Терапия для победителя

Ни за что бы не подумала, что здание Областного приюта Седьмого дистрикта может стать еще уродливее, чем в мои времена. Казалось, что сложно будет испортить серый каменный барак с решетками на окнах, больше похожий на свинарник, чем на жилое помещение. Капитолий справился. Бомбежки моему «свинарнику» не к лицу: половину левого крыла будто откусили, а правое держится только на честном слове и арматуре, торчащей, как кость из развороченной туши. Дом, милый дом. Давно пора было тебя сносить. Надеюсь, на твоем месте построят что-то поинтереснее: бордель или крематорий. Я иду по разбитым улицам, пытаюсь угадать в покосившихся зданиях что-то знакомое. Здесь точно был дом Рыжего Рика, а теперь — воронка. Сам Рик жив, его семья тоже. Они строят новую избу метров за триста от прежней. Рик сидит на коньке крыши, прилаживает черепицу. Завидев меня, приветственно машет топором: — Эй, Джоанна, забегай на самогон! Только у нас пока ни стола нормального, ни посуды, но Сильвия будет рада. Я прислушиваюсь к ощущениям и с удивлением отмечаю: да, я тоже буду рада ее видеть. Интересно послушать городские сплетни: кто женился, кто развелся, у кого родились дети. — Забегу, — отмахиваюсь я. — Только попозже и ненадолго. И надень, наконец, рубашку, чтобы я твои соски-пирамидки больше не видела. Рик только смеется и возвращается к работе. Я не планирую оставаться здесь надолго. Может, переночую, а потом вернусь обратно в Тринадцатый. Я сама себе клялась, что ноги моей в этом бункере больше не будет, но пока не знаю, куда мне еще приткнуться. Да и там у меня осталась незаконченная работенка — сеансы с Торном. Это ведь его давнее предложение — слетать в Седьмой, посмотреть, что здесь осталось. Поискать места, которые напоминают мне о Джейми или о каких-то счастливых моментах детства. Дохожу до хибары, в которой жила до Игр. Мое жилище напоминает рухнувший карточный домик: крыша сложилась внутрь, и без того хилый фундамент просел и треснул. Зайти внутрь невозможно, но я ухитряюсь просунуть голову в то, что когда-то было окном. Почти ничего не осталось: выжившие Седьмого вынужденно мародерят и тащат из разрушенных домов мебель и хоть какие-нибудь шмотки. Если у какого-нибудь умельца получилось вскрыть замок, будь уверен: твои трусы уже носит его бабушка. Я не в обиде. Да у меня и замка-то нет и не было никогда. Так, хлипкий засов из ржавого гвоздя. Здороваюсь с парочкой бывших соседей, получаю очередные приглашения на ужин или просто пьяные посиделки на веранде. Говорю, что подумаю, хотя знаю, что не приду. Моей общительности хватит только на кого-то одного, и я уже выбрала Рика. Наконец, вижу место, которое когда-то тоже снилось мне в кошмарах. Деревня Победителей — единственная нетронутая бомбежками часть Седьмого, и тут, понятное дело, тоже не обошлось без мародерства. В моем бывшем доме уже живут Эстер и Ник, семейная пара за сорок. Завидев меня, Эстер виновато ойкает и тут же начинает тараторить: — Ты не подумай, мы сюда только временно заехали, ничего не трогали. Мы строимся ближе к озеру, наш дом до основания снесло. Как доделаем сруб — сразу же освободим помещение. Ну или хоть сейчас, если ты планируешь тут остаться. Поживем пока у соседей. Я только отмахиваюсь: — Нет, плевать, я не останусь. Живите. Дайте только кое-что из личного забрать. Эстер лукавила насчет того, что они ничего не трогали. Все мои шмотки и штучки распиханы по коробкам, в доме и не пахнет моим присутствием. Она повесила занавески, переставила мебель, навела уют, которого у меня никогда не было. Не похоже, что они с мужем планировали отсюда когда-нибудь сваливать. Пусть живут. По крайней мере, дом не достался какому-нибудь подонку, который торгует мебелью с чужих развалин. Они сюда въехали, чтобы построить что-то приятное для себя. Пусть хоть кому-то в этом треклятом месте будет хорошо. Я иду в спальню. Точнее, туда, где она когда-то была. Комната кажется меньше, чем я помню. Наверное, из-за пушистого