Терапия для победителя

В планолете я кидаюсь на врачей. Мне чудится, что это какая-то уловка, что все не по-настоящему: сейчас они скинут маски и халаты, и я увижу лица профи. Они улыбнутся, крикнут: «Сюрприз!», и вместо шприцов и бинтов вытащат из-за спины скальпели. Требуется пять человек и два укола морфлинга, чтобы меня вырубить. И даже сквозь глубокий сон-кому я продолжаю шипеть и пытаться хоть кого-то достать. Правда, по-настоящему мое тело не шевелится. Это все только у меня в голове. Просыпаюсь в какой-то стерильной, абсолютно пустой комнате. У меня в вене катетер, я привязана к кровати четырьмя смирительными ремнями — за руки и за ноги. Пытаюсь закричать, но мешает кислородная маска. Приборы начинают ехидно противно пищать, и я краем глаза замечаю какую-то вспышку за стеклянной дверью. Белый халат, шапочка на голове, лицо скрыто за маской. За стеклом кто-то что-то говорит, но я ничего не слышу — звуки доносятся глухо, словно я под водой. Меня снова глушит морфлинг. И так — раз сто, при каждой попытке встать, что-то сказать или вытащить этот проклятый катетер из вены. Когда ремни наконец снимают, я даже не сразу это понимаю. Руки остаются прижатыми к телу, как будто все еще связаны. Только когда одна из медсестер, совсем молодая, кладет ладонь мне на плечо, я дергаюсь. Она в ужасе отскакивает, будто ожидает удара. Я шепчу: — Не трогай. Это единственное, что могу выговорить. Мне дают воду, снотворное, еду. А я даже не могу оценить, насколько плохо или хорошо себя чувствую. Мне никак: лошадиная доза морфлинга гасит во мне все ощущения. Краем сознания помню: у меня сломана нога, она должна болеть. Еще была дырка в плече, интересно, ее залатали? Но как только собираюсь проверить, тут же забываю, что хотела сделать — проваливаюсь обратно в сон. Сложно понять, сколько это продолжается — несколько дней или несколько недель. Я отказываюсь есть — витамины вводят внутривенно. Еще один конфликт с медицинским персоналом — и смирительный ремни снова на моих руках и ногах. Здесь я чувствую себя даже более беспомощной, чем на арене. Моя воля ничего не значит. Захотят — накормят насильно, захотят — придушат во сне, а я и рыпнуться не смогу. Но однажды дверь открывается. Заходит все та же молоденькая медсестра, совсем девчонка: с двумя короткими косичками, зыркает испуганными карими глазами. Пальцами она цепляется за подол халата, нервно мнет его и исподтишка поглядывает на меня: не собираюсь ли я исполнить какой-нибудь фокус? Меня снова отцепили, так что вполне могу. Даже правда собираюсь: дернуть ее за косичку, или сказать что-то язвительное — просто чтобы почувствовать, что могу. Так-то она мне ничего плохого не сделала. Но тут за ее спиной возникает кто-то еще, тоже в белом халате, правда, без идиотской шапочки. Я сразу узнаю эту ровную осанку и плавные движения. Она благодарно сжимает руку медсестры, что-то ей шепчет и воровато озирается по сторонам. Медсестра кивает и тихо закрывает дверь снаружи. Джейми. Я пытаюсь встать, податься ей навстречу, но она жестом руки останавливает меня и быстро подбегает к моей кровати. Кладет руку мне на лоб, жадно разглядывает мое лицо. Остается только надеяться, что от него осталось что-то, кроме ссадин и синяков. Только тут я замечаю, что ногти у меня идеально подпилены и даже накрашены, волос на ногах снова нет. Значит, поколдовали все же над моей внешностью, пока я дрыхла. — Привет, — сквозь пелену с трудом выдыхаю я. Джейми издает странный звук: полусмех-полувсхлип. — Привет, — повторяет она. Садится рядом на краешек кровати, так осторожно, будто боится, что я рассыплюсь