Терапия для победителя

— Дамы и господа, поздравляю вас: вы попали в шестерку выживших, — вещает бодрый голос Клавдия Темплсмита, выдергивая меня из полудремы. — Ваша доблесть и отвага не знают границ. Но… Я лежу на сырой холодной земле, горю от лихорадки, голода и недосыпа. Никакой отваги и доблести во мне не осталось. Вчера вечером я слопала еще трех мышей и все-таки прикончила крота. Меня стошнило его мясом, но, сблевав, я доела остатки. Потом долго смотрела в одну точку, сжимая зубы, чтобы больше не упустить ни грамма пищи. Еле-еле сдержалась, но все-таки смогла сохранить содержимое желудка. — ... но каждому из вас сейчас не помешала бы помощь Капитолия, верно? Будь он проклят, это Капитолий. Помощь? Какая еще помощь? За ночь я умирала трижды: от холода, голода, яда пауков. Потом еще парочку раз, когда на меня слетелось воронье. Думали, наверное, что я уже сдохла. Клевали меня, вцеплялись своими лапами мне в волосы, каркали над ухом. Я убила и ощипала парочку. Желающих поживиться моим телом тут же поубавилось. — Всех, кто сейчас отчаянно в чем-то нуждается, мы приглашаем на пир у Рога Изобилия. О, у вас уже есть еда? Поверьте мне: речь не только об угощениях. У Рога вас ждет то, что вам больше всего нужно. Вот это уже интересно. Что мне больше всего нужно? Не отказалась бы от новой ноги. Старая вздулась, гноится, отказывается ходить. Я все еще могу встать через дикую боль, но это ненадолго. Парочка ночей на морозе, и воспаление меня добьет. Что еще мне нужно? Что-то для рассудка. Я его теряю. Мне постоянно что-то чудится и кажется: например, лежу я в какой-то вонючей жиже под дождем, жадно глотая капли дождя? Вижу улыбку Джейми, чувствую ее прикосновения. Потом до меня доходит: да я же просто сжимаю пальцами какую-то корягу. Свистит над ухом ночная птица — мне слышится в этом звуке смех Айзека, или недовольный голос Лаверны, или вопросы Цезаря Фликермана. «Скажи, Джоанна: в чем твоя сила?» Очевидно, как и в детстве: в умении игнорировать реальность. А реальность такая: я умираю. Вы, наверное, скажете, что от перелома лодыжки еще никто не умирал. Верно, верно. Я даже питаюсь неплохо. Учитывая, какое запустение царит в остальной части арены — лучше многих. Мерзну — да, но тут как и все, кто не может спрятаться на дереве. Лерой с раной в бедре, например. Или Афина, которая способна одним ударом сразить буйвола, но вряд ли со своим сложением и координацией сможет удержаться на ветках. Но вот яд пауков… Я наивно думала, что травки его вывели. Онемение прошло, я снова смогла двигаться, но действует он коварнее, чем я думала. У меня то и дело останавливается сердце. Я на несколько секунд перестаю дышать, отрубаюсь и вижу какие-то трубы. Я лечу по ним к вспышке света, стараюсь уцепиться пальцами хоть за что-то, но потом неизбежно соскальзываю. В последнюю секунду, когда меня почти затягивает в водоворот чего-то горячего и ослепительного, я глотаю воздух и меня снова вытаскивает сюда — в яму, в которой я прячусь от мира. И так по кругу. Но если раньше меня выносило в реальность где-то на середине пути к вспышке, сейчас она все ближе. И я уверена: стоит мне прикоснуться к этому воображаемому солнцу, которое тянет меня к своей орбите — все. Конец. Так что да: есть кое-что, что мне очень нужно. Я не знаю, что это может быть, но понимаю: в этом предмете — моя жизнь. — Завтра на рассвете посылка с номером вашего дистрикта будет ждать вас у Рога, — продолжает Клавдий. — И поверьте: никому из вас не захочется ее упустить. Ждем всех желающих. Фанфары, звуки фейерверка. Я вцепляюсь пальцами в траву и заставляю себя поднять голову. Хорошо, мне надо к Рогу. Вопроса два: как туда попасть и где он вообще находится? Ответы не из простых. Я давно сбилась, не представляю, в какой части арены сейчас нахожусь. Вернее, знаю: на западе. А где Рог? Думать трудно. Я столько раз меняла маршрут, что теперь даже не могу восстановить его в памяти. Но это ладно, у