Личный прокси

— Блять… — сорвалось с сухих губ и тут же затихло под громогласными ревами. Воздух неприятно давил на стенки носа, лавой стекал по дыхательным путям, обжигая нежную слизистую изнутри. Легкие саднило от повышенной температуры так, что приходилось вдыхать ядовитый кислород всё чаще и чаще. С каждой секундой дыхание сбивалось, мешая адекватно мыслить. И это было только полбеды, самое страшное — слабые мышцы, не привыкшие к таким самовольным экспериментам своего хозяина, переставали слушаться, становились деревянными. Не то чтобы Антон был хоть немного подготовленным к своим безумным рейдам, которые мозг посчитал необходимыми — а то как же по-другому заиметь денег! — и незамедлительно пустил невидимые сигналы телу — приступать к своей работе. Уже такой привычной в стенах маленькой квартиры где-то в глубинке Шестой улицы, но такой непридусмотренной для задохлика, ведущего затворнический образ жизни. Прокладывать маршруты в каверне — это одно, а вот входить в них со своей низкой устойчивостью к эфиру — совсем другое..  Более ебанутое.  Антон чертыхается в очередной раз, останавливаясь где-то посередине активной каверны. Быть проводником в столь опасных местах — очень почетное и сложное дело, которым заниматься не каждый горазд, ведь помимо технологичных знаний нужны как гибкое мышление, позволяющее менять непредсказуемые пути в самом разгаре битвы, так и ум выше среднего, поскольку разбираться в кривых картах этих мест мало кому под силу. Человечеству очень повезло, что появились такие продвинутые не на боях, а на стратегии люди, которых в процессе назвали Прокси. Сначала они были на вес золота, поскольку Нулевая еще не успела разрастись настолько сильно, чтобы от нее появлялись другие, однако с её ростом их наплодилось всё больше. Правда, из-за нарастаемой статистики появления в новых кавернах более агрессивных и постоянно мутирующих эфириалов, которые губили целые отряды рейдеров, сотрудников Собеза, КУЛАКА и прочих фракций, пришлось отказаться от прокси, чтобы не подвергать их опасности. Впрочем, не только из-за них, всё же слишком много смельчаков полегло в самых глубоких недрах пустоты, поэтому вход в них стал для граждан запрещен. А работа прокси — нелегальной. Наставник Антона, помнится, был отчасти согласен с этим решением — жертвы не стоили таких свеч. Даже получившиеся открытия из исследований пустот не могли покрыть число погибших граждан, которые либо не смирились с потерей некогда всеми любимой старой Столицей, долго служившей им домом, либо просто хотели навариться на награбленном. Решение запретить прокси входить в пустоты, помогая таким смертникам достать, возможно, несуществующие звезды, было гуманным, но и имело под собой плотную, хорошо засыпанную почву — изобретение ученых под названием «Морковка», выдающую уже готовые маршруты каверны, в которую собрались группы Ассоциации исследователей каверн и Службы общественной безопасности. Всё остальное стало незаконным. Будучи уже подготовленным прокси, Антон не перестал заниматься деятельностью всей своей недолгой жизни и, как все скрывающиеся преступники, брать анонимные заказы от посредников через пропитанный беззаконием и торговлей всего нажитого грабежом Интернот или напрямую от заказчика, что случалось довольно редко — всё же большинство боится идти против вездесущих рук Собеза, успевшего проникнуть почти в каждую щель Нью-Эриду. Так он и зарабатывает себе на жизнь, тихо двигаясь в паучьей сети Интернота под небезызвестным ником «Кратос», и, являясь неплохим по нынешним меркам прокси в малых кругах, продает букеты на половину из вырученной суммы за нелегальщину. Отмывает деньги в цветочном, проще говоря. Было ли ему за это стыдно? Ничуть. Сучка, зовущаяся жизнью, постаралась над тем, чтобы почти с самого начала втоптать его в грязь, проехаться по обездвиженному телу полным камней бульдозером. Ведь именно это и случилось, по отнюдь не скромному мнению Антона, с трагичной смертью его родителей в собственном доме во время очередного рейда от золотоискателей, голодных до того, чтобы за пачку залежавшихся на полках сухариков убить целую семью. Ну или почти целую. Антону то ли повезло, то ли, наоборот, не удача отвернулась от десятилетнего него, поскольку в тот самый момент, когда отца с матерью располовинили, он находился далеко от дома — прятался в траншеях, выискивая что-то отдаленно похожее на еду. Юный прокси даже не подозревал, что по возвращении в их старенькую избушку с его мало-мальским уловом, застанет не привычно уставшие улыбки живых родителей, а ледяные, уже начавшие покрываться трупными пятнами истерзанные тела с прозрачными радужками, из которых уже утекла жизнь. Это событие выворачивает его внутренности, подобно родительским, разбросанным по сгнившим доскам, каждый раз, стоит ему прикрыть глаза и вспомнить хоть что-то из прошлого. Из того прошлого, когда Черемисин Антон Александрович появился на свет у самопровозглашенных ученых, чьи исследования заканчивались на уровне оборванных бумажек, криво висящих на заржавевшем холодильнике. В тогдашнем Нью-Эриду не было места беднее, отчаяннее и кровавее, чем забытая богом Объездная, простирающаяся безлюдными пустынями на окраинах цивилизации. В тогдашнем Нью-Эриду не было места отвратительнее, чем бесконечные пески, напоенные слезами жителей и наполненные своими недрами головами жертв. Никакая служба по борьбе с тяжкими преступлениями не могла тягаться с местными бандами, то прибывающими на земли Объездной за нефтяными жилами, прячущимися за острыми скалами, то распадающимися группировками под неподъемной силой чужого авторитета и убивающей бедностью. Все дела решались силой — несдержанной, неукротимой, разрешающей всё на своём пути. Ведь по-другому заполучить желаемую власть над землями было невозможно. Во времена правления прошлого лидера Моторной Лиги, захватившей местные клады нефти, бесчинства и насилие были настолько частыми, что давно вплелись в привычную реальность здешнего населения, которому пришлось смириться с тем, что в один момент близкий тебе человек может просто не вернуться домой. Или сделать так, чтобы ты сам никогда не захотел возвращаться туда. Антону в тот момент, по ощущениям, переломали хребет и оставили валяться на мокрой от крови дороге умирать. Он