от любого движения. Я моргаю медленно, как сонная кошка. Она выглядит иначе, что-то в ней изменилось. Может, прическа. Может, взгляд. Может, она просто постарела лет на пять за эти пару недель. Она чудовищно похудела, будто сама была на арене. Рука Джейми все еще на моем лбу. Она изучает меня, как будто сверяется с чем-то. — Мне сказали, ты можешь меня не вспомнить, — тихо говорит она. — Или злиться. Или не захочешь меня видеть. Меня так разрывает от нереальности происходящего, что я не знаю, как это выразить. Не вспомню? Не захочу видеть? Я ничего не хочу так сильно, как видеть ее — сейчас, каждый день, всегда. В носу начинает щипать, будто я либо вот-вот чихну, либо разревусь. Прячу эмоции за шуткой: — Женщина, вы кто? Она снова смеется, на этот раз чуть громче, и в этом звуке куда меньше натянутости. Осторожно обхватывает второй рукой мою щеку, гладит лицо. Я забываюсь в этом прикосновении, как от морфлинга. — Выглядишь… странно, — добавляю я. Не знаю, что еще сказать. Джейми расправляет плечи. — Ну, это не у меня из руки торчит катетер и нет половины волос, так что… Я тут же хватаюсь свободной рукой за голову и ищу взглядом зеркало. Джейми ржет: — Ага, попалась. Все у тебя нормально, волосы на месте. Их просто немножко подровняли. — Да иди ты, — бурчу я, но сама уже вцепляюсь в ее руку, пытаюсь прижать ее еще ближе к себе. Она наклоняется и указывает на свободное место на кушетке: — Можно? Я медленно киваю. Она осторожно ложится рядом, стараясь не задеть торчащие из меня провода и иголки. От ощущения ее тела под моим боком мне становится очень-очень хорошо и очень-очень жарко. Так я точно скоро вырублюсь, а я не хочу отрубаться. Она бодает меня головой в плечо и шепчет: — У нас минут десять, не больше. Я бы хотела остаться насовсем, но не получится. — Опять нарушаешь правила? — слабо отвечаю я. — Нелегально сюда прокралась? — Ага. Я хочу сказать, что двину ей, если она еще хоть раз так сделает. Даже хочу на самом деле двинуть — не сильно, но так, чтобы она поняла. Но горло першит, язык не ворочается, а в мышцах вообще нет тонуса. Из последних сил я запускаю руку ей в волосы. Ощущение приятно-знакомое, она тут же подается навстречу и прижимается ближе. Я пытаюсь ее обнять, нащупать тело под белым халатом, хмурюсь: — Тебя голодом морили? Ты колешься костями. Она долго молчит, дышит судорожно, будто думает — сказать что-то или не сказать? Наконец приподнимается на локте, заглядывает мне в глаза и тихо, одними губами произносит: — Они знают. Почти все. Я не прошу уточнений. Если она говорит, что «они» и что «знают», — значит, дело серьезное. В лучшем случае им известно только про нас. В худшем — про тренировки, бассейн, подсказки на арене. Надо хорошенько обдумать, что с этим делать, но думать я все равно не могу. Десять минут — это мало. Вот о чем я на самом деле думаю. Мои руки живут отдельной жизнью: цепляются за плечи Джейми, гладят ее по голове, по лицу, по ладоням. Она делает то же самое. Столько всего хочется обсудить, но место кажется слишком опасным для этого. Я зажмуриваюсь и сама не замечаю, как снова засыпаю. Когда открываю глаза, в палате уже никого нет. *** Все та же молодая медсестра заходит меня проверить, и на этот раз я уже не хочу на нее рычать: помню, кто пустил сюда Джейми. Она поправляет мои повязки, что-то выглядывает на мониторе. Я хриплю: — Меня скоро отсюда выпустят? Мне очень, очень надо поговорить с Джейми. Сегодня мне уже полегче, я могу соображать и ее слова «Они все знают» пробирают меня до костей. Она поднимает на меня огромные карие глаза. Качает головой. — Сложно