меня есть зацепки. Стоя на диске, я заметила, что лес — на севере, позади меня. Рог был передо мной, стало быть, это юг. С запада на юг — это куда-то вправо и вниз, вроде бы. С самим путешествием проблем куда больше. «Шествия» не будет — я могу пройти не больше пятидесяти шагов, и только если за что-то держусь. Весь остальной путь придется преодолевать ползком, и это не только мучительно и опасно, но еще и очень долго. Сейчас, по моим расчетам, где-то полдень. На рассвете у Рога уже начнется драка за ресурсы. Кто поумнее и может нормально шевелиться, стянется туда еще раньше и будет караулить с ночи. Значит, мне нужно быть в числе тех, кто поумнее. Но еще надо быть умнее умных: найти способ не попасться в лапы кому-нибудь из трибутов. Убить меня сейчас — не сложнее, чем прихлопнуть комара. Я ползу, иду и качусь, не обращая внимания на боль и страх. Выбора у меня давно не осталось, сейчас или никогда. Если меня завалит Афина, это будет мучительно, больно и долго, но это не может быть хуже, чем смерть от голода или переохлаждения. Сначала я затаилась в надежде протянуть дольше чем остальные, но вот уже два дня прошло, а пушка так ни разу и не стреляла. Последние смерти — это Девятый и Десятый. Кроме профи в живых остались только я, Лерой да парень из Шестого. Профи, видимо, держатся вместе, пока не перебьют всех дохляков. Лерой — самый сильный из всех нас, про Шестой Джейми говорила, что там всегда самые умные трибуты. Мы в патовой ситуации: трое на трое, никто старается не выползать из своих укрытий, все ждут, пока дилемма разрешится сама. Но к Рогу заявятся все, как пить дать: Игры близятся к финалу, у каждого есть что-то, без чего ему до этого финала не дожить. Так что прятаться смысла больше нет. Подарок у Рога усилит того, кто успеет его схватить, а значит, ослабит всех остальных. Мне во что бы то ни стало нужно заполучить свою посылку , хотя я даже не знаю, что в ней. *** Обычно в ночи я не шевелюсь, потому что это особенно опасно. Ночью на арене орудуют хищники и переродки, все остальные трибуты в темноте остаются настороже. Но что толку таиться сейчас? Я даже не знаю, как долго мне еще тащиться к Рогу. Поморгаю рассвет — считай, вся дорога была зря. Остается надеяться, что без ориентиров в виде солнца, мха и более густой листвы на деревьях я не собьюсь с пути. Упрямо тащусь в одном направлении, игнорируя усталость и боль. Пытаться что-то разглядеть бессмысленно — темнота вязкая, на глаза будто кто-то накинул вуаль. Я уже не вижу свои руки, только чувствую: вот эта — впилась в мокрый мох, вот эта — скользит по корню. Когда в лесу что-то трещит, гремит или вопит, я не обращаю никакого внимания. Если кто-то сейчас меня завалит, это будет акт милосердия. Я не сбиваюсь с пути, только потому что не позволяю себе сбиться. Иду туда, где, как я надеюсь, начинается склон, с которого я слетела в первый день. По какой-то нелепой удаче или по везению, которое наконец-то решило вспомнить обо мне, я почти врезаюсь в него лбом. Сначала не понимаю, что происходит — просто вдруг земля передо мной исчезает. Уходит вниз. Я нащупываю пальцами осыпь, камни, редкую траву и понимаю: это он. Рог пуст. Возле него уже появились внушительные подставки — шесть штук, по количеству выживших. К рассвету на них поставят то, что обещали, и начнется кровавый пир. Пока что пусто. Я смотрю на небо, пытаясь угадать, который час. По моим ощущениям — глубокая ночь, прошел час или два после полуночи. Еще столько же — и начнет светать. Других трибутов пока не видно, и это хорошо. Мне надо придумать план: как подползти к своей подставке, что-то схватить оттуда и поскорее смыться. Лучшее решение — спрятаться за Рогом или у его основания, дождаться планолет и бежать. Но, как известно, это мне не по силам. И тут брезжит надежда: у подножия плато я нахожу низкий уступ, чуть-чуть в стороне от центра, где заканчивается линия кустов и начинается голая земля вокруг