был бы и рад последовать за родными на тот свет, однако жизнь распорядилась своей игрушкой совсем иначе. Решила снизойти до него удачей в виде чьих-то мозолистых, теплых рук, стирающих с его щек соленые слезы и поднимающих на негнущиеся ноги. Старик смотрел то на него, то на его окровавленные ладошки, то на дом, полностью пропахший смертью, и в его взгляде сквозило такой жалостью, что не будь Антон под головокружительным впечатлением, то точно выблевал содержимое пустого желудка. Видеть мясную еду он не мог еще очень долгое время, а панические атаки продолжают преследовать его по ночам и по сей день. С того момента прошло долгих двенадцать лет, старая столица Эриду была уничтожена под натиском поглотившей ее Нулевой, он приучился жить в нормальном обществе, дышащем жизнью, а не ядовитыми парами Объездной, и получил специализацию цифрового картежника, прозванную прокси и ставшую нелегальной в довольно скором времени. Однако жизнь среди преступников и убийц показала Антону, что если закон не может его достать и надавать по слишком умной голове административкой или сроком, то он вправе делать свое (в разумных рамках, конечно). В конце концов, у него один из самых маленьких процентов смертей в пустотах, потому что Антон тщательно отбирает пришедшие заказы, осматривает анкеты заказчиков на наличие обыкновенных обманщиков вместо мало-мальски прошаренных рейдеров. Но больше, конечно, влияет его мастерство как личного прокси. И так это работало на протяжении нескольких лет и продолжало до сегодняшнего дня, который, видимо, станет последним в его нелегальной, но успешной карьере. Где была его гениальная голова, когда он, получив вчерашним утром запрошенную несколько недель назад информацию о местоположении когда-то утерянного диска его наставника, в котором хранились нужные ему данные об усовершенствовании его компьютера, помогающего прокладывать маршруты в кавернах и держать связь с выполняющим задание отрядом, не выходя из уютного гнездышка. Такие технологии сейчас используют все прокси, человечество не стоит на месте, придумывая всё новые и новые способы безопасного исследования пустот. Правда, из-за способности каверн изменять свою структуру появлением разломов, работа прокси всё ещё актуальна. Особенно для Ассоциации. У Антона же его компьютер не нуждался в подобном, уже был оснащен всем тем, что ему не хватало и позволило улучшить качество выполнения заказов. Казалось бы, не стоило вообще делать такой запрос своему должнику, не стоило, в принципе, лезть в болото прошлого и теребить рубцовые образования на сердце, однако Антон просто не мог поступить так с последним воспоминанием о наставнике, об его завершенной работе, которая бесполезно бороздит пространства каверн. Антон, сидя на своем небольшом диванчике в квартире, прикусывал губу, нервно отбивая знакомый ритм ноготками по чехлу телефона, и всё не мог решиться: оставить это в дальней коробочке под семью замками или отдать честь человеку, которому обязан жизнью? Ответ был очевиден с самого начала, Антон лишь поборолся с разумной частью мозга за победу в этом мыслительном споре. Возможно, его мозгу стоило выиграть. Возможно, стоило послушаться почившего старика и перестать бегать к прошлому. И ещё много чего «возможно» стоило сделать в этой жизни или нет, но это уже не имеет совершенно никакого смысла. Правда лишь в том, что он уже никогда не сможет ничего подумать, сделать или не сделать. Его жизнь оборвется здесь, в Тупиковой каверне, находившейся неподалеку от родной Шестой улицы и получившей статус активной. Для адекватных людей такие пустоты — сгусток постоянной опасности в виде бродящих в разломах эфириалов и повышенной токсичностью эфира в воздухе. Для Антона — изощренный способ самоубийства, иначе нельзя понять, чем он руководствовался, когда шел в самое пекло совершенно один, не имея за душой ни спасательной группы, ни боевой подготовки. Не то чтобы ему было кого позвать с собой — среди знакомых и друзей нет таких отчаянных смельчаков, как он сам. И тем более у него нет контактов военных — из тюрьмы такие выкрутасы никто не выкидывает. — Это бы выбор без выбора, — так же отчаянно, как ситуация, в которой он оказался. Прижав колени к груди, Антон с грустью смотрел на потертые от бега носки своих кроссовок, чтобы отвлечься от нарастающей паники, сдавившей тяжело вздымающуюся грудь. Взгляд то и дело плыл, Антон чувствовал неприятную пульсацию в висках, она мешала думать, просчитывать, рисовать на подкорке черепа спасительную карту местности. Воздух, пропитанный высокой концентрацией эфира, сдавливал органы, мешал организму получать нужный кислород, напитывать ткани. От этого накатывала усталость. У Антона была средняя устойчивость к эфиру, однако физически он был совсем не подготовлен, чтобы находиться под воздействием токсичных флюидов несколько часов. Но, несмотря на это, Антон почти закончил с проложением маршрута до нужного ему разлома, который точно приведет его в местность, приближенную к Нью-Эриду. Ему нужно пройти небольшой лабиринт в коридорах заброшенного завода, воспользоваться лифтом на уровень выше, перед этим нужно его настроить. Людей здесь не бывает, посему и техника никак не готова к передвижению. Антону хватит чуть меньше пяти минут, чтобы заставить рухлядь заработать. Он кивает сам себе, стараясь дышать через раз — острые отравления ему не нужны. Яркие голубые глаза иногда находят лежащий рядом переливающийся от лучей солнца диск, и от этого его переполняет странное, неуместное тепло. Всё-таки не зря он пришел. Во всяком случае, выбраться из каверны не так сложно с его-то знаниями. Портативное устройство, формой напоминающее сенсорный телефон с несколькими кнопками по обоим сторонам, легко рисует ему нужный маршрут благодаря полученным данным от хозяина. Вроде и не сложно, однако очень малое количество людей может пользоваться подобными технологиями без предварительно готовых карт. Антону всё же хоть где-то повезло, что он может делать это не без помощи любимого учителя. Сеть сбоит, на экране то и дело мелькают помехи под действием возрастающей концентрации эфира, Антон удручённо вздыхает, чувствуя, как греется устройство, обжигая нежную кожу пальцев. Впрочем, и сидеть жаловаться у него нет времени — либо сгорит эпидермис рук, либо