Терапия для победителя

Капитолий все такой же омерзительный, как когда я увидела его впервые. Теперь тут кругом пожары, обломки кирпичей и разруха. Казалось бы, это должно сделать обстановку более естественной (хоть и в ужасном смысле), похожей на дистрикты, но нет. Он все такой же чужеродный и ненастоящий. Я шагаю по разбитой мостовой, ведущей к президентскому дворцу. За моей спиной — десятки репортеров, пытающихся зафиксировать каждый мало-мальски интересный кадр. Тела убрали, чтобы ненароком не шокировать зрителей лишней жестокостью. Настрой ожидается другой, патриотический: специалисты Тринадцатого и беженцы из других дистриктов приехали строить на этом месте новый мир. Но я то и дело замечаю то пятно крови, то валяющиеся на обочине уже никому не нужные детские игрушки. Больше всего меня выбивает из колеи фонтан. Его было видно той самой террасы, где мы с Джейми разговаривали в последний раз. Тогда меня поразило, какой он гротескно-напыщенный. В центре — какая-то статуя в римском стиле, подсветка — серебро и пурпур, струя бьет с такой силой, будто пытается пробить небо. Теперь это просто груда камней, из которой еле-еле сочится жалкая струйка мутной жижи. Но подсветка осталась В сумерках она ярко подсвечивает эти обломки, делая их еще более нелепыми. Как будто реликвию поскребли шпателем, и стало ясно: вместо золота тут позолота, а значит, это просто подделка. Нам устраивают экскурсию по комнатам, и я разочарованно отмечаю, что они не какие-то злодейски-роскошные. В домах всяких богачей, которым меня сватала Галатея, бывало и поинтереснее. Скромностью тут и не пахнет, но мне почему-то казалось, что у Сноу по стенам развешаны головы врагов или карты с коварными планами по уничтожению мира. Что тут должно пахнуть горем: заходишь и с порога ощущаешь, что это то самое место, где рождались самые тошнотворные и подлые поступки. Ничего такого: обычное жилье сверхбогатого аристократа с неплохим вкусом. Размещают нас, конечно, не там, а в какой-то чудом пережившей бомбежки гостинице. Ночевать во дворце остаются только Койн да Плутарх, и я почти уверена: президент Тринадцатого первым делом попрыгала на кровати Сноу. Может, распотрошила матрас или яростно подрочила на его любимом кресле. Просто чтобы старикашка знал свое место. Посреди ночи мне удается сбежать из номера. Я уговариваю Хеймитча помочь мне проникнуть в Центр реабилитации трибутов. Это опасная затея, Торн наверняка наложил бы на нее строгий запрет, но его сюда не взяли. Хеймитч не спрашивает, зачем мне туда. Просто находит людей, которые знают дорогу и могут организовать трансфер. Здание цело. Почему-то его пощадили, хотя по телевизору показывали, как авиация сравнивала с землей кварталы вокруг. То ли кому-то не хватило точности, то ли какие-то важные шишки решили, что оно еще послужит мирным целям. Может, и послужит. Может, тут будут учить новых медиков — таких, как Прим, мама Китнисс, солдат Торн. Да только это все равно будут пляски на костях — в том числе, на моих. У меня, кстати, ноют все старые переломы. Я смотрю на вход, и руки дрожат. Я прячу их в карманы, и там, наверное, остается целая лужа пота. За безликим бетонным фасадом все еще прячется то, что делало меня ничем. Но я вхожу. Потому что должна. Внутри пахнет медикаментами, гарью и хлоркой. Коридоры остались прежними, я их сразу узнаю. Вот эту трещину в плитке я видела, когда меня тащили за ногу на «гидротерапию». Об этот выступ на стене я однажды ударилась плечом, когда пыталась вырваться из стальной хватки палачей. А вот и стена, о которую меня били затылком, пока я не переставала понимать, кто я и зачем вообще сопротивляюсь. Я представляла это место