Терапия для победителя

Мне снится кошмар. В нем я снова на арене, сражаюсь с Афиной. Моя нога уже стоит на ее животе, и я готовлюсь прикончить ее, как вдруг она хватает меня за запястье. Я смотрю вниз, а ее лицо меняется: становится тонким, красивым, до боли знакомым. Это Джейми, но я уже не успеваю остановить взмах топора. Просыпаюсь от собственного крика, но тут же чувствую: кричать я почему-то не могу. Чья-то ладонь зажала мне рот. Я брыкаюсь, вслепую бью локтем и слышу сдавленный всхлип. Потом смешок: — Не шутила про «могу и ударить, и поцеловать», да? Только один человек на планете обладает таким дурацким чувством юмора. Я бросаюсь ей на шею, хватаюсь руками за плотную ткань ее рубашки. Выдыхаю: — Что ты тут делаешь? Джейми машинально обнимает меня в ответ, целует в висок, в ее голубых глазах горит все тот же огонек, который я обожаю. Он вспыхивает каждый раз, когда я прикасаюсь к ней. Но это длится недолго. Она разжимает руки и очень серьезно произносит: — Надо поговорить. Другой возможности, может, не будет. Я отодвигаюсь, насколько позволяет койка и провод от капельницы. — Что случилось? Ты в порядке? — Не совсем, — Джейми нервно оглядывается на дверь. — У нас в лучшем случае полчаса, пока охрана не поменялась сменами. Одну я подкупила, на вторую денег уже не хватит. Она садится на край кровати, берет мое лицо в ладони и медленно говорит: — Джоанна, ты должна быть очень осторожной. Все, что ты скажешь на публике, все, что ты наденешь, каждое выражение лица — все будут рассматривать под микроскопом. Я уже поняла это сама, но слышать такое от Джейми — совсем другое дело. — Почему? — Из-за меня, — она не отводит взгляд. — Мои действия начали вызывать подозрения. — Ты про наши утренние тренировки? Она медленно выдыхает, пытаясь собраться. Осматривается, замечает какую-то штуку под потолком. Готова поклясться, что днем индикатор на ней горел зеленым, а сейчас — красным. Этот цвет ее успокаивает: наверное, он значит, что прослушка временно не работает. — Если бы. Я про тот родник, к которому тебя отправила. Дыра, поглощающая мышей и камни. Я тупо киваю, хотя не очень понимаю, что тут такого: все менторы видят по камерам, где на арене есть вода, еда, какие-то укрытия. Сигнал Джейми был очень тонким и незаметным, я сама сто раз сомневалась, правильно ли иду. А на том месте мне так и не перепало ничего существенного: напилась, умылась, немного перекусила. Вряд ли это какое-то великое преимущество. Так и говорю. Она нервно ежится. — Я рассуждала так же: видела, что ты хочешь пить, нашла родник, где можно что-то перехватить. Все казалось нормальным, пока ты не кинула туда камень. Дальше камеры переключили на других трибутов. Я потеряла тебя из поля зрения, но догадалась. — До чего догадалась? — Это силовое поле, Джоанна, — медленно отвечает Джейми. — Та дырка, в которую улетел камень, куда смылась мышь — брешь в нем, которую распорядители не заделали до конца после диверсии мятежников. Все две недели Капитолий показывал по телевизору Игры, а сам занимался казнями: Октавиан Давкот мертв, в Третьем вздернули мэра, парочку миротворцев и несколько простых горожан. А я притащила тебя прямо к месту, которое символизирует позор Капитолия. Найди ты способ пробить там брешь побольше — могла бы выбраться наружу, и все это — прямо на глазах у зрителей. У меня холодеют руки и ноги. Джейми продолжает, уже шепотом, будто даже стены способны нас подслушать и донести ее слова куда не надо: — Я ничего не знала, догадалась только благодаря Вайресс. Но потом… Поняли не только мы. На меня вышли, и вдруг оказалось, что у них есть все: записи из наших комнат, видео из бассейна. Только до тайных тренировок не добрались, но это