лёгкие превратятся в желеподобное вещество. Или он обратиться раньше, став безмозглой и безвольной тварью вроде тех, расхаживающих позади. Из двух зол он выбирает меньшее. Разломы появляются нечасто, и никогда невозможно предугадать, где они открываются и куда ведут. Время их существования также остается нерешенной загадкой человечества, как и причина их исчезновений. Однако, несмотря на всю плачевность ситуации, Антон принимает решение подождать появление ближайшего к нему в заброшенной консерватории, находящейся в ста метрах от его нынешнего укрытия. Там его не достанут эфириалы и ядовитый эфир, поскольку сенсор показывает, что его уровень там приемлемый для человеческого существования. Разумеется, на какое-то время — пока он отдохнет и монстры рассосутся по местности. Переводить тело в вертикальное положение тяжело. Антон, матерясь сквозь сжатые зубы, встает на негнущиеся колени, подрагивающие неприятной судорогой, отчего он почти теряет равновесие. От падения и сопутствующего шума его спасает булыжник бетона, отколовшийся от здания за спиной. Одной рукой он опирается об него, пока второй нашаривает на поясной сумке карман, куда бережно укладывает гаджет после тщательного рассматривания маршрута. В памяти картинкой, словно перепечатанной на принтере, возникают спокойные дороги, по которым ему следует идти. С губ срывается рваный вздох, Антон кидает последний грустный взгляд на полыхающий фиолетово-розовым разлом, окруженный беснующимися монстрами, в нескольких метрах впереди, и срывается на бег; тихий, словно он не взрослый парень, а маленький мышонок, отправившийся на поиски еды и обходящий опасности окольными путями. — В целом, на меня это похоже, — про себя бубнит, вспоминая, как промышлял чем-то подобным, пока был ребенком, — и почему я не родился тиреном-крысой? Может, так и устойчивости к эфиру было бы больше. Эфириалы не замечают крадущуюся за их массивными спинами жертву, рокочут что-то на своем языке и охраняют дребезжащий энергией разлом. Грузные шаги скрывают едва различимое шорканье кроссовок, животноподобные звуки только подгоняют, отзываются в сердце страхом и заставляют двигаться быстрее — бежать, бежать, бежать. Пока легкие не загорятся, а силы не покинут худое тело. Антон врывается в разрушенное временем здание, нарушая здешнюю тишину тяжелым дыханием и скрипом подошвы. Последнее пугает зашуганного Антона еще больше — плитка продолжает скрипеть до тех пор, пока тело не скрывается за ближайшем булыжником, предположительно раньше служившим частью штурмовой лестницы, ведущей на верхние этажи. Антон прислоняется к камню, обжигаясь его холодом и давая себе время на передышку. Более укромное местечко, конечно, будет где-то уровнем повыше, однако, несмотря на почти уцелевшую вторую лестницу, Антон ни под каким предлогом не рискнул бы пробовать взбираться на нее. Сердце гулко ухает за ребрами. Антон сжимает промокшую кофту у груди и осматривается. Некогда процветавшая консерватория превратилась в руины, лишь немного напоминающие о ее былом величии. Белоснежные колонны, поддерживающие накрывающий здание купол, — осколки которого дрожат под ногами при малейшем движении, — смогли выстоять только в холле, остальная часть погребена под камнями и точно не подлежит восстановлению. Даже сокровища, кажется, абсолютно бесполезно искать в таком месте. Обросшие мокрой зеленью стены неприветливо встречали заблудшего путника и навевали на Антона застоявшуюся в груди грусть; ему часто приходилось видеть подобные заброшки на родной Объездной. Он бы предпочел никогда не возвращаться туда, и хоть сильной ностальгии от разрушенной части города он не испытывал, все же понимал чувства людей, смотрящих на Нулевую стеклянными глазами, в которых за привычной поволокой новой жизни прячется скорбь по прошлому дому. Антон, ощутив проявившуюся горечь на языке, быстро переключился на другие мысли, отвернув взгляд от померкшего изображения музыкальных инструментов на треснувшей стене. Спустя две минуты его дыхание выравнялось, грудь перестала ходить ходуном, восстанавливая нормальную работу потрясенного организма. Антон почти обрадовался этому, однако прострелившая виски боль вернула его с небес на землю, он простонал, откинув голову и почти ударив ее об каменную плиту. Глухой звук вместе с его стоном снова нарушил здешнее столетнее спокойствие, эхо отбилось от стен, растворившись в тишине. Жутко. Поежившись, Антон обратил свой взор к потолку, почти поклявшись: — Больше никогда не зайду в каверну. — Кто здесь? Звонкий, отдающий грубым басом голос заставил затрястись поджилки, а Антона уверовать во всех возможных богов. Ненароком затаив дыхание, Антон прижался лопатками к обломку, больно стукнувшись об выточенные выступы, но не посмел издать даже малейшего писка, хотя от боли был почти на грани слез. Острые уши встретились, подобно его многострадальной спине, с глухой стеной гнетущей тишины, которую не нарушал даже бегущий по полу сквозняк. На фоне этого ему казалось, что собственное сердце стучит настолько громко, что любой проходящий мимо эфириал может услышать его страх. И прийти по его душу, почти покинувшую тело. Он снова ощутил себя маленькой мышью, за которой пришел охотник. Эта мысль и рассмешила его, и напугала одновременно. Неужели он настолько невезучий? Когда он говорил, что хочет выбраться отсюда живым, он не ожидал встретить здесь другого человека, а в подобные места входят только мародеры да долбоебы. Или это не человек вовсе?.. Ответом служит все та же тишина. Антону в какой-то момент кажется, что его просто преследуют галлюцинации, являющиеся нередким следствием после посещения каверн. Эфир в крови поднимается до высоких, но не критических значений, однако побочные эффекты проявляются сразу. Сродни наркотику человека начинают преследовать видения и несуществующие звуки, сводящие с ума. Выуживая из недр сознания бумажку с симптомами отравления эфиром и сравнивая со своим состоянием, Антон с истерическим смешком осознает, что девять из десяти пунктов точно отражают его душевное состояние. Ну... По крайней мере, он тут точно один, и единственное, что ему угрожает, — собственный воспаленный мозг. Правда же? — Прятаться ты не умеешь, — слева. "Бля-я-ять." Антон прикрывает глаза, прежде улавливая периферическим