ковра перед кроватью — раньше его не было. На стене висят фотографии: Эстер с Ником на фоне озера, их дети, играющие в лесу. Ничего моего. Только в коробке в углу нахожу свои вещи: расческа, парочка виниловых пластинок, вязаная игрушка, которую подарил мне соседский ребенок. Хватаю этого кривого-косого зайца и кладу в карман. Больше взять, кажется, и нечего. Эстер встречает меня на выходе, все еще виновато жмется к крыльцу. Разводит руками: — Ты прости нас. Если бы не обстоятельства… — Да я все понимаю, говорю же: живите. Ковер, кстати, полное говно. Никогда такой безвкусицы не видела. А салфетки красивые, ты молодец. Крючком вязала? И оставляю ее торчать с открытым ртом, осмысляя, обругали ее или похвалили. Финальная точка моего путешествия — дом Джейми. Он единственный на улице, где никто не обосновался: все окна целы, замок на месте, участок порос травой по пояс. Наверное, суеверные жители Седьмого не захотели занимать жилье братоубийцы: вдруг ее призрак будет являться им в кошмарах и угрожать топором. Я мнусь у порога, пытаюсь дышать так, как учил Торн: глубокий вдох носом, выдох через рот. Ничего не выходит: я чувствую приближение очередной панической атаки, которая вот-вот скует мое тело льдом. Заставляю себя сфокусироваться на реальности. Это просто дом. Ее в нем давно нет, но когда-то была. Я хочу увидеть, как она жила, получить еще одно воспоминание о ней, которое уже больше не тронет Капитолий. Кладу ладонь на ручку двери, и меня неожиданно отпускает. Грудь снова свободна, выдох получается естественным и не рваным. Джейми точно так же держалась за эту ручку, сто раз, каждый день. Это все равно что прикоснуться к ее ладони. Меня снова окутывает странная теплая тоска. Трачу битый час, чтобы вскрыть замок. Ладно бы он был навесной, — просто спилить и все — а тут врезной, какой-то хитрый. Было бы проще выбить окно и залезть через него, но я упрямо не хочу этого делать. Пусть все остается таким, каким было при ней. Приходится ковыряться отмычками и высверливать косяк. Наконец, дверь поддается и со скрипом открывается внутрь. Я переступаю порог. Запах в доме пыльный, но не гнилой. Деревянный. Так пахнут новые учебники или только что обработанные доски. Эти же нотки были в запахе Джейми, но совсем неуловимые — чужому не понять. Планировка точно такая же, как в моем доме или доме Чумы. Но что у него, что у меня обстановка кричала: они тут гости. Временно присматривают за котом, пока хозяева в отъезде. Дом Джейми очень похож на саму Джейми: спокойный, теплый, упрямо настоящий. Везде книги, деревянные фигурки, засохшие комнатные растения, которые давно никто не поливал. С удивлением замечаю подставку с гитарой: даже не знала, что Джейми умеет играть. Сама я всегда считала, что музыка — это для тех, кому больше нечем заняться. Невольно улыбаюсь, представляя наш диалог: — Не могла выбрать нормальное хобби? Шитье, например, или что-нибудь полезное. — С чего ты взяла, что гитара — бесполезно? Тебе же нравятся мои пальцы. Думаешь, с чего они вдруг такие ловкие? Улыбка выходит короткой, немного грустной, но не горькой. Никакого укола под ребра — просто что-то шевельнулось в груди и сразу стихло. Как ветер в печной трубе. Ее кожаная куртка висит на спинке стула, будто кто-то снял ее только вчера. Долго смотрю на нее, потом накидываю на плечи. Нюхаю рукав и чихаю от пыли, тут же забившейся в ноздри. Почему-то негромко смеюсь — наверное, потому что она бы точно надо мной посмеялась. В тумбочке в спальне мне попадается кое-что особо драгоценное. Это ее личный дневник. Он толстый, с обложкой из грубой кожи, немного драный. Сначала я не решаюсь его открыть — кажется, что вторгнусь во что-то очень личное, запретное. Но любопытство сильнее. Читаю: «Джевник Дж. Роу. Посторонним вход воспрещен». Решаю, что я не посторонняя, а значит, можно продолжить. Судя по датам на полях, Джейми вела записи с пятнадцати лет — начала еще до собственных Игр. Большая часть заметок — это простые планы