сказать. Мы начинаем понемногу снижать дозу обезболивающих. Наверное, еще дня два-три. — Можно встать? Я хочу в туалет. Вместо ответа она с виноватым видом достает из-под кровати утку. Я хмурюсь — Тебе самой не противно это убирать? Дай я просто схожу в сортир, как нормальный человек. Я могу идти. Враки: откуда я знаю, могу или не могу, если еще даже не пробовала. Но медсестра все равно разводит руками и бормочет: — С капельницами не получится. Точно, я же утыкана иголками, как еж. Вздыхаю. Она вопрошающе смотрит то на меня, то на утку. Я неохотно приподнимаю бедра и позволяю ей поставить судно под мою задницу. — Отвернись хотя бы. Она послушно отворачивается и даже закрывает уши руками. Я облегчаюсь, стараясь смотреть куда угодно, только не на медсестру. Унизительнее не придумаешь. К ее чести, медсестра даже не морщится, когда выносит утку. Через пару минут возвращается, снова пялится в монитор и что-то записывает в блокноте. Я наклоняюсь, пытаюсь заглянуть ей через плечо: — «Больная ведет себя неадекватно, проявляет признаки умственного расстройства, но чертовски, исключительно красива». Эй, что за дела?! Девушка испуганно ойкает и прижимает блокнот к груди. — Там не это написано! — Я знаю, — закатываю я глаза. — Просто пошутила. Что ты там строчишь? На губах медсестры появляется легкая робкая улыбка — будто не уверена, можно ей смеяться над моими шутками или нет. Она расслабляет плечи. — Просто твои жизненные показатели: давление, пульс, температура. Все в относительной норме, учитывая, через что ты прошла. Она тут же прижимает руку к губам, будто сболтнула лишнего. Подозреваю, что в Капитолии даже думать так не позволено: что Игры — это не развлечение и спортивный праздник, а настоящее испытание. Но девчонке лет восемнадцать, не больше, и она выглядит непривычно нормально: никакого пирсинга, волосы естественного цвета, из капитолийских причуд — только маленькая татуировка на шее. Дракончик, что ли, или змея. И она пропустила Джейми ко мне в палату, хотя это риск. Бунтарка. Мне она нравится. Я хочу ей это сказать: как-то намекнуть, что благодарна. Немножко подлизаться, чтобы она прониклась и потом делала для меня всякое: рассказывала, какие у них на меня планы, еще разок пустила ко мне посетителя. Но тут в палату заходит невысокий мужчина, и она резко затыкается и краснеет. Я почему-то тоже. На нем такой же белый халат, такая же шапочка, но как-то сразу видно: в иерархии этот человек занимает высокое место. Для него такие, как моя медсестричка — пыль под ногами. Такие, как я — содержимое больничной утки. Он щуплый, старый, но по осанке видно: привык всеми командовать. У меня от одного взгляда на его лицо мурашки по коже. Оно неестественно гладкое, будто все морщины подтянули и завязочками присобачили где-то на затылке. Губы тонкие, белые, глаза — даже не серые, а какие-то прозрачные. Абсолютно холодные, злые. Он улыбается, но это больше похоже на гримасу змеи. Так она смотрит, прежде чем выпустить свой яд под кожу жертве. — Мисс Мейсон, — он отвешивает мне поклон, но в этом жесте ноль уважения. Скорее, насмешка. — Как себя чувствуете? Я что-то невнятно бормочу под нос. «Нормально», или типа того. Но ему и не интересен ответ. По выражению его рожи вижу, что он и так знает, как я себя чувствую — получше, чем я сама. — Меня зовут доктор Квинт. Я возглавляю отдел реабилитации трибутов, — говорит он, делая шаг ближе. Медсестра чуть заметно съеживается, отходит к стене. Не убегает, но старается стать такой маленькой и незаметной, чтобы вообще не попадать в поле его зрения. Я ее понимаю: сама бы сделала так