сотни раз. В самых ярких фантазиях, в мельчайших деталях: как Квинт орет, когда я выжигаю его лицо кислотой. Как я ломаю Лысику руки и ноги. Как докторша умоляет, чтобы я пощадила ее, а я хищно улыбаюсь и говорю: «Это же просто укольчик, ну же, будьте хорошей девочкой». Мне сказали, что никого из них уже нет в живых. Армия Тринадцатого зачистила территорию, нашла журналы с подробными описаниями экспериментов над людьми и тут же казнила всех, кто был к ним причастен. Кроме самого Квинта — его так и не смогли найти, он как сквозь землю провалился. Но Лысик, Карл, десятки санитаров и медсестер были вздернуты на площади. Я уже никогда не смогу спросить, что эти ублюдки чувствовали, когда разрывали мое тело на части. Хеймитч остается в коридоре — сказал, что не пойдет дальше. Я не спрашиваю, почему. У каждого свои призраки. Может, и ему однажды довелось побывать в славном местечке под названием «Комната сенсорной разгрузки». Но я иду не туда. Я открываю нужную дверь — она тоже на месте — и захожу в палату. Комната пуста. Ни кресел, ни ремней, ни зеркал. Только полка с бинтами, дезинфектор, аккуратно заправленная койка. Тот самый отсек, где меня «осматривали» и держали большую часть времени. Я присаживаюсь на край кровати и закрываю глаза. Жду, что сейчас меня скрутит ужас, гнев, бессилие — все то, что я испытывала здесь ежедневно. Ничего не происходит. Облегчения или катарсиса тоже нет, мне просто никак. Может, будь здесь Торн, он бы задал какие-то хорошие наводящие вопросы. Такие, после которых хочется хорошенько прореветься, а потом отметить эту главу про травмы как прочитанную и двинуться к следующей. Но у него наверняка есть дела поинтереснее, чем сидеть здесь и вытирать мне сопли. В моих фантазиях он сейчас в своем кабинете, наслаждается редкими минутами покоя и отсутствия тотального контроля. Может, раскрашивает картины по номерам или слушает джаз — чем там еще занимаются старики за сорок? *** К Сойке никого из нас не пускают, поначалу даже Хеймитча. К ней тоже приставили мозгоправа по имени доктор Аврелий, и он запрещает посещения, потому что сейчас больной больше всего нужен покой. Это паскудно, но меня такой расклад устраивает. Не придется смотреть Китнисс в глаза и объяснять, как мы там все в Тринадцатом не смогли удержать Койн от отправки Прим на фронт. Койн, кстати, совесть не мучает. Ее единственную пропускают в палату Китнисс на короткий разговор. Она выходит оттуда с крайне счастливым лицом. Глупцы могли бы подумать, что это хороший знак: Эвердин восстанавливается и скоро будет как новенькая. Но у меня нет иллюзий. Эта улыбающаяся рожа означает одно: Койн окончательно уничтожила последнего человека, который мог бы хоть одной ногой попрать ее положение. Президент Сноу приговорен к смертной казни. Это хорошо. По слухам, содержат его в роскошных условиях, а не в какой-нибудь богом забытой дыре с тараканами и крысами. Это так себе, но вполне разумно. Койн строит фундамент для собственной власти, уже мечтает, как сядет в президентское кресло и начнет раздавать приказы. Ей очень нужен прецедент на случай, если что-то пойдет не так, и это кресло из-под нее выпнут. Кстати, насчет уважаемых фигур. Хеймитчу как-то удалось искупить свою страшную вину (сарказм на Совете, возмущения по поводу отправки Прим на фронт, сопротивление идеям информационно похоронить Китнисс). Его снова приблизили к телу, только теперь к телу Плутарха, а не Койн. Как-то мы с ним сталкиваемся в коридоре. Он пьяный в стельку, как в старые добрые. На шее — бейджик «советник по вопросам интеграции дистриктов», в руке — фляжка, которую он даже не пытается спрятать. Его шатает, глаза красные, дорогой костюм