Рога. Здесь, у самых корней, есть разлом — невысокий, с осыпью, влажной травой и свисающими побегами. Вперед — десять метров, может, пятнадцать. Быстренько рвануть, схватить свое и ползти обратно в нору. Звучит выполнимо: ведь я уже здесь, а сколько к Рогу идти другим трибутам — неизвестно. Я забираюсь в этот карман и прячусь. Выворачиваю бедро так, чтобы снять нагрузку с лодыжки. Прикрываю лицо веткой. Листья мокрые, пахнут кисло, я облизываю их, чтобы получить немного воды: у меня в бутылке еще есть остатки, но не так много, как хотелось бы. Пульс в ушах давит на виски. Я дышу через раз и жду рассвета. План — гениальный, это пан или пропал. Осталось всего несколько часов, а то и минут, и все будет решено: есть у меня еще шансы, или это конец. Мысль утешает, дает мне точку опоры. Я устало закрываю глаза, всего на одну секунду. И тут снова вижу трубы — гладкие, мокрые, бесконечные. Я снова по ним лечу, бьюсь головой о стенки, пытаюсь за что-нибудь зацепиться, но соскальзываю. Мелькают огни, вспышки, звуки. Лицо Джейми. Сухая рука Цезаря Фликермана. Чьи-то глаза. Все хотят что-то сказать, но у них нет ртов. Яркий белый круг впереди зовет меня, пульсирует теплом, шепчет: «Отдохни, Джоанна, ты ведь так устала». Я тянусь к нему. В этот раз почти дотягиваюсь. И распахиваю глаза. Небо над деревьями уже розовое. Первый луч солнца показался откуда-то из-за густых крон. Надо Рогом зависают дроны — шесть штук, по количеству трибутов. Они разжимают свои щупальца и аккуратно опускают на подставки ящики, рюкзаки, мешки, коробки. Металлический край Рога блестит, почти ослепляет меня, но я быстро моргаю и пялюсь на добычу. Мой ящик — предпоследний, самый большой. Рядом маленький сверток — это что-то для Лероя. Может, такая же мазь, как мне послала Джейми. У Афины — что-то длинное, завернутое в бумагу. Слева от меня — рюкзак для парня из Шестого. Посылки даже ближе, чем я ожидала — в пределах пары прыжков, если сразу же не свалиться. Я подтягиваюсь на руках и высовываю из расщелины голову. Пытаюсь решиться: как бы сейчас ни болела нога, я должна это сделать — прыгаю, качусь, хватаю свой ящик и сразу же мчу обратно… Слишком поздно. Откуда-то из-за Рога появляется чумазое лицо. В руках пацан сжимает нож, озирается, как дикий зверь. Он невысокий, щуплый, но его глаза горят безумием. Все лицо в каких-то волдырях и язвах, перекошенное. Я такие уже видела дома: когда на кого-то нападают осы-убийцы, они оставляют точно такие же следы. Яд ос-убийц или убивает, или сводит с ума. Сунься к такому — и будь ты хоть трижды сильнее, он тебя прикончит. Это парень из Шестого. Он даже не спешит: понимает, видимо, что пришел первым, меня пока не заметил. Ловко ныряет к подставкам и накидывает на плечи свой рюкзак. Критически оглядывает, что там еще есть… Хватает сверток Лероя и мой ящик, ублюдок! Думает, наверное, что самое большое — это самое ценное, а мелочь легко будет нести и прятать за пазухой. Я хриплю, готовая его уничтожить, но что я могу сделать? Он, в отличие от меня, прекрасно держится на ногах. Секунда — и он исчезает в кустах. Издалека я слышу треск веток и гул голосов. Идут толпой, а значит, это профи. Их пожитки на месте, и тут до меня доходит: парень из Шестого — гений. Он не взял их вещи, потому что не хотел, чтобы его преследовали толпой. А вот против моей компании или компании Лероя он не возражает. Афина выходит к Рогу первой, кивает дружкам: — Смотрите, тут уже кто-то был. Эрик выглядит изможденнее всех. Даже не верится, что он был самым крепким и высоким после Троя. Его плечи опущены, он похудел килограммов на десять, не меньше. Под глазами — зеленые круги, глубокие морщины, лицо похоже на лицо старика, а не мальчишки. Девке из Первого тоже досталось. Ее левая рука безжизненно висит на перевязи, я не вижу ран, но понимаю: это паралич, даже не перелом. Только Афина так и пышет здоровьем. Кроме парочки ссадин на ней ничего нет. Интересно, в какую