пока. Захотят — и это пронюхают. Я ничего не передавала тебе ближе к финалу, потому что даже не могла следить за Играми: с утра до вечера торчала на допросах. — Они же не… Тебя били? Мучали? — Нет. Но это тоже только пока. Сейчас я просто слушаю один и тот же вопрос, раз за разом: ты знала, когда дала ей подсказку? Ты с мятежниками? Голова плывет. Я вцепляюсь в изголовье, чтобы не рухнуть с кровати, и Джейми меня тут же подхватывает. Прижимает к себе, баюкает как ребенка, шепчет что-то утешающее. Я выдавливаю: — И что ты им ответила? — Правду. Что ты выжила, потому что умная. Что это случайность: я просто хотела вывести тебя к месту, где будет вода и хоть какая-то еда. Все трибуты в это время голодали. Везде была засуха, а дичь и съедобные растения как будто пропали с лица земли. Она замолкает и сжимает зубы. По ее лбу течет пот. — Тебя пока никто не подозревает. Я стараюсь выставить все так, будто… В общем, будто ты вообще не понимала, что делаешь. В том числе, когда спала со мной. Если будут допрашивать, скажи, я манипулировала. Что тебе все это не нравилось. Что ты боялась, что я найду способ нагадить тебе на арене, если ты не поддашься. Я возмущенно хватаю ртом воздух, но Джейми яростно трясет головой. — Даже не думай сопротивляться. Это все мои ошибки, не твои, так что мне и выкручиваться. Скидывай на меня все, что можно, я справлюсь. — Ошибки? Скидывать на тебя, что можно? Да если с тобой что-то случится… Идиотка, как ты не понимаешь, что я тебя люблю? Это вырывается само, я даже не успеваю захлопнуть свою пасть вовремя. Джейми замирает и впервые со времени нашего знакомства теряет дар речи. Будто эти слова ударили сильнее любого обвинения, допроса, шантажа. Закрывает глаза — и на миг я вижу, как по ее лицу прокатывается тень облегчения, почти счастья. Вопреки логике я знаю, что у меня выражение точно такое же. Как будто я очень давно носила что-то тяжелое, а теперь могу бросить это на землю и растянуться на травке под теплым проливным дождем. Джейми обхватывает лицо руками, вытирает мокрый лоб. Медленно открывает глаза. — Повтори. Я смотрю на нее, потом выдыхаю сквозь судорожный смешок: — Не дождешься, хватит и одного раза. Ее улыбка сверкает в темноте комнаты, и я все-так не могу сдержаться: — Ладно. Я тебя люблю. Довольна? Джейми стискивает мою руку, прижимает к своей груди. Я чувствую, как колотится ее сердце. — Зря ты это, — шепчет она. — Точно могла бы выбрать кого-то получше. Я свирепо смотрю на нее, словно вот-вот рявкну и отругаю. Но на самом деле не могу злиться, когда вижу ее лицо: радостное, будто у ребенка, которому подарили мешок с конфетами. От этого меня тоже охватывает какая-то дикая, абсолютно неуместная для ситуации эйфория. Мне надо бы в ужасе дрожать и придумывать план спасения, а я скалюсь во все оставшиеся после драк на арене зубы. И когда кажется, что лучше уже не станет, что счастливее я никогда не буду, Джейми шепчет: — Кстати, я тоже тебя люблю. Говорит это небрежно, словно это само собой разумеется. У меня перехватывает дыхание. — Ну ты и коза, — выдыхаю я. — А ведь ты легко говоришь о таких штуках. Могла бы и раньше признаться. — А я признавалась. Наша последняя ночь. Не помнишь, что ли? Меня как будто дубинкой по голове двинули. Это те самые слова, которые я пыталась вспомнить в первый день Игр, пока стояла на диске и пыталась настроиться на выживание. Никак не могла сообразить: что же она там такое бормотала, когда я уже засыпала. А оказывается — это. — Бормотать признания, когда человек уже спит, — это, конечно, высший пилотаж. — Ну извини, я паниковала, — шепчет она, пожимая плечами. — Ты заснула, а я осталась одна, и мне стало страшно: вдруг уже не успею сказать. Вот и