зрением какой-то черный силуэт, и мысленно отсчитывает до десяти — вспоминает рекомендации врачей, — надеясь, что его назойливая галлюцинация отвалит, позволив спокойно вздохнуть и дождаться спасительного разлома. Однако все же жизнь никогда не была к нему благосклонной. Шорох слева сменяется стуком шагов и резким у уха: — Прекрати притворяться стеной, у тебя не выходит. "Ну, попытка — не пытка, как говорится", — мысленно отвечает незнакомцу он, оставляя рот плотно закрытым. — Ты глухой, что ли? Антон продолжает игнорировать существование такого же теплокровного существа рядом, словно его здесь нет, а мужчина разговаривает с каменным изваянием — именно так он выглядит со стороны: с закрытыми глазами и побледневшей от страха кожей. Может, он даже смог бы сойти за трупа, если не поднимающаяся грудь и градом льющийся пот. Как там говорилось?... «Не показывай страха своему врагу, иначе точно проиграешь»... Хах... Тогда у него не было и шанса выйти победителем из этой схватки. Ему до чертиков страшно. — Если ты сейчас мне не ответишь, я за себя не ручаюсь, — звучит раздраженно настолько, что Антон открывает голубые глаза быстрее, чем успевает осмыслить сказанное; то ли инстинкт самосохранения работает за него, то ли рациональная часть мозга. Главное — Антон выполняет чужую просьбу, больше похожую на приказ, и тут же встречается с грудной клеткой, скрытой за черной тканью, поверх которой находятся специальные металлические пластины, вырисовывающие крест на ней и уходящие по плечам куда-то за спину. То ли перед ним находится механическое существо, что уже не соответствует правде — голос мужчины совсем не роботизированный. То ли Антон снова проиграл в лотерее на везение, и перед ним стоит не просто мародер, прибывший сюда за дорогостоящими сокровищами, а самый настоящий представитель закона. Скосив взгляд на правую руку мужчины, Антон находит на жилистом плече зеленоватую нашивку с бросающимся в глаза — «ССК». Пиздец. Глухо сглотнув, Антон еще пару секунд пялится на надпись, возможно надеясь, что под его пристальным взглядом та сгорит или отвалится, но ничего подобного не происходит. Только мужчина скрещивает руки на груди, явно продолжая раздражаться с поведения преступника. Из плюсов — его точно не разорвет на части озлобленный эфириал. А из минусов?... Антон вздыхает и нацепляет на лицо свою маску безразличия, поднимая глаза выше — этот парень оказывается просто неебически высоким — и встречаясь с горящими серыми глазами, обжигающими само нутро Антона. Мужчина хмурится, чем делает себя слегка старше своего возраста — Антон бы не дал ему больше двадцати пяти, — однако он все равно кажется слишком молодым для того, чтобы работать в такой опасной организации, как служба спецопераций в кавернах. Уровень смертности в ее секциях равен, а то и больше, чем в вооруженных силах Эриду. Антон знает это только потому, что выполнять заказы из дома довольно скучно для его бесценного мозга, поэтому он часто залипает в новостной ленте Интернота, черпая оттуда порой довольно странную информацию — например, о том, как успел опростоволоситься очередной фанат мировой певицы Астры Яо, или достаточно полезную, если не на повседневное пользование, то хотя бы для прокачки головы. Статистики смертности в службах от каких-то ноунеймов — самое то за чашкой чая. Обычно в них средний возраст смертности идет от двадцати девяти и до тридцати семи, однако парень перед ним явно не подходит на этот возраст. Острые черты лица и пронзительный взгляд выдают в нем элитного бойца подобного подразделения. А точно убедиться в том, что он выходит на передовую, позволяют россыпь шрамов на накаченных мышцах рук и неаккуратный рубец, идущий по скуловой кости. Выглядит старым, Антон предполагает, что ему лет пять, и получен был от какого-то тупого предмета, если всматриваться в рваные, идущие кривой линией края зашитой раны. Мог ли это быть отросток эфириала?... Кровавая картина перед глазами заставляет поежиться и быстро отвести взгляд, снова вернувшись к серой, словно тучное небо, радужке. Антон ожидает увидеть там злость, однако находит странную заинтересованность — офицер тоже рассматривает его — и легкую пелену усталости. Возможно, он тоже бродит в каверне довольно продолжительное время, так еще парочку раз встретившись с монстрами, если судить по потрепанной одежде, в которую впиталась грязь и осела пыль. Он дожидается, пока тот рассмотрит его и подает голос первым. — Вы что-то хотели? — вопрос выходит излишне хриплым, и Антону кажется, что человек может его не расслышать, но мужчина приподнимает брови и косится на него, как на придурка. — Ты идиот? "Охуевший". — А похоже? — Да. Антон замолкает, прожигая собеседника странным взглядом. Думает о том, как долго придется играть дурачка. Если офицер окажется с мозгами — Антон точно получит нехилой такой пизды за свои действия и тем более никогда не закрывающийся рот. Вздох со стороны почти доводит Антона до инфаркта. — Тогда спрошу еще раз, для особо одаренных, — выделяет он последнее, назло Антону, и чуть наклоняется к нему, — ты что тут забыл? — и смотрит так пристально, что у любого бы уже случился обморок, но Антон вырос в жестких условиях, поэтому легко выдерживает этот взгляд, пожимая плечами. На самом деле ответ на поставленный вопрос у него есть, только рассказывать он этого не хочет. Значит, остается только продолжать говорить полную хуйню, пока ему не закроют рот насильно. — Гуляю?... — У меня спрашиваешь? — Гуляю. — лицо беспристрастней камня, словно единственный идиот здесь — боец ССК. — Ага, — хмыкает мужчина, снова отстраняясь от него, на радость Антону, у которого сердце за ребрами в который раз за день готово выпрыгнуть из грудной клетки. Еще немного стресса в его жизни, и ему точно светит пару лет в белоснежной мягкой комнате в такой же одежде с завязанными руками и открытым ртом, из которого будут вылетать неразборчивые звуки, пока сам Антон будет ловить приход от действий тяжелых нейролептиков. Преувеличено? Безусловно, но раз ему настолько не везет, то все может случиться, верно? С каждым его словом чужое негодование возрастает в геометрической прогрессии, Антон это видит по межбровным складкам и слегка напрягшейся челюсти. Обычно офицеры защищают гражданских в любой ситуации, даже