Терапия для победителя

Моя команда подготовки и стилист — полные кретины. Их я ненавижу даже больше, чем всех, кого знаю в Капитолии. Президент Сноу и распорядители — не в счет. Они — чистое зло, а эти — просто тупицы. Хммм, какой же костюм придумать для девчонки из Дистрикта-7? Как насчет… дерево? Или, может… дерево? Четыре года назад мы одели ее… в дерево. Вышло отлично! Никому не понравилось и никому не запомнилось: то, что надо. Септим и Люцина — прихвостни моего стилиста, Феликса Нокса. Мы, увы, знакомы. На моих первых Играх они ныли, что «никогда не видели девочку с такими заросшими ногами». Я ответила, что никогда не видела таких придурков — и поинтересовалась, не депилировали ли они себе мозги вместе с бровями. Не срослось у нас. Феликсу всегда было фиолетово, в чем выйдут его трибуты. Практичный человек: все равно сдохнут через день-два, зачем тратить время? За шедевр платят столько же, сколько за обноски. Не виню его — кому вообще интересны трибуты из Седьмого? Хотя на Квартальной бойне мог бы и постараться. Возможно, решил отомстить: в прошлый раз я его обложила с ног до головы. Не помню, за что. Для кого-то такое — запоминающийся конфликт. Для меня — обычное утро понедельника. Джейми тогда вежливо извинилась за мою грубость. Даже предложила Феликсу вместе доработать костюм. Он расчувствовался и в кои-то веки реально постарался — правда, в меру. Было говно, стало просто невыразительное тряпье. Меня драят, как ржавую кастрюлю. Септим с Люциной даже не делают вид, что стараются аккуратно: трут щетками, дергают волосы, полируют ногти так, будто мстят. Я утешаюсь единственным — представляю, как в это же время Чума, матерясь, выдирает волосы вокруг сосков или терпит, как ему со скрежетом срезают мозоли. Все бы отдала, чтобы посмотреть, как он пыхтит и дергается. Пока меня пытают воском и щетками, эти двое вслух обсуждают, на кого поставили бы, если б им разрешили. — Ох, мое сердце и душа — с Китнисс и Питом, — вздыхает Люцина. — Такая красивая пара, как жаль, что они… Она наигранно прижимает руку ко лбу, будто действительно страдает. Потом резко дергает восковую полоску у меня на ноге. — Аййй, — шиплю я от боли. Люцина только строго смотрит на меня и наклеивает полоску на вторую голень. — А я за Финника, — томно протягивает Септим, деловито выщипывая мои брови. — У него, наверное, больше всех шансов на победу: отлично сложен, куча спонсоров, молодой и красивый. Но это все лирика. Хочешь скажу тебе по секрету? Люцина аж подскакивает от предвкушения сплетен. — Спрашиваешь! — Я в него немножко влюблен, — застенчиво отзывается мальчишка. — Помню, как впервые его увидел: ему было четырнадцать, мне — шестнадцать, я только начал работать на Феликса. Все бы отдал, лишь бы Финник был моим трибутом. Но мне тогда достались… Он даже не может вспомнить имен мальчика и девочки из Дистрикта-7, которыми занимался на 65-х играх. Люцина тоже не помнит. Сказала только, что у мальчишки «страшно пахло изо рта», а девчонка «не могла пройти на каблуках два шага, недотепа». — Вот Джейми — другое дело, — мечтательно бормочет она, продолжая дергать мои волосы. Я вся сжимаюсь, но не от боли. Хочется то ли заткнуть Люцину, то ли слушать ее болтовню про Джейми до конца жизни. Эти двое, несмотря на капитолийскую лапшу, помнят все: каждую деталь подготовки. И, видимо, не дали убедить себя, что в тот год выиграл какой-то там Рон. — Симпатичная, да, — Септим отстраняется и критически смотрит на результат своей работы издалека. — Так, одна бровь получилась чуть тоньше. Сейчас, еще пара волосков… Джейми не красавица, на мой вкус: слишком простые черты лица, за волосами тоже стоило бы ухаживать получше. Но хорошая улыбка и отличное тело. Люцина вздыхает. — Я даже не про внешность. Она была такая… Вежливая, обходительная. Всегда спрашивала, как у меня дела, интересовалась, как учеба, как мама. Мама тогда заболела гриппом, если помнишь. Я вся извелась: у нее был такой кашель… Люцина пускается в пространные воспоминания о болезни своей мамаши, а я изо всех сил пытаюсь не разреветься. Прикусила язык, вцепилась руками в кушетку и по