заварушку они попали, и как так вышло, что она вышла сухой из воды? Профи осматривают местность, шарят по кустам, но парня из Шестого уже и след простыл. К моему убежищу они почему-то даже не подходят, и я перевожу дух. Продолжаю наблюдать. Афина хватает свой сверток, разворачивает бумагу и чуть не мурлычет от удовольствия. Это оружие, конечно: что еще может быть надо такой психопатке? Все, что нам попадалось на арене — кустарное, грубое или самодельное. А это копье — произведение искусства. С ним она стала еще смертоноснее. Девчонка из Первого тянет здоровую руку к своему рюкзаку, но Афина изворачивается и ловко шлепает ее древком по ладони. — Не так быстро, красотка. Дай-ка я погляжу, что у тебя там. — С какой стати? — щурится Эрик. Его рука уже хватается за короткий меч, висящий за поясом. — Ты свое забрала, а это — наше. — Ваше — что высрете, — видно, что Афина нисколько не боится. Она встает между ним и подставками, заслоняя посылки своей широкой спиной. — С союзниками надо делиться. — Свое копье пополам распилишь? — уточняет Эрик, уже вставая в боевую стойку. Девка из Первого прижимается к нему плечом и вытаскивает нож. Афина поднимает брови. — Вы что, решили со мной драться? Как же так, мы ведь друзья. Никто не отвечает. Эрик напряженно смотрит ей прямо в глаза. Афина издевательски смеется, ловко вытаскивает из-за спины чужой рюкзак и вытряхивает содержимое на землю. — Что тут у нас? Ооо, какие-то укольчики, никак вернут тебе руку, а, Сабина? Так вот как зовут девушку из Первого. Афина с прищуром рассматривает уколы с какой-то мутной белой жижей. И тут наступает на них каблуком. Лекарство растекается и тут же впитывается в землю. Сабина протестующе вопит, бросается к ней, но Эрик хватает ее за руку. — Подожди. Значит, это все: союз расторгнут? — Надо же, догадался, умник, — усмехается Афина. А у тебя тут что? Она тянется к пакету Эрика, но тот ловко заносит меч и несется вперед. Афина парирует удар древком копья и удовлетворенно выдыхает: меч не оставил на нем даже царапинки. — Ну что, голубки, подходите по одному, я вас быстренько пошинкую. Раз уж мы уже не союзники. Завязывается драка. Эрик бьется прекрасно: видно, что он подготовлен лучше Афины, и, несмотря на свое состояние, все еще может дать ей отпор. Сабина почти бесполезна: она не может подойти к Афине на расстояние удара. Но она все-таки рискует: делает выпад ножом в грудь, стараясь поднырнуть под копье — жест вконец отчаявшегося человека. Но Афина видит ее как на ладони. Разворачивается всем телом и бьет древком в висок — быстро, точно, как будто всю жизнь только этим и занималась. Сабина теряет равновесие и падает набок. Даже не успевает вскрикнуть, просто глухо ударяется лицом о землю. Афина не дает ей подняться. Один шаг — и копье с чавканьем входит ей в спину. Сабина дергается, слабо выгибается, затихает. Стреляет пушка. Эрик рычит и сильнее сжимает в ладони рукоять меча. Он наносит столько ударов, сколько может: машет, крутится, колет. Афина отступает, уворачивается, защищается древком. Несколько ударов все же доходят до цели: порез на лбу, кровавое месиво на боку. Но она бьет в ответ — в плечо, в ребро, в бедро. Удары тяжелые, точные, из ран на теле парня хлещет кровь. Потом все становится грязным, как уличная драка. Они сплетаются, падают, хватаются друг за друга, катятся по земле. Афина визжит что-то нечленораздельное. Эрик сипит, кашляет, но ему все же удается вырвать копье у нее из рук. Меч уже валяется где-то в стороне — парень потерял его раньше. Они хватают друг друга за горло, лупят кулаками, когтями, чем придется. Каждый пытается дотянуться до оружия. И в какой-то момент они просто… замирают. Я понимаю: ситуация патовая для обоих. Никто уже не сможет прикончить соперника: у Эрика изо рта течет кровь, Афина отползает на метр, прижимая руку к распоротому животу. Афина шевелится первой. Приподнимает голову, сплевывает, оборачивается через плечо. — Эй… — хрипит