если этот самый гражданин — нелегальный прокси, промышляющий преступной деятельностью, доставляющий страже порядка ту еще головную боль. Значит, как минимум, его не бросят на территории обезумевших монстров, дабы стать разорванной добычей. Вроде новость и хорошая, а вроде — каковы шансы, что прогуливающий все спортивные тренировки и упражнения в жизни Антон по прибытии в цивилизацию сможет сбежать от профессионального рейдера каверн, цель которого, помимо исследовательских вылазок, еще и поимка таких недоумков, как он? Антон снова бросает взгляд на чужое телосложение, рассматривает скрытые за плотной тканью формы накачанные временем и усилиями мышцы и думает о том, что речи быть не может даже о ноль целых сколько там десятых или сотых. Просто ноль. А это ему не нужно, поэтому идти куда-то с представителем закона он не станет. Если его не потащат, конечно. — Хорошо... — сероглазый выдыхает, прикрывая глаза, — имя у тебя, гуляка, есть? — А ваше? — встретив непонимающий взгляд, Антон пояснил, — разве не представитель закона должен назваться первым? — Ты... — Вдруг вы просто украли эту нашивку и сейчас пытаетесь выведать у меня личные данные, чтобы использовать в корыстных целях? — Антон ни на секунду не перестает буравить собеседника холодным взглядом и таким же тоном, хотя несет откровенную чушь. Встретить представителя ССК случайно просто нереально, поскольку чаще всего они посещают более активные каверны, чем эта. Соответственно, и человек перед ним — не фальшивка. Оба это понимают, но продолжают играть в заданную Антоном игру. И если Антону понятно, зачем он это затеял, то целей мужчины ему пока не удается разгадать. Антону кажется, что ответа на вопрос не последует, однако мужчина снова подает свой красивый голос, выуживая из недр внутреннего кармана удостоверение. — Данил Гаврилов, отдел ССК, секция пять. — Антон внимательно рассматривает карточку, отмечая, что на представленной фотографии названный Данил выглядит моложе, чем стоящий перед ним. И без шрама на лице. "Не то чтобы ему не идет, все равно интересно, как он его получил и выжил?" — Ну? — Антон. Данил прячет удостоверение, снова хмуря брови. А вот это действие, по скромному мнению Антона, ему не идет. — И все? — А вас что-то конкретное интересует? — Антон склоняет голову набок, показывая, что говорить всю правду он не намерен. Впрочем, Данил об этом уже догадался. — Интересует, — кивает Гаврилов, — что ты, Антон, забыл в каверне посреди белого дня? — На этот вопрос я уже ответил. — Гулял — это не ответ. — Это уже не моя проблема. — О-о нет, она станет твоей, если сейчас же не признаешься, с какого ты тут шляешься? — Антон прищуривает глаза, словно готовая к бою кошка, пытаясь то ли испепелить ухмыляющегося Данила, то ли заставить его исчезнуть. Несмотря на то, что тон офицера изменился, Антон не может сказать, что смог вывести его на эмоции. Чужое лицо — довольное и серьезное одновременно. Данил явно показывает, что в их противостоянии хищник — он, а не Антон. С чем прокси смирятся не собирается. — Угрожаешь мне? — Возможно... смотря как ты интерпретируешь мои слова или как будешь действовать. — Данил разводит руки по сторонам, мол, решай, маленький, на какой стул хочешь присесть: на пику эфириала или за решетку. Антон представляет обе картинки в голове, и внутренний мороз проходит по коже, заставляя поежиться. — Ну так что? Ничего. Антон не собирается отступать, не тогда, когда кто-то покушается на его гордость, поэтому он буднично пожимает плечами, будто не понимает, к чему клонит Данил, и спокойно отворачивает голову. — Я тебе на всё ответил, что ты пристал? Вот, Данил, сам скажи мне, нахуя тебе посещать каверну? — Антон складывает руки на груди, с вызовом глядя в спокойные глаза собеседника. — Ищешь что-то? Данил поднимает брови в удивлении. Кажется, заданный вопрос застает его врасплох, и Антон прекрасно знает почему. Ему нужно вызвать хоть какую-то реакцию, включающую в себя раздражение или гнев, поскольку работающие на такой стрессовой профессии люди часто копят в себе напряжение, которое никуда не девается долгое время, а после, в самый неподходящий момент, ярким фейрверком взрывается в груди, выливаясь наружу и доставая каждого, кто окажется рядом. Его странный, местами дырявый и абсолютно безумный план заключается в том, чтобы довести офицера до белого каления, в котором, по антоновым теоретическим размышлениям, тому снесет крышу, он начнет орать и брызгать слюной во все стороны. На поднявшийся шум обязательно должны сбежаться проходящие мимо эфириалы, захотевшие разорвать тех, кто мешает им спокойно бродить по земле, и Антон, включив свои невероятно хуевые — как и весь план, к слову — актерские навыки, манипулятивными схемами заставит Данила победить их, а после отвести к разлому и позволить спокойно уйти в закат из чувства взыгравшей вины за почти убийство гражданина. Гениально? Безусловно. Сработает ли? Не факт. Поэтому, шагнув поближе к замершему в непонятных чувствах Данилу, Антон вопросительно выгибает бровь, ожидая чужого взрыва, ради которого он готов притворяться идиотом до самого конца. Лицо напротив выглядит иррационально спокойно, лишь замедлившееся дыхание может говорить о том, что в голове ведутся нехилые такие мыслительные процессы. Или так кажется самому Антону, привыкшему к постоянным мозговым штурмам, периодически возникающим из-за специфики работы, но, видимо, деятельность человека всё же влияет на мозг, поскольку Антон никак не может объяснить, почему чужие губы изогнулись в весёлой улыбке, а по помещению разнёсся звонкий смех. Он отражался от стен, проходился по треснувшим стенам, натянутым нервам и чьей-то уязвленной гордости. Негодованию Антона не было предела. Черемисин, придумавший сто и больше исходов его шикарного плана, предвидевший любой исход, никак не ожидал услышать столь заразный смех, достигающий самых глубоких недр его душонки. Данил правда красиво смеется, и в обычной обстановке Антон бы точно присмотрелся к нему, но он откидывает эти мысли, возвращаясь к реальности, в которой его врожденную гениальность обсмеивают столь подлым способом. Рациональной частью мозга Антон понимает, что его никак не могли раскусить и смеется Данил только из-за его тупого наезда, однако ему все равно кажется, что задевают