смотрится на его исхудавшей фигуре как королевская мантия на пугале. — Ну здравствуй, победительница, — говорит он, делая театральный поклон. — Готова строить новый мир из говна и палок? — Только если говно будут загребать не моими руками, ради разнообразия, — бурчу я, проходя мимо. Он хватает меня за локоть. Заглядывает мне в глаза. — Слышала, что завтра очередное заседание Совета? Встречаемся в новом составе: Койн и все выжившие победители. Просто смешно. Нас осталось семеро, остальных перебили: кого за лояльность Капитолию, кого за нелояльность. Того и гляди зазвучат фанфары, и голос Клавдия Темплсмита объявит: «Поздравляю вас, вы пошли в финальную семерку сильнейших! У Рога Изобилия объявляется пир. Каждому, кто явится, достанутся ценные призы: здоровый сон, психологическая стабильность и отсутствие ежедневного тремора. Но предупреждаю: за них придется побороться». — Что на повестке дня? — Понятия не имею. — Как так? — наигранно удивляюсь я. — А я думала, твой новый друг с тобой поделится. Вы же спелись с Плутархом, разве нет? Хеймитч отпускает мой локоть и опирается о стену, будто ему вдруг стало тяжело держаться на ногах. Я почти жду, что он сейчас сползет на пол и начнет рассказывать, как же ему плохо. Или оправдываться, с чего вдруг ему снова выдали рацию и телебраслет — знак высочайшего доверия. Но он только рыгает и смотрит куда-то вдаль, сквозь меня. — Плутарх отлично поет, если ты понимаешь, о чем я, — ровным, ничего не выражающим голосом говорит Хеймитч. — Споется хоть с кем: с Койн, со мной, с чертом лысым. С любым, в ком увидит выгоду. Дай немножко времени и покажи ему свои слабости — он и тебя пригласит в хор. — К счастью или к сожалению, у меня нет слуха. Трудно попасть со мной в унисон, — замечаю я. — Ну и не надо. На этой сцене и без тебя полно артистов. *** Китнисс заходит в зал Совета почти одновременно с Койн. Я жадно ее разглядываю и сразу понимаю: ее хорошенько подлатали. Не до идеала, но старательно. Чистые волосы, ровная спина, на лице ни шрама, ни синяка. Только кожа слишком тонкая и воспаленная, будто ее немножко поджарили на углях. Но я вижу, что она не здесь. Глаза смотрят вперед, но не видят. Ноги шагают, но так, будто она ожидает, что пол под ней вот-вот провалится. Это не Сойка-Пересмешница, а ее оболочка, хорошо собранная по кусочкам командой высококлассных медиков. Я знаю, что это за взгляд. Сама когда-то так ходила по коридорам Тринадцатого, пытаясь понять, кто я и как там оказалась. Китнисс поначалу не произносит ни слова. Будто кто-то забыл щелкнуть пультом и включить ее. Потом рассеянно смотрит на присутствующих и тихо спрашивает: ​​— Что происходит? Хотела бы я сама знать ответ на этот вопрос. — Точно не знаем, — отвечает Хеймитч. — Кажется, встреча оставшихся в живых победителей. Ее удивляет, что мы единственные, кто выжил. Но не особо трогает замечание Бити о том, что остальных без сожалений мочили обе стороны: что капитолийцы, что повстанцы. Она просто кивает, будто чего-то такого и ожидала. Энорабия в углу гаденько улыбается и старается не отсвечивать: понимает, что она тут белая ворона. Я хорошо помню, как на арене она колотила меня, как боксерскую грушу, но бешусь совсем не из-за этого. Ее, вообще-то, тоже держали в Центре реабилитации трибутов. Но если крики Пита я слышала с такой же частотой, как свои собственные, то ее и пальцем не трогали. Откуда я это знаю? Да просто Лысик иногда водил меня в общую столовку и указывал за соседний столик, где она трескала двойную порцию обеда и смотрела что-то по телеку. «Вот так живут тут те, кто посговорчивее. Видишь, как Капитолий добр к трибутам, которые умеют быть послушными девочками? А ты