ляпнула, пока могла. Надеялась, ты услышала. — В следующий раз дождись, пока я надену беруши, накрою голову подушкой и впаду в кому от морфлинга, — ворчу я. — Только так и сообщают важную информацию. Она звонко смеется, и я ловлю себя на том, что любуюсь ею. Наверное, впервые в жизни так долго и так открыто. — Только попробуй опять начать геройствовать и рисковать собой, — шепчу. — Хватит. Думаешь обо мне — думай о себе тоже. Мне без тебя никак, поняла? Джейми резко затихает. Потом тянется ко мне и касается лбом моего лба. — Ты и правда меня любишь, — шепчет она. Уже не спрашивает — утверждает. — Ага, — выдыхаю я. — Прикинь, до чего докатилась. И тогда она целует меня. Ее губы горячие, руки дрожат, но держат крепко. Я хватаюсь за ворот ее рубашки, притягиваю ближе, глубже. Мы обе голодные: по безопасности, по правде, друг по другу. Мне все равно, что камера может включиться, что кто-то может войти. Хочется, чтобы весь Капитолий увидел: вот что такое победа. Не венец после бойни на арене, не деньги Капитолия и новый дом, получше моей халупы, но какой-то чужой. Просто ее лицо. Ее руки. Ее губы. Секунду мы просто дышим в унисон. Потом Джейми медленно отстраняется, гладит меня по щеке. — Мне пора. — Я знаю. — Я найду способ держать с тобой связь. — Даже не думай. Лучше найди способ выжить. — Это одно и то же. Кстати, если вдруг ты забыла: люблю тебя. Забыть можно что угодно: самые яркие моменты из детства, параграф из учебника, даже свое имя, если находишься в каких-то особых обстоятельствах. Но это я точно никогда не забуду. *** Что еще мне не дают забыть — так это благодаря чьей помощи мне сыпались подарки. Конечно, речь тут не про Джейми, которая всеми правдами и неправдами их выбивала. Это все про спонсоров, для которых вложить в мое выживание даже очень, очень много денег — это так, маленькая причуда. Никто из них не рисковал. Каждый смотрел Игры, попивая дорогое вино и пожирая деликатесы. Но их интерес — то, что склонило чашу весов в мою сторону. Мне очень нужно научиться быть вежливой и расшаркиваться перед ними. С утра приходит Талия. — Первый визит в полдень, — говорит она, глядя в пол. — Тебе нужно выглядеть отдохнувшей. Это важный человек. Очень… щедрый. Меня снова приводят в порядок — тошнотворно-роскошное платье, духи с запахом лаванды и денег. Ничего общего с безвкусным нарядом на Церемонии открытия: теперь-то Феликс реально старается — его наряды носит победительница, а не простушка без шансов. Я ощущаю себя завернутым в целлофан товаром. Галатея заходит последней. Взгляд цепкий, улыбка натянутая. — Все отлично, — кивает. — Немного резковата, но ничего. Мужчины любят, когда есть характер. Главное — не перегни. Улыбка, комплименты, благодарность. Я хмыкаю, не сдержавшись. — Такой тут теперь курс обмена? Внимание за подарочки? Она смеется, но взгляд у нее хищный. — Подарочки — это инвестиции. Считай, что тебя купили. Поддержи их интерес, Джоанна. Больше от тебя ничего не требуется. Но я вижу, что на самом деле прячется за словом «интерес». Сразу, как только меня приводят в первый дом. Обстановочка там жуткая: мрамор, золото, фрески с изображениями сцен из Игр. Хозяин — белозубый старик в розовом халате. От него пахнет вином, лошадьми и пудрой. Он берет мою руку, целует и смотрит так, будто пробует меня на вкус. — Такая свежая. Такие девушки — редкость. Мисс Мейсон, вы — бриллиант. Я улыбаюсь своей новой особой улыбкой: холодной, неприступной. Ни грамма искренности, но не подкопаешься: зубы показала, глазами сверкнула. — Спасибо за поддержку во время Игр, — произношу. — Ваш вклад был… решающим. Смех за столом, бокалы чокаются. Кто-то трогает край моего платья. Кто-то спрашивает, что испытывает трибут на