на день. Вроде: «Купить нормальное МЫЛО!!! (подчеркнуто дважды). Хватит мыться хозяйственным». Или: «Среда, 18:30, завезут новинки в книжную лавку». Но кое-где есть ее личные переживания и мысли, или шутки, которые показались ей особенно удачными. Или детские воспоминания — хорошие, плохие, нелепые. Я пролистываю три страницы с рефлексией о событиях в доме мэра — почитаю их позже, когда буду в состоянии сделать это без паники. Зато с интересом останавливаюсь на записях про ее влюбленности. «Стефани (три сердечка рядом с этим именем). Сегодня пришла в школу в новом платье (еще четыре сердечка)». Через пару строк: «Мы поцеловались!!!!!!!! (восклицательные знаки до самого низа страницы)». Я знаю Стефани, даже видела ее сегодня на улице. Она выжила, все еще замужем, счастливая мамочка четырех ангелочков. Видимо, это она — та самая девчонка из Седьмого, с которой у Джейми был короткий роман. Как по мне, она полная стерва. Никогда мне не нравилась. Надо бы при случае вцепиться ей в волосы. Страница за страницей, и я вижу Джейми совсем другой, юной: нелепо романтичной, злой на учителей, насмерть обиженной на подругу, восторженной от книги, которую кто-то посоветовал. Иногда — храброй. Иногда — трусливой. Очень живой. Уже собираюсь закрыть дневник и дочитать его позже, когда вернусь в Тринадцатый. Но взгляд зацепляется за мое имя где-то внизу. Я удивленно замираю, руки моментально потеют. Что я сказала или сделала можно узнать только на следующей странице — эта заканчивается на самом интересном месте: «Джоанна Мейсон вче…» Читать или не читать? Велика вероятность, что сразу после прочтения мне захочется обсудить с Торном очередную психотравму. Но как удержаться, если это ее дневник, он уже у меня в руках, и я вижу в нем что-то, что связано со мной? Причем это какая-то заметка до моих Игр — ведь дневник лежит у Джейми дома, значит, в Капитолий она его с собой не брала. Выдыхаю, дрожащими пальцами перелистываю страницу. Дата на полях — примерно за полгода до моей Жатвы. Читаю: «Джоанна Мейсон вчера отказалась брать из моих рук бутерброд. Сказала что-то типа: „Ничего мне от тебя не надо“, только менее цензурно, конечно. И не только она — ее друзья тоже не стали брать, просто брезгливо отвернулись и сделали вид, что вообще меня не видят. Я тут как привидение». Сердце сжимается. Я хорошо помню этот эпизод. Это произошло на лесозаготовке, Джейми в очередной раз принесла рабочим обед и пыталась завести хоть с кем-нибудь светскую беседу. Я на нее огрызнулась, посчитав, что она подлизывается. Меня тогда взбесила даже не ее репутация братоубийцы, а именно это — как старательно она делает все, чтобы завести друзей и кому-то понравиться. Заставляю себя продолжить: «Иногда ужасно хочется хоть кому-то рассказать, как все было на самом деле. Только толку оправдываться: будь это интересно — спросили бы сами. Не знаю, зачем продолжаю навязываться. Кстати, Джоанна Мейсон. Такая злюка, но очень симпатичная. Мне нравится ее чувство юмора. Она на днях распекала своего бригадира. Испортила доску, чуть не поранилась. Он ей сказал, что у нее руки кривые, она — что хотя бы не из жопы, как у него». Я читаю, не моргая, будто если хоть на секунду отведу взгляд — строки исчезнут, и мне больше никогда не узнать, что Джейми тогда думала обо мне. Это все звучит так буднично и тепло, как будто у нас и правда было общее прошлое до Игр. Хотя на деле — всего пара месяцев косых взглядов и обменов колкостями. «Исполнится восемнадцать — приглашу на свидание, — выносит вердикт Джейми из дневника. — Даже просто чтобы ее позлить. Она все равно откажется, но хотя бы отошьет смешно». Я сижу, сжимая дневник так, будто он может загореться прямо у меня в руках. Будто это последняя ниточка к той версии Джейми, которую я и знала, и не знала. К той, которая собиралась пригласить меня на свидание, зная, что я ее пошлю к чертям. Почему она не сказала ничего тогда? Нет, я знаю, почему. Она права: я бы обложила ее трехэтажным матом