будешь послушной девочкой, а, Джоанна?» Чем дольше смотрю на ее рожу с выточенными клыками, тем сильнее хочется по ней вмазать. Я рычу: — А она что здесь делает? — Она получила неприкосновенность по условиям так называемого Договора Сойки, — поясняет Койн. — Китнисс Эвердин согласилась поддержать повстанцев в обмен на гарантии безопасности для пленных победителей. Она выполнила свою часть соглашения, и мы поступим так же. Надо же, как благородно. Очень удобно соблюдать только те пункты договоренностей, которые были официально зафиксированы. В очередной раз Койн не оставляет ни одной возможности себя упрекнуть: подлизывается к Китнисс, давая понять, что уважает свои обещания ей. Мне очень хочется прямо при всех рассказать, как принималось решение отправить Прим на передовую и кто с радостью его поддержал. Но я отвожу душу тем, что угрожаю лыбящейся Энорабии: — Смейся, смейся. Мы все равно тебя убьем. Койн, наверное, стоит всех волевых усилий, чтобы не закатить глаза после моей реплики. Она ограничивается убийственно-холодным взглядом и приглашает собравшихся располагаться, где им удобно. Китнисс садится между Бити и Энни. Почему-то это меня задевает, особенно из-за того, что рядом со мной был пустой стул. Надо будет обсудить это с Торном. Но Койн начинает говорить, и я тут же забываю, с чего вдруг так взбеленилась. Она предлагает… — …мы устроим еще одни Голодные игры, в которых примут участие дети Капитолия. Пит недоверчиво моргает, тут же начинает с ней спорить. По дергающейся жилке на лбу ясно, что Койн это бесит, но она продолжает играть в демократию: не вмешивается, дает всем сторонам высказаться и просто как будто бы модерирует встречу со стороны. Даже еще раз поясняет, что сама голосовать не собирается: право принять такое решение отдает на откуп победителей. Я стараюсь дышать через нос, настолько ровно, насколько возможно. Сразу после того, как Пит резко голосует против, Койн поворачивается в мою сторону. Ничего не говорит, не призывает меня высказаться следом, но в ее холодных глазах мелькает расчет. Я чувствую на себе ее взгляд — хищный, выжидающий, почти доброжелательный. Как будто мы с ней в одной команде. Ведь Койн видела, как я скулила, брыкалась и истерила на своем последнем заседании Совета, потому что мне сорвало крышу из-за воспоминаний о пытках Капитолия. Ясное дело, от меня ожидается, что я соглашусь с ее решением. И я не разочаровываю. — Почему бы и нет? Так будет справедливо. У Сноу даже внучка есть. Я голосую «за». Раньше это и правда было моей фантазией: как я смотрю на смерти детей Сноу, Квинта, Лысика, Галатеи, Лаверны. Жру попкорн и громко комментирую: «Да куда ты прешь, идиотина, там же переродки». Сейчас я даже телек не включу. Даже не буду читать новости о том, кто кого переубивал. Почему тогда голосую за? Во-первых, мое мнение ничего не значит. Все ждут одного: что скажет Сойка? У нее все еще есть сила уговорить остальных победителей проголосовать так же, как она. Какая разница, за я или против? И даже не только так: если каждый из нас сейчас насчет возмущаться, это тоже ничего не изменит. Решение принято. Койн сказала, что отдает его на откуп победителям? Ну, я-то была на Советах и видела, кто на самом деле командует, а кого посадили сюда подвякивать и создавать видимость демократии. Нас всех просто в очередной раз проверяют на вшивость. Ну и да, мне хочется послушать, что скажет Бити. Мы с ним никогда особо не общались, но я внимательно следила за каждым его словом на Советах. Когда Койн объявила, что Прим отправляется на фронт, он даже не пискнул. Просто отдал честь и отправился в свой кабинет — делать все, чтобы новости об этом дошли до