыть на поверхность, Хэ Сюань позволил себе маленькую слабость и цепко обхватил его лодыжку. «Мой. Сам пришел. Останется здесь». Плевать он хотел на то, что душа продержится в захлебывающемся теле жалкие несколько минут, прежде чем уйти в цикл перерождений. Его не волновало то, будет ли кто-то на берегу искать неудачливого пловца. Единственно важным в тот момент казалось обладание, единоличное владение мальчишкой, который так и не понял, что черным водам нельзя доверять. Нет, ничто из этого его не волновало и не заставило бы даже на секунду ослабить хватку. Остановило его другое. То, как Ши Цинсюань обернулся посмотреть, что же удерживает его на месте. Хэ Сюань знал этот взгляд. Он видел его тысячи раз — в холодной тюрьме, в грязных переулках или на шумных улицах. Взгляд из прошлого, с которым Ши Цинсюань смотрел в лицо своего не-друга. Взгляд, полный первобытного ужаса перед неизвестным и опасным. И тогда он впервые отпустил. Хэ Сюань смотрел, как гибкое тело всплывает на поверхность, как Ши Цинсюань отплевывается от соленой воды и спешит к берегу. Он все испортил — снова. Снова из-за той черной гнили, которая вскипала в груди при виде улыбки и задорного блеска светлых глаз. Не было никаких сомнений в том, что после этого случая Ши Цинсюань даже близко не подойдет к опасному водоему. Но, как Хэ Сюань выяснил позже, глупости у этого парня было не занимать. На глубину он, конечно, вернулся не сразу. Поначалу сидел на берегу, затем на пирсе, опустив в воду ноги. Потом начал плавать на мелководье. С каждым разом — все смелее. Все дальше. Хэ Сюань не понимал. Да и понимать не хотел. Просто продолжил брать то, что принадлежало ему, все так же смелея с каждым днем. И начал делать то, о чем даже подумать боялся бы пару тысячелетий назад. Хэ Сюань начал учился отпускать. Это было больно. Каждый раз, когда Ши Цинсюань, тяжело дыша, валился на песок, Хэ Сюань поднимал волны, заставлял их катиться все дальше по берегу, задеть хотя бы край пятки, чтобы он мог прикоснуться, не вызывая подозрений. Ши Цинсюань вздрагивал и старался уйти, пока разыгравшееся море не окатило его штормом. Уходил каждый раз, оставляя рваные раны на небьющемся сердце. А потом стал ложиться чуть ближе к воде. В идеале — на пирс. Волны ласкали его лодыжки, он посмеивался от щекотки, а Хэ Сюань самозабвенно прикасался — пальцами, губами, стараясь охватить каждый миллиметр теплой кожи. В день, когда окончилась поездка, Ши Цинсюань впервые обратился к нему. — Я вернусь. Обещаю, — он погладил набежавшую волну и вздрогнул от ледяного прикосновения. — В следующем году обязательно приеду сюда. Постараюсь подольше. Он унес с собой ракушки и бутылочку с морской водой. А еще, сам того не зная, — кровоточащее сердце одного демона. Которое начало биться только через год, когда на вершине холма показалась знакомая фигура. Год, два, пять, десять. Менялось лицо, длина волос, еще чаще менялась одежда. Оставалась мягкость, с которой он улыбался. Оставалась страсть, с которой он нырял в глубину. Оставалась любовь — хотя сам Хэ Сюань так и не начал произносить это слово. Даже про себя. А потом остался сам Ши Цинсюань. Весь, целиком. Сколотил на берегу простоватый косой дом. Сам бы в жизни не справился, но судьба оказалась к нему благосклонна: то помог случайно проходивший мимо монах в белых одеждах, то вдруг выяснилось, что неподалеку жил господин примерно его лет, который стал заходить все чаще и каждый раз приносил что-нибудь вкусное. В маленьком доме хватило места для двоих. Он был хрупким, но ни шторма, ни ураганы не беспокоили тихую гавань. И двое жили, наслаждаясь волнами, небом, свежим бризом и друг другом. А когда наконец пришло время снова отпустить, Хэ Сюань уже всему научился. Даже слову «любовь».