при первой же попытке ко мне подойти. У меня и в мыслях не было, что она симпатичная, смешная, интересная или еще какая-то там. Я о ней вообще не думала, а если и думала, то как все. Про убийство Рэнса и ее победу в Играх. Я закрываю дневник бережно, осторожно. Там осталось несколько исписанных страниц, может, даже что-нибудь про меня. Но у меня еще будет время — много времени, чтобы изучить каждую строчку и каждую деталь ее почерка. Потом все-таки открываю его снова, на первой странице. Там, где посторонним воспрещается вход. Беру с тумбочки карандаш, придирчиво осматриваю — заточен или нет? И вокруг слов «Дж. Роу» ставлю сразу десять сердечек. Чтобы их было больше, чем рядом с именем Стефани. *** — Джоанна, признаюсь честно: я устал, — вздыхает солдат Торн, откидываясь на спинку стула. — Вы каждые две секунды нападаете на меня за любое предложение или вопрос. Хотите завершить сеанс? — Нет! — тут же огрызаюсь я. — Мы еще не выяснили, где мне теперь жить. В Седьмом не хочу, в Тринадцатом не хочу, в Капитолии не хочу… — Есть еще целых одиннадцать дистриктов. Вы можете выбрать любой. — Могу. Только кто меня там ждет? — Тогда точно оставайтесь в Тринадцатом. Здесь вас всегда жду я. Мы еще не обсудили арену, ваше детство, самооценку и то, почему вы считаете невозможной дружбу с Китнисс Эвердин. Кстати, последний и предпоследний пункты тесно связаны, если хотите знать мое мнение. Так что у нас много работы. — Хватит шутить о моих травмах! — Вы сами шутите о своих травмах. Такая терапия мне даже нравится, хотя Торну я ни за что в этом не признаюсь. Раньше он обращался со мной как с хрустальной: терпеливо молчал на мои выпады, позволял над собой издеваться, боялся задеть. Теперь мы на равных, и это приятно. Я могу сказать ему что угодно, а он честно ответит. — Ладно, проехали, — бурчу я. — Как мне понять, где я хочу жить? — Давайте попробуем представить, как вы хотите жить, а не где. От этого и оттолкнемся, — предлагает Торн. — Спокойно, — говорю я, не задумываясь. — Что это для вас значит? — Чтобы не было дежурств, приказов, чужих лиц с утра до вечера. Чтобы не просыпаться от звука шагов за дверью. Он кивает. — Тринадцатый отпадает, понял. Тут народ не умеет жить без приказов и дежурств. — Да, в точку. Ну давай, доктор, копай дальше. Но Торн молчит, ожидая продолжения от меня. Я вздыхаю: — Не хочу, чтобы на меня пялились, как здесь. Или шептались, как в Седьмом. В Капитолии вообще не вариант — если еще раз услышу слово «победительница», точно кому-нибудь двину. Мы ходим по кругу. Эти три варианта я отмела в самом начале сеанса и по тем же самым причинам. Новых доводов пока в голову не приходит. Но Торн не тыкает в это, не жалуется, что мы обсуждаем одно и то же. Каким-то образом ему удается сделать так, чтобы я не чувствовала, что меня слишком много и я его достала. — То есть, — медленно уточняет он, — вы хотите жить среди людей, которые не знают, кто вы такая? Я закатываю глаза. — Кто сказал, что я хочу жить среди людей? — Вы пока не озвучивали варианты «дикий лес» или «необитаемый остров». Просто предположил. На его губах играет легкая улыбка. Такая, которую вряд ли заметит человек, который не торчит ежедневно на его сеансах. Мне приходит в голову странная мысль. А что, если когда я мысленно упрекала его, что он не ржет над моими шутками, он на самом деле над ними ржал? Просто я еще не знала, как его читать и понимать. Мы опять молчим. Я скрещиваю руки на груди, будто защищаясь от сквозняка, хотя в комнате тепло. Торн возвращает меня в реальность: — Так что, вы хотели бы жить совсем без людей? Я неохотно признаю: — Наверное, нет. — А как тогда? Пожимаю плечами, пытаясь напустить на себя максимально беспечный вид. Будто мне плевать. — Говорю же, я не знаю. Просто… иногда неплохо, когда кто-то есть рядом. Не задает лишних вопросов. Не лезет с советами. Не делает вид, что знает, как мне лучше. Но с ним можно порубиться в карты, поболтать или попить чай. А можно не пить, если вдруг