ощущениям просто горю в пламени ада — вместе с мамой Люцины, у которой от гриппа была жутко высокая температура. Это очень похоже на Джейми: живо интересоваться тем, что происходит в жизни других людей. Когда она задавала такие вопросы мне, поначалу я считала это притворством, попыткой втереться в доверие, и всегда реагировала агрессивно. Наши первые диалоги — это бойня, где я нападаю, а Джейми ловко закрывается щитом, но никогда не бьет в ответ. Только потом я поняла, что никакого притворства не было. Джейми — это просто Джейми. Капитолий думал, что она играет по их правилам — за это ее здесь и любили. Она все это время играла по собственным: никому не позволяла спровоцировать ее на жестокость или подлость. — Да уж, — кисло цедит Септум. — Маме твоей тогда досталось. Джейми мило поступила, что послала ей цветы. Люцина пускает картинную слезу. — До сих пор храню сухую мимозу между страничками любимой книжки. Может, и я была в нее немного влюблена… Они оба охают и ахают: какая трагичная история любви. Ассистентка стилиста, которая знала трибута какой-то краткий миг. Джейми, которая за этот миг тоже прониклась к ней симпатией, но не успела признаться в чувствах. Мне хочется взять со столика что-нибудь тяжелое и двинуть Люцину в висок. Но я держу рот на замке и не двигаюсь. Вдруг она скажет еще что-то. Хоть что-нибудь. — С тех пор ни разу не довелось поработать с таким замечательным материалом, — удрученно замечает Септим. — У Джейми практически не было волос на ногах, помнишь? И кожа была такая мягкая, нежная. На кончиках пальцев вспыхивает воспоминание о коже Джейми. Действительно мягкая, как шелк. Теплая, как летний дождь. Я натужно заливаюсь в хриплом кашле — что угодно, лишь бы не расплакаться. Как же больно, сука. Септим брезгливо отворачивается, словно боится подцепить от меня лихорадку или бубонную чуму. — Тебе никто не говорил, что воспитанные люди прикрывают рот рукой, когда кашляют? Я хочу съязвить в ответ, но слова не выходят. Слишком велик риск, что вместо колкости я спрошу: «А что еще ты помнишь про Джейми?» Люцина расценивает мою покладистость за знак раскаяния и машет Септиму рукой. — Ты же видишь, ей больно. Вся сжалась, бедняжка. Осталось совсем чуть-чуть, последняя полоска, и… Рывок. Мои волосы расстаются с луковицами, и Люцина одобрительно хмыкает, любуясь результатами своей работы. — Вас послушать, так эта Джейми — просто святая, — я предпринимаю жалкую попытку продолжить разговор о ней, не выдав себя. Люцина возмущенно пялится на меня, словно я предала ее доверие. — Она же была твоим ментором! Прояви хоть каплю уважения! Во мне навалом уважения к Джейми. Уж точно я никогда не стала бы обсуждать ее с дружком как какой-то кусок мяса: «симпатичная, но простовата», мать твою. «Почти не было волос на ногах», сука. Джейми была живой — не «превосходным материалом» или «самым воспитанным трибутом из всех этих варваров Седьмого». Она была… — Ну-ка, команда, что у нас тут? — голос Феликса прерывает напряженное молчание и заставляет меня заткнуться, пока я не сказала что-то лишнее. — Вы посмотрите-ка, девочка совсем выросла! На такую фигурку спонсоры точно клюнут. Он критически осматривает мое тело — не как любовник или поклонник вроде Лукреция Балтуса, а как покупатель на рынке. Так смотрят на куриные тушки: не синяя? Не воняет? Инстинктивно тянусь прикрыться, но тут же огрызаюсь, чтобы не показывать смущение: — Мать твоя то же самое сказала. Передай мой номерок телефона, только пусть звонит в ночи, чтобы папаша не слышал. Слабая, жалкая попытка. Феликс и бровью не ведет. — Даже жаль упаковывать такое в костюм дерева. Ну, времени шить новое платье у нас все равно нет, так что пойдешь в том, что дали. Молодцы, ребята, отличная работа. Люцина и Септим сияют от гордости. — Я ей брови выщипал потоньше, — робко замечает парень. — Правда, все равно не очень ровно получилось, но если еще пощипать — получатся совсем нитки. Феликс добродушно машет рукой. — Сойдет. Все равно ей недолго с такими ходить. Мне хочется орать, крушить, разбивать лица и мебель. Унизить, втоптать, стереть в порошок — чтобы