она. Голос сорван. — Мы оба живы. Пока. Эрик не отвечает. Смотрит на нее исподлобья, не двигаясь. — Там еще трое, — она тяжело дышит, с трудом опирается на локоть. — Шестой, Седьмой, Одиннадцатый. Их вещички пропали, значит, каждый что-то ценное заполучил. Мы можем прикончить их вместе. А потом… — она выдыхает, — потом разберемся друг с другом. Молчание. Эрик хрипло фыркает. Поворачивает голову и плюет в траву. — Ты издеваешься, — говорит он. — Ты бы меня прикончила, как Сабину, если б могла пошевелить рукой. Афина чуть усмехается. — А ты — меня. Не делай вид, что ты святоша. Я не дожидаюсь, чем это закончится. Они могут драться еще полдня, могут умереть через час, а могут все-таки заключить союз и пойти искать выживших. Мне нужно убираться отсюда, пока они оба не вспомнили, что я — одна из тех, кого нужно уничтожить. Или пока Лерой не приперся сюда за посылочкой, которой больше нет. Я отползаю назад, обратно в расщелину, стараясь не зашуршать ни одной травинкой. Скатываюсь вниз почти кувырком — благо склон крутой, а нога все равно не держит. Глобально мои планы не меняются, просто теперь мне нужно найти парня из Шестого. Вряд ли хоть что-то из того, что там было, ему понадобится. В лучшем случае, он уже это понял и выкинул вещи где-то по пути. В худшем — придется ему с ними расстаться в драке. *** Отойдя на безопасное расстояние, я останавливаюсь, нахожу очередную яму и уже там, наконец, позволяю себе подумать. Куда он пошел? Если бы я была на его месте — рюкзак, чужой ящик, за спиной профи, впереди неизвестность… Я бы отвалила как можно дальше. Возможно, по прямой, пока есть силы. Нагруженному тащиться тяжелее, так что я бы искала, где припрятать не нужные мне вещички до лучших времен. У парня есть мозги, так что он планирует плюс-минус то же самое. Только еще и прикидывает, откуда могут прийти остальные, и уходит не навстречу. Как можно дальше от всех, кого он уже засек. Мы с ним не пересекались, так что в западном направлении он свалить мог, если по петле. Но я не видела и не слышала, как он шуршит, а там такая густая трава, что без звука пробраться было бы невозможно. Кстати, с учетом этого: если пришел в ночи, как и я, то точно слышал мое приближение. Нет, на запад он бы не сунулся. Что еще я знаю? У него рюкзак, не слишком большой, так что там вряд ли оружие. Еще он не ранен, если не считать укусов ос-убийц. Но раз они не помешали ему дойти до Рога, значит, вряд ли он отчаянно нуждается в лекарстве. Тогда что там? Набор для выживания, еда и вода? Если еда и вода — он выберет укрытие, а не бег. Где-то перекантоваться, спрятаться и ждать, пока кто-нибудь еще сдохнет. Если я права, и в свертке Лероя была мазь — тем более. Сейчас он уже получил облегчение от боли и может продолжать путь дальше. Он стоял ближе к Рогу, чем все остальные. Профи пришли с севера. Лерой не пришел вообще, но мы с ним пересекались в западном направлении. Наверное, уполз оттуда куда-нибудь южнее, иначе ночью мы бы уже столкнулись. Остается только восток. Я там еще не была. Все время крутилась между севером и западом, а этот угол арены остался темным пятном. Даже не знаю, что там — камни, болото, роща. Обычно я бы избегала неизвестности: у меня почти нет шансов где-нибудь в горах или в любом месте, где нет сносных наземных укрытий. Но сученыш забрал мой ящик, и мне очень нужно его найти. От злобы идти становится проще, я даже практически не падаю и могу либо шагать, подволакивая большую ногу, либо красться на четвереньках. Каждые двадцать минут приходится останавливаться, чтобы собрать силы. Пару раз кажется, что я потеряла направление. Я снова вырубаюсь — всего на пару минут, но в голове все плывет, и нет уверенности, что в тумане яда я не развернулась. Но интуиция молчит, а я так привыкла на нее полагаться, что принимаю это за хороший знак. Раз нет особой тревоги, что я двигаюсь не туда, значит, пока что все правильно. Потом пейзаж меняется. Рельеф