же, не будь привязана к кровати этими чертовыми катетерами. — Рад видеть, что вы приходите в себя, — продолжает Квинт. — Капитолий, как вы понимаете, вложил в вас немалые ресурсы. Я молчу, хотя так и хочется ему вмазать. Капитолий вложил в меня ресурсы? Я чуть не отдала жизнь по указке Капитолия, и не потому что так захотела. Потому что у меня не было выбора. Айзек отдал. Эрик, Афина, Кэти, парень из Восьмого — все отдали. А он попрекает меня тем, что мне вкололи морфлинг и залечили раны. Откуда эти раны взялись, а, доктор? Зачем мне вдруг понадобился морфлинг? — Вы сейчас на особом режиме. Это стандартная процедура: медикаментозная стабилизация, мониторинг психического состояния. Поэтому на всякий случай зашел сказать: посетителей к вам пока не пускают. Ничего личного. Я ощущаю запах его тела: не пот, не одеколон — что-то стерильно-приторное, как дешевые освежители воздуха в общественных туалетах. В его глазах горит угроза, и я понимаю: он прекрасно знает, что посетители у меня уже были. Доктор Квинт смотрит в глаза моей медсестричке и широко улыбается: — Талия проследит за тем, чтобы вы поскорее восстановились. Верно, Талия? У мисс Мейсон впереди еще много встреч, выступлений, приемов. Нужно, чтобы она была к ним готова уже на этой неделе. Талия — так вот как зовут медсестричку — заливается лихорадочным румянцем. Губы у нее дрожат, странички блокнота в ее руках становятся мокрыми, чернила размазываются по бумаге. Видно, что она никого в этой жизни не боится так сильно, как этого мужика. Но она кивает. Он еще раз одаривает нас своей холодной улыбкой. Стряхивает невидимую пылинку с рукава. — Сегодня вечером к вам поднимется мисс Галатея Дрент. Официально она отвечает за стратегические коммуникации, но в вашем случае… скажем так, будет курировать вашу адаптацию. Вам будет предоставлена полная информация о дальнейших шагах. Пока же — отдыхайте. Пейте воду. Сотрудничайте. Это в ваших интересах. Голос ласковый, как будто это похвала, а не угроза. Но не надо быть гением, чтобы понять: ко мне приставили надзирательницу, и «сотрудничайте» — это не просьба, а приказ. Я даже не знаю, в чем требуется мое сотрудничество. Вообще не понимаю, что сделала или могу сделать не так, зачем мне какой-то там куратор. Я уже прекрасно вжилась в роль трибута: убивала, выживала, победила честно. Если боятся, что я сболтну что-то лишнее на интервью, то с чего бы? Во-первых, я ничего лишнего даже не знаю. Во-вторых, у меня ноль мотивации это делать. Все, что я хочу — чтобы меня оставили в покое, мне не нужны проблемы. Я чувствую, как между лопаток стекает струйка холодного пота. Ясно одно: случилось именно то, о чем Джейми меня предупреждала. Победитель — это не свободная пташка. Это актив и собственность Капитолия. Доктор Квинт еще раз обводит взглядом палату. Задерживает глаза на капельнице, на мониторе, на повязке у меня на плече. Будто проверяет: все ли под контролем. И, кажется, результатом он доволен. Его улыбка становится еще тоньше, будто он растягивает кожу через силу. — Мы гордимся вами, мисс Мейсон, — голос шелестящий, как страницы старой книги. — Ваше мужество вдохновит тысячи юношей и девушек, которые мечтают стать трибутами. Мои кулаки стискиваются под одеялом. По лицу вижу: все он понимает, прекрасно знает, что никакие тысячи не мечтают стать трибутами. Все за исключением профи молятся о том, чтобы этого не произошло. Это сказано специально, чтобы спровоцировать меня на эмоцию. — Мы хотим, чтобы вы стали лицом нового будущего, — добавляет он, делая шаг к двери. — Будущего, где герои вроде вас будут символом надежды. Но