захотелось побыть одной. Скажете, таких не бывает? Торн еще раз улыбается. — Скажу, что такие все же есть. Просто вы обычно от них убегаете. — Может, и убегаю. Потому что все они рано или поздно всё равно уходят. Он опять загадочно молчит, и я знаю, что сейчас крутится у него на языке. Раздраженно выдыхаю: — Ладно, ладно, я и так знаю, что вы скажете: «все», «всегда» и «никогда» — это обычно преувеличение. Пусть так. Пусть бывают такие, кто не достает. Только я не уверена, что заслужила такое место. Или таких людей. — А это нужно заслужить? — спрашивает Торн. Как будто всерьез хочет понять, откуда вообще взялось такое правило. Я сжимаю пальцы в кулаки. Отвечаю не сразу: — Не знаю. Наверное, да. Ничего в жизни не дается просто так. Не бывает, чтобы ты приходила, а тебе были рады по умолчанию. Торн долго смотрит на меня с обычным нечитаемым выражением лица. Как будто пытается решить, можно ли озвучить то, что пришло ему в голову. Осторожно намекает: — Точно не бывает? У вас никогда не было такого чувства? Оно было — с Джейми. Недавно я изучила ее дневник до конца и обнаружила еще три заметки обо мне. Ни одной с сердечками вокруг моего имени, но все какие-то теплые. Хотя я не делала для нее ничего хорошего, и даже наоборот — цеплялась. И еще один раз, если ближе к настоящему. На свадьбе Финника и Энни. Когда мы с Китнисс курили в каморке и обсуждали заплатку на заднице Плутарха вместо того, как нас обеих вымотал этот вечер. Годится и воспоминание про узелок с травами, и еще несколько мелких деталей нашего недолгого общего быта. Китнисс ни разу не сказала мне, что я воняю, хотя воняла я будь здоров — еще не научилась мыться без ощущения, что меня заживо варят в кипятке. Не попрекнула тем, что я ворую ее морфлинг. Не вытягивала клещами, кто такая Джейми, что делали со мной в Капитолии или какой была моя жизнь до Игр. Я неохотно признаю: — Может, и было парочку раз. Торн не спрашивает, с кем именно. Только кивает, будто без слов это понял. — Давайте подытожим: в том месте, где вы хотите жить, есть кто-то, с кем легко общаться. Там нет дисциплины из-под палки. Нет лишних травматичных воспоминаний. И еще, из наших прошлых сессий припоминаю, что там можно запросто взять да и построить новый дом. Верно? — Идеальная картина, — бурчу я. — Осталось найти такую точку на карте. — Вот именно — просто найти на карте, — говорит Торн. — Потому что она уже есть. Дело за малым. Я ничего на это не отвечаю. Толку-то с ним спорить, если он тут же начнет заливать про «негативные установки» и «самосаботаж». Ну и, может, не совсем он не прав. Энни Креста вернулась в Четвертый и воспитывает сына. Бити мотается между Третьим, Тринадцатым и Восьмым. Да и вообще между всеми дистриктами, где нужен его талант технаря, чтобы восстановить что-то сложное. У Эвердин не было выбора, ее принудительно сослали в родной Двенадцатый, но, думаю, она бы в любом случае туда вернулась. Хочется верить, что она нашла свое место. Так что почему бы и мне не найти свое? Я пристально смотрю на худое, невозмутимое лицо солдата Торна. И наконец задаю вопрос, который давно крутится в голове: — Если я спрошу, как вас зовут, это перейдет ваши границы? Он удивленно моргает. — Не понял. Вы что, не знаете мое имя? — Не знаю. У вас на бейджике только «Солдат Торн», все вас так и называют. Ну, или «доктор Торн». А вы мне никогда не представлялись. Он пару секунд молчит, будто решает, стоит ли делиться. Потом отвечает: — Итан. — Серьезно? Итан? Скукота. — К сожалению, да. Не Джордж и даже не Себастьян. — Я как-то больше думала в сторону Алонсо или Сигизмунда. — Разочаровал, — сухо говорит он, но в уголках глаз собираются едва заметные веселые морщинки. Я развожу руками. — Ничего, придется это как-то пережить. Торн хмыкает под нос. Я отворачиваюсь, будто это был просто глупый вопрос ради подкола, и нам больше не о чем говорить. Но потом все-таки добавляю, так тихо, чтобы было слышно только если хорошенько напрячь слух: — Спасибо, Итан.