арене. Что-то плету в ответ и заслуживаю одобрительные возгласы и рукоплескания. А один тип — жирный, в рубиновом плаще — наклоняется и шепчет: — Скажите, понравилось ли вам убивать? Каково это — зарубить кого-то? И это только первый вечер. Их лица одинаково сытые, разогретые алкоголем и осознанием собственной важности, разукрашенные. Они не смотрят на меня — они раздевают. Каждый раз, когда новый мужик говорит «вдохновляющая», «сильная», «такая молодая» — я слышу: «моя». «Наша». Я принадлежу им всем — в той пропорции, в какой они скидывались на подарки. Не знаю, как Джейми терпит это годами. К концу второго часа у меня чешутся руки. Можно, например, расхреначить стул. У него такие добротные толстые ножки, что можно будет пробить кому-нибудь череп. Например, вот этому типу — Лукрецию Балтусу. Он донимает меня сильнее прочих: вьется ужом, делает витиеватые комплименты. Вроде такого: — Джоанна, даже яд — это амброзия, если испить его из ваших губ. — Не совсем поняла, Лукреций: вы хотите, чтобы я вас отравила? — уточняю я. Он шаркает ножкой. — Фигурально выражаясь, Джоанна. Исключительно фигурально. Но разве я достоин — ах, нет, конечно не достоин — внимания такой женщины, как вы. Напоминаю: все в Капитолии уверены, что мне семнадцать. Этому Балтусу под сорок, а выглядит он на все пятьдесят. Но я вынуждена с ним любезничать, потому что он как бы между делом признается: парашют с мазью для бедра он спонсировал единолично. Я наклоняю голову в сторону, будто польщена. — Тогда, выходит, я обязана вам возможностью ходить? — О, прошу, — он делает грациозный жест рукой, едва не опрокидывая бокал. — Обязанность — ужасно скучное слово. Лучше скажем: вы одарили меня красотой вашего движения. Я бы с удовольствием одарила его красотой движения топора по затылку. Но я лишь ослепительно улыбаюсь и позволяю себе совсем маленькую, почти незаметную колкость: — Спасибо вам, Лукреций. Будь я хоть чуточку старше — уже влюбилась бы в вас. Вы напоминаете мне моего дедушку, он был очень достойным человеком. За столом кто-то прыскает, кто-то задыхается от смеха. Балтус моргает, будто пытается понять, была ли это шутка или вызов. А может, и то, и другое. Какой-то тип замечает: — У вас острый язык, мисс Мейсон. Прямо как ваш топор. Вам стоит быть поосторожнее: слишком острые вещи часто ломаются. Я улыбаюсь чуть шире. — Спасибо за совет. Учту. Только с топором у меня как-то не так получалось — он больше ломал, чем ломался. Балтус откидывается в кресле и смеется — громко, картинно. Звон бокалов, одобрительные возгласы. У всех хорошее настроение: еще бы, им прямо в лапы пришла новая игрушка, и эта игрушка умеет говорить. Немножко дерзит, но это даже заводит. И я готова быть этой игрушкой, если это хоть чуточку поможет Джейми. Но только пока не найду, за что уцепиться. Только пока не выбью себе позицию. Потом — все, я не смогу долго держать лицо. Меня уже колотит, и я еле сдерживаю нервный тик. — Расскажите нам, — вкрадчиво произносит кто-то в мехах, не отрывая взгляда от моего декольте. — Почему на арене вы спали на деревьях, как дикое животное? — Ну, знаете, с жильем там не очень, — говорю. — Арендовать пентхаус не вышло. Опять смех. И опять мне хочется кому-нибудь заехать по физиономии. Или хотя бы швырнуть в камин этот вазон с золотыми ветками. Галатея сидит в углу и делает вид, что что-то увлеченно читает в своем планшете. На самом деле она наблюдает: за мной, за ними. Подсчитывает градус теплоты в голосе, делает заметки: кто заинтересовался, кто пока держится на дистанции, кто готов к следующему этапу. Я тоже запоминаю все — имена, лица, интонации. Тех, кто просто треплется, и тех, кто уже примеряется залезть мне под юбку. Пока никто не