в первую очередь — единства, конечно. И уважения к Капитолию. Когда дверь за ним закрывается, я медленно поворачиваю голову к Талии. Она стоит, опустив глаза, трясется, как лист на ветру. — Это… — начинаю я, но толком не знаю, что добавить. — Он всегда такой? — Он здесь главный, — шепчет она. — И он… всегда такой. Ее взгляд становится затравленным, виноватым. Она открывает рот, чтобы еще что-то мне сказать, но не может. Просто нервно потирает пальцем переносицу и шепчет: — Прости. Ты сама все слышала. Я понимаю: это она про Джейми. Посетителей больше не будет, старикашка запугал единственного человека, который мог организовать наши встречи. А я даже не могу разозлиться как следует. На девчонку — не за что, на Квинта — опасно. Если хотя бы на одну секунду позволю себе мысленно его обругать, потом уже не остановлюсь. Это поставит под угрозу все наше «сотрудничество», которое, очевидно, «в моих интересах». — Не извиняйся, — хриплю я. — Не ты же все это придумала. Талия кивает, и в глазах у нее блестит что-то опасное: или слезы, или гнев. Она быстро отворачивается, делает вид, что перечеркивает что-то в своем блокнотике. — Я… принесу тебе воды, — говорит она. — А потом, может, ты попробуешь немного поесть? Вместо слов я просто моргаю. Она понимает. Когда она выходит, в палате становится удивительно тихо. *** Мисс Галатея Дрент — тварь, какую еще поискать. Она тоже заискивающе мне улыбается, а через каждое слово отвешивает скрытые угрозы. Она одета безупречно: шелковый костюм, причудливый воротник, волосы будто только с подиума. Я вижу, как ей трудно держаться близко ко мне — потому что я, очевидно, воняю больницей. Лекарствами, а то и мочой. Но она стоит, терпит, улыбается. — Доброе утро, мисс Мейсон, — тянет она голосом кинозвезды. — Надеюсь, вы чувствуете себя немного лучше. Я не отвечаю. Пусть сама решает, как именно я себя чувствую. Она садится на краешек кресла — ровно так, чтобы не помять костюм, — и открывает папку с бумагами. На обложке золотыми буквами написано: «Программа адаптации и интеграции победителя». — Итак, — говорит она, — у нас насыщенный график. Медиа-выступления, церемония награждения, пара благодарственных визитов к спонсорам. Конечно, всё только с вашего согласия, — тут она кивает, будто подмигивает. — Но вы же понимаете, мисс Мейсон: быть победителем — это не только честь. Это ответственность. Я все еще молчу. «Благодарственные визиты к спонсорам» звучит как красивый эвфемизм для проституции, а медиа-выступления интересуют меня так же мало, как и церемония награждения. Я хочу одного — поговорить с Джейми. Но Галатея не затыкается. Она достает карманный диктофон, нажимает кнопочку и начинает лезть мне в душу: — Для подготовки к приемам мне надо кое-что знать о вас, чтобы посоветовать, как правильно себя подать. Скажите, в чем была ваша главная мотивация на арене? Как вы справились с переломом ноги и другими трудностями? — Не хотела подыхать, — в тон ей отвечаю я. Галатея вздыхает. — Нет-нет-нет, так дело не пойдет! Ни в коем случае нельзя упоминать смерть на публику. Помните: в Голодных играх никто не умирает. Кто-то побеждает, кто-то проигрывает. И все — ради возможности проявить себя. Спрошу еще раз: что мотивировало вас преодолевать трудности? Я наклоняю голову и делаю вид, что обдумываю вопрос. На самом деле обдумываю, долетит ли подушка, если швырну ей в лицо. Вряд ли попаду. Да и толку? У этой женщины, наверное, в глазнице датчик: покажешь раздражение — это тут же попадет в досье, и к тебе прикрепят еще одного надзирателя. — Тогда запишите: я хотела проявить себя. Возможно, творчески