его ум. И нет, Антон не нарцисс, просто у него хрупкая душевная организация, которая так невовремя встретилась с чужой наглой непробиваемостью. — Прости, ты сейчас серьезно?.. — еле выдавил из себя Данил, все еще находясь в позе креветки. — Вполне, — сипит в ответ, отворачиваясь. Лёд в глазах мгновенно трескается, осыпаясь прямо к чужим ногам. Антон чувствует, как тепло приливает к ушам, и совершенно не представляет, что ему делать, почему мозг перестает кликать, подавать нормальные идеи. И почему он так смущается этого насмешливого взгляда? — Забавный ты, Антон, — хмыкает Данил, слыша тихое «да пошел...», которое остается и испаряется в воздухе незаконченным шепотом, потому что начинает происходить что-то сюрреалистичное, как думается Антону. Нахальный представитель закона, нарушивший — как убого и иронично — его мирный покой своим ненужным длинным носом, выискивающим проблемы там, где не следовало бы, несмотря на то, что Антон — та проблема, входящая в круг деятельности Данила, а минутой ранее смешавший его многоходовочку с нишевым анекдотом, которые обычно гуляют по забытым недрам Интерната, да с таким веселым лицом, словно Черемисин клоун какой-то, делает что-то немыслимое. Несомненно, он может так выглядеть для человека, ходящего в каверны по делам, как на работу, но банальное уважение ведь никто не отменял. Плевать, что Антон — нелегал еще и с суицидными наклонностями, которыми он так красиво себя описал, ответив на вопрос «какого ты тут делаешь» причудливым «гуляю». И даже это не позволяет Данилу так себя вести. Антон и несчастно пискнуть не успевает, настолько большая у них разница в поставленной реакции, — всё-таки он никогда не убежал от него, если речь шла о погоне и скорости движений, — и единственное, что вырывается из рта — задушенный вздох, который он неожиданно выдыхает в нескольких сантиметрах от чужого лица. Его локоть в крепкой хватке выглядит совсем странно, словно Данил вовсе не руку удерживает, а хрупкую кость, на которой лишь висит нечто, носящее название мышцы. Если он отсюда выберется хотя бы живым, Антон клянется всеми богами, что точно прервет свою комфортную жизнь затворника и запишется в спортзал, а пока ему остается распахнутыми от удивления и страха глазами пялиться на чужое довольное лицо, находящееся с ним на одном уровне. Антон невольно замечает милую ямочку на правой щеке, быстро-быстро отводит взгляд, включая отказывающий мозг. — Что ты?.. — Послушай-ка... — говорит Данил, удерживая его на месте, будто чувствует, что если даст слабину, то нерадивое существо даст деру, совсем позабыв об опасности за стенами здания. К тому же у парня оказываются очень красивые голубые глазки, ярко выделяющиеся своей контрастностью на унылом фоне мертвого города. Или это Данил всё придумал, чтобы не позволить себе совершить весьма ужасное убийство, такое, какое обычно в суде зовется особо тяжким и подается со сладким соусом десяти лет строго режима за решеткой. И ведь преступник из них явно не Данил, а мог бы стать и он, если бы был более раздражительным и ведомым на чужие издевки. Неужели этот Антон думал, что у него получится уйти, не получив по своей умной, но не очень порядочной макушке? Данилу бы представить его перед коллегами, составить рапорт и послать весточку в СОБЕЗ, чтобы обеспечить парню что-то поменьше, чем десять лет, но побольше обыкновенного хулиганства. Антон смотрит на него потерянным мышонком, у которого укрытие ломается под гнетом, как карточный домик, открывая вид на него настоящего: молодого паренька, непонятно зачем рискующего жизнью, но отчаянно не поддающегося словам Данила. Казалось бы, к чему такие жертвы? На второе Данил, спустя несколько минут наблюдений, может дать ответ. Он дергает Антона еще ближе, ощущает горячее дыхание на своих губах, в голове мелькают какие-то странные образы, не подходящие моменту совсем, пока он выуживает из поясной сумки какое-то устройство. У Антона в глазах в последний раз мелькает испуг, а после погибает под вспыхнувшим раздражением. Данилу, если честно, хочется выкинуть еще чего-то подобного, чтобы вывести из себя этого парня. Интересно, насколько он офигеет, если Данил придвинется еще ближе?.. — Так-так, а что это у нас такое? — Что-то, — потемневшая радужка не сулит ничего хорошего. — Да ладно, Антон, — прокрутив гаджет в руках и усмехнувшись, он снова продолжил смеяться, — мы же оба знаем, кто ты такой. Зачем эти детские игры для детсадовцев? Антон закатывает глаза, его до дрожи в пальца бесит этот игривый тон. — Если все знаешь, зачем продолжаешь валять из себя придурка? Или это у вас в инструкциях прописано? — Очень смелое поведение для того, кто находится в шаге от решетки... — бормочет Данил, качая головой. Антон не может с ним согласиться. У него ведь нет выбора, как себя вести. Сдаться и на коленях просить помиловать? Вряд ли это сработает, хотя Антон вовсе не плох в подобных позах, возможно, Данилу бы понравился его отсос, но после такого хамства ему не очень хочется демонстрировать свои способности. Просто молчать? Игнорировать офицера чревато последствиями всегда — попадешься ты или нет, он все равно запомнит, как выглядел человечишка, посмевший делать вид, словно его величества тут нет. Не все офицеры такие, но и играть в судьбу, которая в последние дни к нему немилостива, Антону не очень хочется. Отвечать, умалчивая всё? Самое то! И Антон очень сомневается, что Данил всего этого не знает — дорасти до особого подразделения КУЛАКА с куриными мозгами не представляется возможным никому, и Антону с его больной фантазией тоже. И, исходя из вывода, что выходец из секции пять — не идиот, можно понять — очень маленькая вероятность, что тот будет что-то делать бездумно, в особенности — подыгрывать клоуну в его же созданном цирке. И ведь он сразу понял, что Антон — прокси. Значит, зачем-то Данил продолжает эту несуразную комедию в стиле кошки-мышки, где у Антона всегда почему-то только одна роль. — Возможно, — буднично кивает он. Позволяет Данилу забрать себе устройство, поскольку надеется лишь на то, что офицер не будет его ломать, и выпрямляется, скрещивая запястья за спиной. Ловит чужой взгляд, в котором чуть ли не чертята блестят, что выглядит до безумия маняще и так во вкусе Антона. Он решает повторить манер Данила и