радиочастот Капитолия. Так что я говорю «за». Пусть думают, что я все еще хочу крови. И притворяются, что я тут такая одна, а все остальные — просто святоши. Энни голосует против — ради Финника. При упоминании Одэира что-то внутри меня на секунду шевелится. Какая-то вина, что ли. За то, что выставила его из своей палаты, когда он хотел поговорить. Не дала ему шанса объясниться. Бити, чистюля такая, тоже против Игр. Говорит, что не хочет создавать в народе раскол, гораздо правильнее будет сделать ставку на единство. Не давать капитолийцам повода считать нас врагами. Я фыркаю, вытягиваюсь так, что специально задеваю его лодыжку грязным ботинком. Он вздрагивает, но не отдергивает ногу. Только смотрит на меня, причем еще и укоризненно. В его взгляде читается: «И тебе пора бы забыть старые обиды». — Остались Китнисс и Хеймитч, — напоминает Койн. В ее голосе сквозит сталь. Никто кроме меня и Энорабии не поддержал ее блестящую задумку. Конечно, Сойка выскажется против, как и Хеймитч. И что тогда? Придется подключать своих крючкотворов и выдумывать юридически грамотные причины, почему это голосование нельзя считать легитимным. Китнисс смотрит куда-то вниз, на свой стул. Ее взгляд по-прежнему пустой, чужой. Как будто вместо нее здесь посадили переродка или достаточно качественного робота с ее лицом. Я разглядываю ее тонкие плечи, землистое лицо. В голове звучит голос Торна: «Джоанна, попробуйте одним словом назвать свое чувство. Если сложно, посмотрите в табличку чувств и эмоций, постарайтесь найти похожее». Мне не нужна табличка, я очень хорошо понимаю, что это за ощущение, хотя оно для меня почти что новое. Сочувствие. Мне ее жаль. Не поднимая головы, она глухо говорит: — Я голосую «за»… ради Прим. Не знаю, почему она на самом деле так голосует. Может, из мести — я тоже очень долго мечтала только об этом. Может, просто хочет, чтобы от нее поскорее отстали. Может, в пику Питу: он сразу же начинает орать, что это неправильно, взывать к ее разуму, уговаривать. Но Китнисс словно оглохла. А мне неважно, с чего вдруг она так решила. Это ничего не меняет. Разве что сочувствия становится еще больше. — Хеймитч, твой голос решающий, — вклинивается в мои мысли голос Койн. Она старается сохранять нейтральное выражение лица, мол, я тут просто арбитр. Модерирую встречу, никого не трогаю, никого ни к чему не подталкиваю. Но по легкому изгибу губ вид ясно, что она удивлена и крайне довольна. Хеймитч не сразу отвечает. Он откидывается на спинку стула, закладывает руки за голову — небрежно, театрально, как будто ему влом участвовать в этом фарсе. Но я знаю, что это поза для отвода глаз. Под ней — бешеная внутренняя работа. Прямо сейчас в его голове крутятся шестеренки. Он пытается что-то сообразить. Я уже видела у него такое лицо — на Совете, когда мы с ним оба устали орать и делать вид, что наше мнение по поводу Прим кого-то интересует. Пит продолжает говорить, перебивая сам себя, уже почти кричит: он умоляет, обвиняет, уговаривает, сыплет какими-то вывернутыми доводами, будто Хеймитч — единственный здравомыслящий человек в этой компашке. Хеймитч поворачивается в его сторону. — Да заткнись ты наконец, — говорит он тихо. Без злобы, без усталости. Просто просит тишины. Пит умолкает. Мы все ждем. Даже Энорабия застыла, перестала ухмыляться и теперь напряженно пялится на Хеймитча. Но Хеймитч смотрит только на Китнисс. А она единственная, кто даже не поднимает глаз. — Я поддерживаю Сойку, — выдавливает он. Койн благодарит нас за участие, напоминает, что далее нас ожидает казнь Сноу и старается сделать очень деловое, безучастное лицо. Будто она просто судья, которая выслушала вердикт присяжных и теперь должна