самореализовывалась: кишки Афины неплохо смотрелись на снегу. Почти что современное искусство. Я смотрю на нее в упор. Она моргает, будто пытается сообразить, шучу ли я. Потом все же откашливается и делает вид, что записывает. — У нас есть альтернатива, — говорит она после паузы. — Можно сделать акцент на вере в светлое будущее. Или на том, что вы сражались за свою семью, за близких, за… — У меня нет семьи, — обрываю я. — Все равно кто-то должен быть. — Нет. Все умерли. Очень удобно: почти не трачусь на подарки к праздникам. — Тогда давайте скажем, что вы боролись за память о них? — Я боролась за себя, — отрезаю я. — И то не потому, что сильно этого хотела. Просто выбора не было. — Это замкнутый круг, — вздыхает она. — Хорошо, вариант с «проявить себя» в целом подходит. Спрошу прямо: у вас есть молодой человек? По ехидному блеску ее поросячьих глаз сразу ясно: она знает, кто у меня на самом деле есть. Или хочет, чтобы я подумала, будто она знает. Это у них любимая игра: проверка на вшивость. Я не дергаюсь. Просто смотрю на нее в упор и спокойно отвечаю: — Нет. Молодые люди меня побаиваются: вдруг прихвачу на свидание топор. — Ха-ха, — наигранно смеется она. И снова ставит галочку в каком-то списке. Наверное, «неуравновешенная» — да. Или: «склонна к насилию» — дважды да. — А подруга? — говорит она уже тише, как будто между прочим. Нет, это был не блеф и не проверка на эмоциональную реакцию. Ей определенно известно про Джейми. Я заставляю себя равнодушно пожать плечами. — Нет, никаких друзей или подруг. Никого. — Что насчет ментора? — не отстает Галатея. — Вы близки? Вот она, новая уловка. Наверное, по задумке Галатеи тут я должна дрогнуть, начать оправдываться. Фальшиво кричать: «Что?! С этой? Да никогда!», а при этом краснеть, вспоминая, в каких позах и как часто случалось это никогда. Даже не знай я, что у Джейми (или у меня) сейчас проблемы — все равно бы насторожилась. Слишком аккуратно она ведет этот допрос под видом светской беседы. — У меня вообще проблемы с близостью, — говорю я. Это чистая правда, так что мое лицо остается бесстрастным. — Столько подарков на арене… Вашему напарнику не досталось ни одного, — продолжает давить Галатея. И вот тут я взрываюсь. — Может, потому что он умер в первый же день, а? Или как вы там выражаетесь: «проиграл». Может, потому что он проиграл еще до старта Игр? Как и дети из Третьего, Двенадцатого, Шестого, других дистриктов? Что на это скажешь, овца ты паршивая? Из ушей Галатеи чуть пар не валит. Она моментально вскакивает, роняя на пол свой альбомчик. Хочет на меня наорать, а может, и залепить пощечину — как Лаверна в наш первый день в поезде. Но я больше не привязана к кровати, и мы обе понимаем, чем закончится ее нападение. Так что Галатея с трудом заставляет себя остановиться. Только сжимает в кулачки свои пухлые наманикюренные руки и выдыхает: — Ну, знаешь ли… В ее голосе что-то дрожит — если не страх, то, по крайней мере, осознание: я не та кукла, которую ей поручили подготовить к выходу в эфир. Меня не так легко запугать, смутить, а вот вывести из себя — запросто. Смотрю на нее тем же взглядом, каким смотрела на противников на арене. Она отводит взгляд первой. Поднимает с пола папку, аккуратно вытирает обложку салфеткой. Смотрит укоризненно, как будто это я ее испачкала. — Я понимаю, — говорит она тихо, как бы почти по-человечески. — Иногда, чтобы выжить, нужно быть резкой. Ваш характер здорово помог вам на арене. Но если вы хотите, чтобы вас любили, Джоанна, вам нужно научиться быть мягче. Капитолий любит истории. Не только кровавые. Трогательные