поняли, с кем связались. Чтобы знали, что я выше этого, что мне плевать. Но правда в том, что мне не плевать, и они меня добили — как только начали разговор о Джейми. У меня-то не осталось в память о ней даже жалкой мимозы. На выходе я мстительно пинаю столик с пинцетами и лосьонами — все барахло разлетается по полу, и хоть что-то в этой стерильной комнате теперь выглядит настоящим. Люцина только укоризненно тянет: — Какой же дурной характер. — Горбатого могила исправит, —  многозначительно добавляет Септим. Они больше не говорят ни слова. Наверное, понимают, что в могилу я скоро. Не на исправление — в утиль. *** Выезд на колесницах — цирк. Нам — роли зверей, Капитолию — попкорн. Чума куда-то слился. Хеймитч перехватил его прямо у входа, и оба испарились. Лишь бы успели к началу шоу, остальное — не мои проблемы. Я иду искать Финника. С ним хотя бы можно перекинуться парой слов без желания вскрыться. Но тот уже окучивает Китнисс мать ее Эвердин. Наблюдать, как она краснеет от одного вида его торса — прямо-таки бальзам на душу. Делает вид, что ей плевать, но щеки горят как у школьницы. Запомним: боится полуголых. Можно будет сыграть. Костюмы в этом году — такое же позорище, как обычно. Из Седьмого? Дерево. Из Десятого? Корова. Из Одиннадцатого — хлопковый мешок с глазами. Особенно жалко смотрятся старики. Вайресс, бедняга, превратилась в ходячую гирлянду — ее стилист решил стать новым Цинной, добавить огня, и обвешал женщину лампочками. Кашмира из Первого выглядит так, будто нюхнула навоза. Не понравилось, наверное, что профи одели так же безвкусно, как и всю остальную деревенщину. Финник вот в сетях, тоже банально, но в его случае чем больше обнаженной кожи, тем лучше. Этому подлецу все к лицу: хоть в чучело его выряди — все равно останется красавчиком. А у Китнисс и Пита, чувствую, что-то задумано. Их стилист Цинна — единственный, кто действительно всегда делал свою работу на совесть. Ну и плевать на них, пусть покрасуются — все равно на арене им крышка. Меньше всего сейчас меня интересуют тряпки и спецэффекты. Чума появляется как из ниоткуда, запыхавшийся и виноватый. Он находит меня у нашей колесницы и бормочет: — Прости, цыпа, живот прихватило, надо было как следует просраться. Я киваю. Ладно, на первый раз прощаю. Соврет еще — запомню. Он выглядит так же нелепо, как и я. Мою кожу зеленый цвет платья отвратительно оттеняет, будто я вот-вот сблюю с этой колесницы. Жилет Чумы натягивается на плечах, как оболочка на колбасе. Он сутулится изо всех сил, лишь бы пуговицы не полетели в толпу. Похоже, Феликс просто перешил его костюм шестнадцатилетней давности. Мы с неловким выражением лиц пялимся с колесницы на рукоплещущую толпу. Никто из нас обаянием не славится, да и договориться заранее мы не успели. А вот Китнисс с Питом в своих пылающих костюмах выглядят на нашем фоне как чертовы боги: трагичные, смелые, рука в руке — будто даже смерть их не разлучит. Сука, и из этого устроили фарс. Ну посмотри-ка на эту хитрожопую гадюку: снова нашла, как выделиться. Захваченная мыслями, я случайно неловко касаюсь мизинцем ладони Чумы. Он ошарашенно смотрит на меня. — Думаешь, нам тоже надо взяться за руки? Я тут же отдергиваю палец. — С ума сошел? Все подумают, что мы за ними повторяем. Чума тупо кивает и делает грозный вид, изо всех сил надувая щеки. Получается не очень: распрямиться-то он не может — иначе костюм треснет по швам. Но вообще-то, не важно, как мы одеты. Все равно внимание публики приковано к Китнисс и Питу. Мое тоже, чего уж тут греха таить. Да, они позеры и лгуны. Да, Китнисс — довольно неприятная девка, и ужасная актриса, к тому же. Я никогда не видела, чтобы влюбленная так напрягалась рядом с женихом, как только от них отвернутся камеры. Но они — такие же жертвы Капитолия, и хотя бы умеют вывернуть ситуацию себе на пользу. *** Еще минута оваций — и все кончено. Колесница везет нас обратно к Тренировочному центру. Как только за нами закрываются двери, Чума с облегчением разрывает на груди тесный жилет. — Чуть не задохнулся в этом корсете, — хрипит он. Я ободряюще хлопаю его по плечу. — Представь, какой