его только зафиксировать. Но я-то вижу, что она просто светится от удовольствия. Наверное, сейчас побежит по коридору вприпрыжку, а в комнате даже позволит себе парочку вольностей. Например, один раз торжествующе улыбнется в зеркало. Или в честь такого события хряпнет одну десятую бокала вина. Я хочу поговорить с Китнисс, спросить ее, почему она проголосовала «за», объяснить, почему я сделала то же самое. Но у меня нет такого шанса: меня локтями оттирают к выходу стилисты, телевизионщики и прочие стервятники, слетевшиеся готовить Сойку к казни. Я упираюсь плечом в стену, чтобы не потеряться в этой толпе. Кто-то наступает мне на ногу, кто-то нечаянно толкает, и вдруг я понимаю, что никто из них даже не замечает, что я тут. Все внимание на нее — на звезду. И снова вместо зависти я испытываю острый укол сочувствия. Нас с Питом и Хеймитчем тоже подхватывают ассистенты главного режиссера, тащат к месту, где мы, по задумке, должны любоваться гибелью врага. Нас ставят слева, Бити, Энорабию и Энни — справа. Это открытый участок площади, метрах в пяти от столба, к которому привязан Сноу. Отсюда мне отлично видно его лицо. При виде его пухлых губ, бесцветных глаз и вечной змеиной ухмылочки меня на секунду пронзает ярость. Хочется выхватить из рук Эвердин стрелы и прикончить ублюдка самой. Я, конечно, не попаду ему ни в голову, ни в грудь — у меня вечно дрожат руки и я никогда не была меткой лучницей. Но это и к лучшему, ведь тогда можно будет подойти ближе и добить его голыми руками. Разорвать глотку. Распотрошить брюхо. Выдавить глаза. А перед этим — хорошенько насмотреться в них и убедиться, что он мои тоже видит. Спросить его, кто тут теперь мелкая сошка. Предложить сделку: пусть побудет хорошим мальчиком, а взамен, может, я позволю его внучке немного пожить. Но какой в этом толк? Я снова вспоминаю голос Торна: «Он помнит. Просто, скорее всего, спит спокойно». Это было сказано про Квинта, но разницы нет. Сноу спал спокойно, убив Джейми, мучая меня и Пита, объявляя новые и новые сезоны Голодных игр. И сейчас получит стрелу в сердце и будет спокойно спать. Нет, я не чувствую ни облегчения, ни отмщения при виде этого жалкого старика, пристегнутого к столбу. Мне даже не очень хочется смотреть, как он подохнет — быстро или мучительно. Если так подумать, то же самое чувствуешь, победив в Играх: вроде, выжила, а вроде тебе теперь и придумывать, ради чего. К тому же, на балконе стоит его зеркальная версия — чуть помоложе, с сиськами, но с точно такими же глазами. Пустыми, выжидающими, торжествующими от ощущения тотальной власти над ситуацией. Это триумф Койн. Китнисс сюда позвали как декорацию, главное действующее лицо — она. Сойка — просто руки, которые должны сделать выстрел. Койн — голова, отдающая приказы. Койн произносит пафосную речь, которую явно писала для нее команда Плутарха. У нее нет ни командного голоса, ни харизмы, чтобы зачитать такие слова как следует. Мое любимое — это что она опять вкрутила кусочек про «Новую эру» и «конец тирании». Китнисс она называет «вернейшим другом нашей революции», и я чуть не срываюсь на ржач. Звучит как «собака — друг человека». Эвердин будто ее не слышит. Дождавшись окончания речи, она достает из колчана за спиной стрелу. Осторожно касается пальцами тетивы, проверяет натяжку. Долго смотрит на Сноу, будто пытается что-то прочитать в его глазах. Я понимаю, что она собирается сделать, за мгновение до того, как стрела срывается с тетивы. Президент Койн шмякается на землю с балкона с таким звуком, будто кто-то уронил огромную скользкую жабу. Вот этот звук и будет всплывать у меня в голове каждый раз, как кто-то снова заикнется про «Новую эру Панема».