тоже. — Пусть тогда сам их пишет, — бросаю я. — С чего вы взяли, что я хочу, чтобы меня любили? Выражение лица Галатеи становится таким довольным, будто я наконец-то попалась в ловушку. Она тут же припечатывает: — О, мисс Мейсон, сейчас вам точно захочется, чтобы вас любили, — говорит она мягко, почти ласково. — Потому что любовь Капитолия — это не просто рейтинги и обложки журналов. Это... защита. А она вам очень, очень нужна. И не только вам. Она делает вид, что листает бумаги в своей папке, но на самом деле следит за моей реакцией. — Когда кого-то перестают любить, — продолжает она, будто рассуждает о погоде, — его начинают забывать. А когда забывают… то, знаете, всякое может случиться. Она снова смотрит мне прямо в глаза: — И этой любви должно быть очень, очень много. Ведь симпатии публики меняются быстро. Сегодня ты — фаворитка, тебя заваливают приглашениями на праздники, хотят видеть в гостях. А завтра всего этого может уже и не быть, и что тогда? Кто вступится за человека, который потерял все? Имя Джейми не произносится. Оно висит в воздухе между нами, как запах крови на снегу. Я замираю. — Так что давайте постараемся, — нежно подытоживает она. — Ради всех, кто вам дорог. Даже если вы говорите, что у вас никого нет. Выдадим красивую историю на интервью. Будем вести себя как паиньки. Пойдем в гости к крупным спонсорам и будем там улыбаться, сиять, благодарить за щедрость. Вы ведь очень красивая девушка, такая красота легко может разбить парочку сердец. Когда дверь за Галатеей закрывается, я еще двадцать минут сижу в ступоре. И хотелось бы разреветься, но не получается — слишком сухое горло, слишком тяжелые мысли. Вместо этого я смотрю в потолок и цепляюсь за простыни. В груди медленно разворачивается что-то ледяное. Не страх. Страх — это когда не знаешь, что будет. А я теперь понимаю. Все, что казалось мне странным, расплывчатым, неприятным, теперь складывается в четкую, ясную картинку. Джейми предупреждала меня, что так все и будет. Я всегда знала, что быть с ней — опасно. Но мне казалось: неужели лучше задрать лапки и сдаться, чем попробовать что-то, чего тебе очень хочется? Получить ее хоть на день, хоть даже на час или минуту? Бумеранг моей беспечности прилетел точно в висок. Она худая как призрак, выглядит плохо. Просто не могла спать, пока я на Играх, или с ней все это время что-то делали? Чем ей угрожают? За что? За наши отношения, за то, что пользовалась расположением влиятельных персон, за что-то другое? Что я могу сделать, чтобы ее из этого вытащить? На что я пойду? Единственный правильный ответ — на все, как и она пошла бы ради меня. В палату кто-то заходит, и я вздрагиваю. Но это всего лишь Талия. Никаких папок, никаких диктофонов. Только поднос с чем-то, что должно называться ужином. — Это рыба? — спрашиваю я. — Наверное, — шепчет она. — Так написано на коробке. Я откидываюсь обратно и закрываю глаза. — Ты ведь все слышала, да? Она долго молчит. Потом ставит поднос на столик, отодвигает его подальше — будто знает, что мне сейчас не до еды. — Почти у всех несговорчивых победителей есть такие кураторы, — говорит она. — Но тебе… тебе просто не повезло. Галатея — одна из худших. И она всегда добивается своего. Талия совершает ту же ошибку, что и я: беспечно разбрасывается словами и поступками. Ведет себя так, как велит ей сердце, а не разум. Как она расплатится за то, что уже однажды мне помогла, а сейчас еще и поддерживает? Она ведь не может не знать, что все разговоры в Капитолии прослушиваются, и этот — не исключение. Почему все-таки ведет его так открыто? — Посмотрим, — говорю я тихо.