переходит на игривый тон: — Но я еще не в наручниках, так что не вижу никаких препятствий, — в подтверждение выуживает руки из-за спины. Данил тихо усмехается. — Это ненадолго, наслаждайся свободой, пока можешь. — И все же я не чувствую себя закованным, — его плечи дергаются расслабленно, — ты плохо справляешься с работой. — А тебе очень хочется оказаться в наручниках? — И прикусывает себе язык, потому что фраза звучит совсем не тем тоном, которым обычно обращаются к преступникам. Они оба это понимают — Данил улыбается, совершенно не подавая виду, что сказал глупость, а Антон подозрительно сощуривается, но этот прищур не выглядит настороженным, скорее заинтересованным. И вот это уже странно. — Воу, — голубые глаза сверкают, — прости, коп, но мы не настолько близки, чтобы я рассказывал о своих предпочтениях. — Не в том направлении думаешь, — качает головой, придавая своим словам хоть какой-то вес. Но, вопреки всему, Антон ему совсем не верит, что вмиг напрягает Данила — давать прочитать свои эмоции таким непонятным преступникам — грубая ошибка. За эти пару минут, которые они успешно потратили на неординарный, местами загадочный диалог, больше похожий на флирт, присущий барам в глубинках Объездной, но никак не двум людям, застрявшим в каверне. Тем более, если вспомнить, какие цели они преследовали. И если у Данила всё вполне понятно, то почему здесь тусуется явно не подготовленный к охоте за сокровищами — тот еще вопрос, на который Данил — умелый до допроса — так и не смог получить внятный ответ. И, судя по кошачьему прищуру, Антон вываливать свои секреты ему не спешит. — Конечно-конечно. Атон капитулирует почти сразу же, бросая на мужчину насмешливый взгляд. Данил, до этого ведущий в их бараньем забеге, врезается об стену собственного непослушного языка и отключившегося в самый неподходящий момент, сдает позиции, и это чувство ему совсем не нравится. Раздражение прокатывается по сосудам вместе с брызнувшим адреналином, пальцы непроизвольно напрягаются, сжимают украденный гаджет чуть сильнее, чем нужно. Под пристальным взглядом Данил не может позволить хоть какой-нибудь эмоции промелькнуть на лице. Один-один, однако он не собирается сдаваться, как и сам Антон. Отчего-то эта мысль распаляет не меньше, чем злость. — Не паясничай, я же просто пытаюсь подружиться. Неужели тебе хочется получить надбавку уже подъезхавшего срока? — Снова угрожаешь, — досадливо тянет он, смотря на сжатую в чужих пальцах «Марковку». — Плохой из тебя любов-... Не успевает Антон договорить остроумную шутку, как его тело резко сгибается на подобии того, как делал это Данил в первое мгновенье их встречи. Грубый, хриплый, переходящий в глухой свист кашель рывками вырывается из Антона, откидывающегося назад, где его многострадальная спина снова встречается с холодным, наполовину заплесневевшим бетоном, что приносит новую волну неимоверной боли. Грудную клетку разрывают изнутри заходящиеся в напряженных вдохах легкие, пережившие за день столько неожиданностей, что его возможная смерть уже не кажется такой далекой. В глазах, увлажненных проявившимися слезами, собираются темные мушки, тянущие свои кривые лапки с периферии, Антон не видит ничего, кроме собственных дрожащих коленок и теплых рук, непонятно откуда взявшихся. То, что Данил мягко придерживает его за локти, не позволяя завалиться набок от потери контроля, Антон догоняет не сразу, лишь тогда, когда аномально горячие, мозолистые пальцы касаются его мертвенно-бледной кожи, обжигая все глубокие слои кожи. От неожиданности он дергается, но упасть ему также не позволяют — аккуратно опускают на пол, позволяя принять положение сидя. И он бы не прочь поблагодарить спасителя за то, что не дал ему разбить голову падением, только воздуха катастрофически не хватает даже на спокойный вздох, о словах, связанных в четкое предложение, и мысли быть не может. Каждой клеточкой тела, каждым оголенным нервом Антон ощущает эти мерзкие, плотные, словно деготь, частички эфира, разносящиеся ядовитым воздухом, впитывающиеся в легкие новым вдохом и оседающие в крови, чтобы ни одно антитело не могло противостоять вирусу. В какой-то момент он вовсе теряет связь с реальностью. Редкие звуки окружающего мира сводятся в приглушенный свист, раздражающий ушные косточки; слезы горошинами скатывались по лицу, Антон легко различает их спасительный вкус на сухом языке; холодный пот, скатывающийся по напряженной спине и мерзко впитывающийся в толстовку; непрекращающиеся спазмы груди, которое стали менее резкими, но приносящими острую боль истерзанной гортани. Антон почти отключается, почти отдает свою душу небесам. Но полностью покинуть этот бренный мир ему мешают чьи-то настойчивые поглаживания и тихий, неразборчивый во внутреннем гомоне организма шепот. — Дыши... — разбирает повторяющиеся наставления офицера, словно не этим он занимается последние... А сколько времени у него длится приступ? Возможно, меньше минуты, возможно, стрелка перешагнула рубеж десяти. Это пугает, как и всё происходящее с ним, Антон старается хвататься только за оседающее внутри — дыши. И он дышит. И легкие перестает сдавливать. И сердце вскоре успокаивается. И боль отступает, оставаясь лишь ноющими урывками пережитого. — Слышишь меня? Хриплый, но ставший более мелким кашель служит ему ответом. Данил и сам выдыхает, будто и не дышал вовсе, пока пытался привести в чувство умирающего преступника, который почти довел себя до ручки и его. Антон, справившись с приступом, болезненно стонет, тело прошибает непонятным холодом, а конечности — ломающей судорогой. Прежде чем он оказывается в состоянии открыть глаза, проходит еще одна бесконечная минута. Воспаленную слизистую режет солнечный свет, снова призывая слезами выступить в уголках глаз, и Антону, честно говоря, все равно, что подумает о нем его... соперник? Враг? Странно так называть своего спасителя — он подумает об этом у себя дома. — Что... — Молчи. — Слышится резкое у самого уха, отчего Антон, тихо матерясь, морщится. — Извини, — тут же прилетает виноватым, приглушенным тоном. — Просто молчи, ради бога. Еще мне трупа в деле не хватало... — Антон слушается, несмотря на сказанное вдогонку, потому что мертвый гражданский в досье — как мешок говна на блестящем чистотой пороге. К тому же у него безумно