нелепой смерти ты только что избежал. Он, не заметив в моих словах иронию, мрачно кивает. Неожиданно я замечаю, что Хеймитч слоняется туда-сюда между трибутами из разных дистриктов, жмет всем руки и кивает в сторону Китнисс и Пита — как тамада на свадьбе. Рубака и Сидер из Одиннадцатого тут же подходят к парочке поздороваться. Сидер даже обнимает Китнисс. Все понятно, союз сложился. Если Чума хочет Сидер и Рубаку, придется брать в комплекте с голубкам. Третий, Шестой, Девятый — без внимания Хеймитча не остался никто. С каждым он обнимается, болтает, даже отвешивает комплименты. Что самое удивительное — он трезвый. А я, кажется, видела его в этом состоянии всего один раз, да и то, может, показалось. — Чума, что тут происходит? — тихо окликаю напарника. Тот непонимающе хмурится. — Ты о чем? — Хеймитч воркует со всеми подряд, не видишь, что ли? Но Чума больше заинтересован в том, чтобы как можно скорее расшнуровать свою тесную рубашку. Только по моему сигналу он осматривается по сторонам и задумчиво чешет бороду. — А к нам че не подошел? Отличный вопрос, Чума. Именно это и беспокоит меня сильнее всего. Особенно с учетом того, что я видела, как Хеймитч к тебе подходил до колесниц. Значит, ты врешь — снова. Наконец, Хеймитч одаривает вниманием всех (кроме, повторюсь, меня) и ведет своих трибутов в сторону лифта. Нет уж, так дело не пойдет. Бросив Чуму одного сражаться с рубашкой, я быстро шагаю вслед за ними. Времени обдумывать слова нет. У лифта уже стоят Сидер и Рубака — наезжать на Хеймитча в их присутствии было бы глупо. Значит, придется сделать по-другому: чтобы он сам не смог меня не заметить. Я приглаживаю волосы и раздраженно фыркаю. Проигнорировав Хеймитча, смотрю прямо в глаза Китнисс. — Ужасный костюм, да? Мой стилист — полный идиот. Наши трибуты уже лет тридцать носят наряды лесных деревьев. Вот бы поработать с Цинной. У вас просто потрясающий вид. Раз по телеку она с таким удовольствием распинается про наряды, должны оценить светский разговор про тряпки. Лицо у Китнисс кислое, как лимон. — Да, он помогал мне разработать свою линию одежды. Ты бы видела, что Цинна делает с бархатом. Она неестественно хихикает и неловко отводит взгляд. Так, промах. Похоже, страсть к моде и собственная линейка одежды — такая же брехня, как неземная любовь к Питу. Я делаю заход-провокацию: — Видела. Во время вашего тура. Это чудо без лямок в Дистрикте номер два, темно-синее с бриллиантами? Такая прелесть, что я готова была протянуть руку через экран и сорвать его прямо с твоей спины. «Вместе с кожей», — мысленно добавляю я. Судя по лицу Китнисс, намек она поняла. Ее губы раздраженно вздрагивают, но она молчит. Провокация не удалась. Остается одно — моя заметочка из наблюдений за ее разговором с Финником. Я расстегиваю замок на своем убогом платье, скидываю его и отпинываю куда-то в сторону. Белья на мне нет, к слову сказать. Китнисс белеет как мел и панически смотрит на Пита. Тот глупо улыбается. Хеймитч с восторгом поднимает брови. Не пялится на меня — ниже шеи даже не смотрит, — но поступок его явно впечатлил. Отлично, теперь вы все меня заметили. — Так-то лучше, — удовлетворенно мурлыкаю я и захожу вслед за ними в кабину. Рубака и Сидер меня не очень интересуют — с ними легко наладить контакт через Чуму. А вот с этой троицей нужно разобраться. Я поворачиваюсь к Питу, чтобы мило поболтать. Первое, что приходит в голову — его живопись. Никогда не понимала, что люди находят в этой мазне. Такой здоровый парень, а тратит время на кисточки и баночки, вместо того чтобы делать что-то полезное. Мужик должен, не знаю, валить деревья или копать уголь, а не разводить акварель по бумажке. Но мне важно понять: такой же он притворщик как Китнисс, или в нем есть хоть что-то настоящее. Почти сразу прихожу к выводу, что про рисование он не врал: его глаза горят, когда он рассказывает про краски и холсты. На первый взгляд, Китнисс он тоже опекает вполне искренне: держит ее за руку так, будто прикасается к чему-то драгоценному. Лгунья, тамада с тайными планами и наивный дурачок. С этими все понятно. Ждем шага от Хеймитча.