становится мягче, почва — сырая, кроссовки проваливаются. Мхи, вкрапления кустов, редкие деревца. Просторно, тихо. Иначе. Я начинаю верить, что это действительно восток. И что он мог выбрать это место специально: тут точно есть вода, я заметила парочку птиц и даже лису. Значит, и охотиться можно. Замираю на краю ложбины. Там, на дне, между двух корней, что-то темнеет. Не похоже на камень. Сползаю. Это обрывок ткани. Темный, слипшийся, но не от крови. Я провожу по нему пальцем — палец пахнет лекарством. Вроде бы тем самым, которым я мазала лодыжку. Похоже на посылку Лероя, если мои догадки про мазь для бедра были верны. В самом худшем случае — это из моего ящика, и поганец из Шестого уже приспособил к делу то, что предназначалось мне. Я иду дальше, теперь осторожнее. На траве — след: едва уловимый, но есть. Я бы не уловила, если бы не присела на корточки. Кто-то прошел, потом шлепнулся в грязь и снова встал. Земля взбита коленом. Через двадцать метров — кострище. Плохо прикрытое, угли еще теплые, запах дыма сохранился в воздухе. Для умника даже странно оставлять такие улики, но он, видимо, торопился. В центре — обугленные кости. Небольшие, наверное, белки. Значит, он ел. Значит, еще не ушел далеко. Я оглядываюсь. Слева поднимается валун — правильной формы, будто бы надпиленный, под ним образовалась тень. Трава в направлении камня слегка примята. Как же подонку повезло с укрытием: здесь есть все, что нужно. Можно пожрать, попить, а потом заныкаться в каком-нибудь углублении от дождя и от других трибутов. Подбираюсь ближе. Сердце гремит. Я не знаю, что хочу увидеть. Лучше бы он бросил все и ушел дальше. Тогда я возьму свое и отстану от него до поры до времени. Может, мы больше так с ним и не свидимся. Если уж выбирать, кого убивать, я бы выбрала Афину, а этот пацан мне ничего не сделал. Не считая кражи моего ящика, конечно. Я обхожу валун и замираю. Прямо передо мной — его куртка. Брошена, свалена в кучу, как подушка. Рядом — след от локтя, ямка от затылка. Он спал здесь. Может, недавно. Может, и сейчас где-то рядом. Я начинаю осматриваться. Дышу неглубоко. Ничего не слышу, кроме хрипа своих легких. Снова эта угрожающая тишина — затишье перед надвигающейся бурей. Потом слышу левее какой-то странный звук: то ли кашель, то ли крик. Он лежит в углублении между двух корней, на боку, сжавшись в комок. Рюкзак — у головы, как подушка. Рядом мой ящик. Он не открыл его, даже не посмотрел, что там. Парень дышит неглубоко, быстро. Это лихорадка, я уже видела точно такую же — у Кэти. Наверное, осы все-таки дали по организму сильнее, чем казалось. Зря мне показалось, что он здоров как бык: вблизи видно, что его кожа почти что синяя. Его лицо вспотело, губы чуть приоткрыты. Он спит крепко. Да это даже не сон, это забытье, которое подарило ему лекарство Лероя. Как у меня после укусов муравьев: намазалась мазью и тут же потянуло на боковую. Я приседаю. Боль в ноге снова вспыхивает, но я не даю себе зашипеть. Мне нужно всего одно движение. Хватаю ближайший камень — тяжелый, с острым краем. Задерживаю дыхание. Если он сейчас откроет глаза… Но он не открывает. Просто вздрагивает, тихо стонет, шепчет что-то невнятное, будто зовет кого-то. Маму, кажется. Я бью всего один раз. Камень входит прямо в висок. Он даже не вскрикивает. Просто выгибается и беспомощно раскидывает в сторону руки — как будто он был марионеткой на палочках, и кто-то обрезал веревки. Пушка стреляет почти сразу. Глухой удар эхом отдается по всей арене. У меня нет времени подумать о том, что я только что наделала. Ведь я могла разбудить его, попробовать договориться: отдай мне ящик, я помогу тебе с охотой, мы будем вместе против профи. Их двое, они ослабли, но все еще могут нас завалить. Вместе безопаснее. Могла даже просто взять ящик и сбежать: парень вряд ли проснулся бы. Но я выбрала что выбрала. Я жду секунду, другую, третью. Никто не идет. Только тогда я отползаю назад