болит голова, чтобы он растрачивал последние силы на обдумывание падение чужой карьеры, себя бы спасти. И он, кажется, даже догадывается как. — Вода?... Где-то сбоку раздается усталый вздох, невероятно выбешивающий Антона, но за которым следует спокойное: — Сейчас.. Крышка падает с рук, молотком проходясь по чувствительным ушам, Антон морщится и на «прости» никак не реагирует, его внимание привлекает прижатое к сухим губам горлышко бутылки. Царапины на слизистой саднят от потока прохладной воды, и это приводит его в чувства. Глаза привыкают к яркому свету, тело перестает казаться таким каменным, у него даже получается... сесть, — когда Данил успел его положить непонятно, — и впиться недовольным взглядом в хмурое, но не менее взволнованное лицо напротив. Данил, внимательно сканирующий его на наличие возможных повреждений, кровоточащих ран или чего похуже, не сразу замечает сквозящее от Антона раздражение, а когда замечает, его лицо забавно вытягивается, а глаза грозятся выпасть из глазниц. — Ты чем недоволен?? Недоволен... Это всё же неверная трактовка того, что чувствует в этот момент Антон. Он, скорее, взбешен, и не по-детски. Странно, что этот доблестный военный с языком без костей и длинным носом, любящим лезть в чужие дела, — которые входят в его профиль деятельности, но Антона это нисколько не волнует, — не может додуматься своими мозгами, что Черемисин чуть не откинулся только по его вине, ведь не встреться с ним, Антон бы уже лежал в кроватке дома, а не на залитом осколками полу в разрушенной консерватории. — Тебе место в военных по блату досталось? — отвечает вопросом на вопрос, потому что разъясняться перед ним не хочет. — Че? — Данил, кажется, совсем впадает в аут от подобных заявлений. А у Антона, кажется, совсем нет инстинкта самосохранения. Иначе он бы тут не сидел. — Тупой ты для нормального военного. Выдает так просто, так легко, будто не сидит напротив крепкого парня задохликом, прислонившись спиной к той самой стене, чтобы не растечься желеподобной лужицей по полу; будто не его судьба зависит от действий Данила; будто у него вообще есть право на что-либо в их встрече. Зато у него есть такой же язвительный язык, не отваливающийся только по воле случая, и самоуверенность под жопой. Ему этого хватало, чтобы выживать, и сейчас хватит, как Антон надеется, потому что надежда — это то, что у него не исчезнет никогда. Хотя... Смотря за тем, как меняется лицо напротив, становится всё мрачнее и мрачнее, как поджимаются тонкие губы, как на шее кривыми лентами вздуваются вены, Антон думает только о том, что, наверное, нередкие советы друзей, просящие закрыть рот в нужный момент, были лучшими в его жизни, которая вот-вот грозится закончиться. — Значит так, — чеканит Данил, выделяя каждое слово. Его плечи расправляются, делая его еще больше на фоне Антона, которому кажется, что чужая тень способна полностью закрыть его всего. Локти упираются в напрягшиеся от сидячей позы бедра, и со стороны он наверняка сошел бы больше за уличного гопника, чем за офицера секции пять, но об этом Антон тактично отмалчивается, в то время как Данил продолжает: — Ты, — палец почти упирается в его щеку, — сейчас затыкаешь свой дырявый рот, — откуда такие предположения?.. — иначе его захлопну я, и питаться сможешь только из трубочки, — Антон сглатывает, представляя эту картину. По телу бегут мурашки: то ли от страха, то ли от горячего шепота, — и слушаешься меня. Понял? Антон кивает болванчиком. У него дико горит лицо, и ему хочется, чтобы Данил побыстрее отстранился от него. — Славно, — довольно выдыхает в губы, вставая на ноги, ноющие от одной позы. Дани разминается, осматриваясь по сторонам, что вызывает вопрос, тут же затухающий в мыслях, когда Антон понимает, что они не были тихими последние... часа пол?... И, по-хорошему, сюда должна была сбежаться как минимум дюжина эфириалов. Он весь обращается вслух, однако кроме стука капель воды об стекло и собственного дыхания ничего не разбирает. Тишина снова неприятно давит на нервы. — Данил.. — Без вопросов, — затыкают сразу, что вызывает зудящее раздражение. В самом деле, кем он себя возомнил? Антон пробует еще раз: — Нам надо уходить, концентрация эфира повысилась, — в подтверждение срывается на кашель, игнорируя тяжелый взгляд серых глаз. Данил молчит с минуту, прежде чем кивнуть своим мыслям, словно к нему резко пришла какая-то идея, которая точно не понравится Антону, судя по подозрительно сузившимся глазам и легкой улыбке. Явно не к добру. — Я вытащу нас отсюда, — произносит с расстановкой, словно Антон последний дегенерат, нуждающийся в разжевывании слов, и продолжает: — И сдавать тебя СОБЕЗу не стану. Антон удивлённо приподнимает брови лишь на секунду, от облегчённого вздоха его останавливает искрящийся бесами взгляд и пресловутое «но», повисшее в воздухе. Ему приходится повторить, чтобы Данил продолжил. — Но?... Кажется, улыбаться шире невозможно. — Но с этого дня ты — мой личный прокси. Лицо Антона искривляется в недовольной гримасе, будто Данил предложил ему стать проститукой без оплаты. «Хотя чем это отличается?» — думается ему, когда он отчаянно старается найти выход из сложившейся ситуации, однако каждая адекватная мысль заводит в тупик, подобный тому, в котором Антон оказался по собственной глупости — пошел на поводу эмоций, а их надо давно пора бы отпустить. И спрашивать, что будет при отказе, тоже нет смысла — прощай уютная квартирка, привет сырая тюремная клетка. Антон тянет с ответом лишь потому, чтобы подействовать на нервы офигевшему Данилу, скрестившему руки на груди, с довольной ухмылкой наблюдавшему за его метаниями. В конце концов, Антон тоже не идиот, он понял, что Данил сам не знает, как выбраться из каверны: «Марковки» при нем нет — либо сломалась, либо потерялась в разгаре битвы с эфириалами. А тут под руку так удачно подвернулся задохлик-прокси. У него с самого начала не было и шанса. Эта мысль дается, на удивление, легко — Антон смиряется со своей участью стать чужой шестеркой. "Чует моя жопа, что мне это еще аукнется..." — Я согласен, — озвучивает, смотря на возвышающегося Данила. — Хороший выбор, — подбадривающе кивает он, помогая подняться, — зато на свободе останешься. А на свободе ли? Антон видит только тупик, в который сам себя и загнал.