распускает руки, но иллюзий у меня нет: это они просто продлевают себе предвкушение. Захотят — распустят в любой момент. Балтус продолжает: — Вы должны непременно появиться на завтрашнем приеме у моей сестры. Закрытая вечеринка. Все сливки общества будут там. Мы хотели бы… пообщаться без камер. Он говорит это с улыбкой, которая, наверное, кажется ему самому обворожительной. Но его губы тонкие, влажные, язык облизал их на слове «пообщаться». Как будто уже решил, насколько близко мы будем общаться. Меня от этого тошнит. — Я в руках организаторов, — отвечаю я, пожимая плечами. — Мои передвижения согласуются с мисс Дрент. — Ах, ну конечно, — театрально вздыхает он. — Вечно эта бюрократия. Я даже не моргаю и вообще стараюсь поменьше отсвечивать. Потому что моя неприступность его только раззадорила, и я знаю: еще шаг — и он спросит не про завтрашнюю вечеринку, а про сегодняшнюю ночь. Он не спрашивает, не успевает: хозяин вежливо намекает гостям, что пора бы ложиться спать. Нас вывозят из особняка. Галатея поджимает губы. — Ты держалась молодцом. Только не забывай: скоро Церемония награждения, а потом все повторится. И будет труднее. Люди захотят большего — А если я не захочу? — спрашиваю я. Просто чтобы услышать, что она скажет. Она улыбается. — Попроси совета у своего ментора. Она очень давно поняла, что нет никакого «не хочу» — есть слово «надо». Мы смотрим друг другу в глаза. Я сжимаю кулак так сильно, что ногти впиваются в ладонь. — Постарайся не злиться, — говорит Галатея своим елейным голоском. — От злости появляются морщины, а тебе надо быть сияющей. Ты ведь звезда, Джоанна. По крайней мере, до следующего сезона Игр. Я затыкаюсь, потому что если сейчас открою рот — скажу что-то, за что потом придется заплатить. И ладно бы только мне. Мы едем в машине молча. Я смотрю в окно, на огни Капитолия, на их стеклянные башни, роскошные статуи и фонтаны. Ничто из этого не кажется мне красивым. Все выглядит неуместным, фальшивым, безвкусным. Ни одного нормального дерева, никаких обычных цветов: все выведено искусственно, подстрижено, высажено по линеечке. Как какая-то насмешка, плевок в лицо природе от людей, которые не способны признать ее натуральную красоту. В госпиталь мы уже не возвращаемся, меня снова везут в Тренировочный центр. Джейми, наверное, тоже где-то здесь, но Галатея мне уже намекнула: никаких встреч, кроме завтрашней встречи под камерами. Цезарь Фликерман возьмет у меня интервью, на мою голову нацепят корону. Желательно, чтобы этот момент в моих глазах стояли слезы, и не от отчаяния, а от умиления. В холле Центра Галатея сжимает мое плечо чуть дольше, чем требуется. Ее пальцы холодные, цепкие, будто стальные. — Спокойной ночи, Джоанна, — говорит она и исчезает в лифте. Я стою одна. Вечернее платье давит на грудь, колени болят от напряжения: я весь день ходила на каблуках, хотя сломанная нога еще не совсем зажила. Я дохожу до номера, не раздеваясь падаю на кровать. Закрываю глаза. Малодушно мечтаю: вот бы Джейми все-таки прокралась ко мне в комнату. Вот бы нашла способ еще раз обойти систему и побыть со мной хотя бы одну ночь. Но я знаю, как это опасно. Так что мечты мечтами, а сама я ничего делать для встречи не буду. Любой мой глупый поступок сделает ей только хуже. От этого мне становится еще более одиноко. И все же я до последнего держусь за мысль, что она где-то рядом. Что дышит тем же воздухом, проходит по тем же коридорам. Что если я сейчас что-то пробормочу в подушку, она это услышит. Завтра мы увидим друг друга. И мне нельзя будет броситься к ней, схватить за руку, сказать хоть что-то. Но, может, если я буду смотреть достаточно внимательно — пойму, как она. И смогу подать ей какой-то знак, как я.