и, спотыкаясь, подбираю свой ящик. Отщелкиваю крышку. Там — то, что я надеялась увидеть. Шприцы, пять штук, с разноцветными крышками. Таблетки в блистерах. Три ампулы с мутноватой жидкостью. Рядом — гибкий пластиковый бандаж, свернутый кольцом и перетянутый веревкой. Под ним — короткая инструкция на бумаге с логотипом Капитолия. «Препарат Орталон-7, экстренное восстановление костной ткани. Не более одной ампулы за 24 часа. Вводить строго внутримышечно». Название незнакомое: у нас в дистрикте не было настоящих лекарств, только знахарские травки. Но по описанию — то, что нужно. Еще один лист: «Наножгут для стабилизации поврежденной конечности. Активируется при контакте с телом. Самофиксация — 12 секунд». Моя рука начинает дрожать. Я смотрю на все это богатство, на бледное лицо мертвого мальчишки, на землю, пропитанную кровью, и понимаю: это билет домой. Осталась я, парочка раненых профи да Лерой, о состоянии которого я могу только догадываться. Это опасный расклад, но то, что я только что получило, повышает мои шансы в три, а то и в пять раз. Я делаю все быстро. Пью таблетки, очищаю бедро от грязи, нахожу подходящее место, колю первую ампулу. Ощущение — будто под кожу заливают огонь. Я зажмуриваюсь, кусаю губу до крови, не давая себе закричать. Потом — наножгут. Он мягко обвивает ногу, словно чувствует, где ему надо быть, и застывает, подрагивая. Боль уходит не сразу, но становится выносимой. Я прижимаюсь лбом к земле, дышу, как после погони, позволяю себе тридцать секунд покоя. Потом открываю рюкзак мальчишки. Внутри — стандартный набор: бутылка с водой, куча батончиков, мясо, две упаковки каких-то таблеток, небольшой нож, огниво. Удивительно: он даже не трогал содержимое. Видимо, не успел. Я забираю все. Возвращаюсь к телу. Мертвый он выглядит еще младше. Его осунувшееся лицо напоминает мне Айзека: те же впалые щеки, та же родинка на лбу, такие же тонкие мышиные черты. Нет только пушка над верхней губой, но это и не удивительно: в Центре подготовки всем юношам удалили волосы с лица так, что они больше толком и не растут. Я не знаю, как его звали. Видела его вблизи лишь раз, на самой первой вечеринке, и тогда сочла заморышем, недостойным внимания. Не знаю, хотел ли он меня убить или надеялся, что мы не встретимся. Знаю только, что это мое первое убийство, в котором не было необходимости. С парнем из Восьмого я защищалась. Кора стояла у меня на пути: невозможно было скрыться от профи, не заткнув ей рот. Лероя не убила, да и бой у нас был равный. А это просто расчет. Я не стала рисковать, не дала ему шанса и даже не верила в тот момент, что он человек. Все, что я в нем видела — угроза моему праву выжить и вернуться домой. Меня не мутит, не трясет. Нет никакого ужаса или чувства вины, хотя я думала, что будет. Мир не прекратил свое существование: все так же стрекочут сверчки, солнце по-прежнему светит, а у меня две руки, две ноги и такая же голова на плечах, как была. Но где-то глубоко внутри меня появляется новая тень. Она не орет, не осуждает меня, просто ложится на сердце каким-то тяжелым ватным одеялом и окутывает целиком. Немного душит, но не так, чтобы я потеряла сознание. Я поднимаюсь. Одна ступня — уверенно, другая — с осторожностью. Нога держит и впервые за несколько дней практически не болит. Я могу сделать несколько шагов, даже не заметив, что что-то не так. Да, хромаю, но это ерунда в сравнении с тем, как было до этого. Отхожу от валуна к кострищу. Смотрю, как планолет подлетает к парню и вытаскивает свои щупальца. Поднимает его тонкое тело в воздух и заталкивает в свой отсек. Это убийство делает меня похожей на профи. Оно разумное, а не из отчаяния. И все же, я пока что не Афина. Не наслаждаюсь этим, не поглаживаю свой топор в надежде вот сейчас-то с новыми силами пустить его в ход. Стараюсь даже не оборачиваться на улетающий планолет. Но это все пока. Раньше мне бы и убить безоружного в голову не пришло, так что кто его знает.