Терапия для победителя

Они сидят на траве, склонившись над книгой. Он водит кисточкой по бумаге, она лениво щурится, разглядывая его рисунки. Я подхожу сзади и долго на них смотрю. Жалко нарушать такую идиллию: два человека отдыхают возле своего дома, воркуют, и плевать им, кто еще здесь шастает. Так они заняты друг другом и тем, что создают. Жаль, да не слишком. Я осторожно подкрадываюсь ближе, убеждаюсь, что меня все еще никто не заметил, и громко ору: — БУ! Пит роняет банку с водой прямо на лист бумаги, и акварель растекается по ней пятнами. Китнисс орет: — Ах ты зараза! Сколько раз я тебя просила так не делать?! Я только заливаюсь злорадным хохотом. Получаю легкий пинок под жопу, уворачиваюсь и так же пинаю ее в ответ. Китнисс краснеет, из ушей чуть пар не валит, но глаза у нее не злые. — Ты вообще зачем приперлась? — бурчит она, поднимая испорченную бумагу. Там пейзаж — лес да озеро, напротив которого мы сейчас сидим. Если хотите знать мое мнение: не жалко. Пит его хорошо нарисовал, но без задумки, без искры. — Ваше счастье притягивает меня, как огонь мотылька, — нараспев произношу я. — Хотела немножко приобщиться. — Обязательно приобщаться со спины? — укоризненно говорит Пит. Но он тоже как будто дуется не всерьез. — В следующий раз можешь ведь и под горячую руку попасть. — Буду защищаться обаянием и моральным превосходством. Пит смеется. Китнисс фыркает: — Как, если у тебя ни того, ни другого? Это один из многих вечеров, который мы проводим именно так: я достаю эту парочку, они оба на меня ворчат, но на самом деле я знаю — они рады меня видеть. Иногда кто-нибудь приходит так же подоставать меня. Например, Китнисс постоянно критикует мою работу. Я выкупила у одной семьи из Двенадцатого их прежний дом — полуразрушенный, обгоревший. Восстанавливаю его, и получается неплохо: крыша почти что перестала течь. Сейчас колдую над верандой. И вот Эвердин приходит и начинает придираться: «У тебя балки несимметрично стоят. Зачем красишь в белый? На нем же вся грязь видна. Куда тебе одной такая огромная беседка?» Я закатываю глаза и раз за разом отстаиваю свое право жить в таком доме, какой нравится мне самой. Хеймитч съехал из Деревни Победителей и поселился в доме напротив моего. Его гуси постоянно портят мой газон и обсирают крыльцо. Я их шугаю, но только из окна. Стыдно признаться, но я боюсь этих проклятых птиц. Один особенно здоровый гусь однажды подстерег меня и так исщипал, что я потом три дня ходила с синяками. Хеймитч долго ржал над моими жалобами. Потом посоветовал: — В следующий раз клюй в ответ. Они уважают силу. — В следующий раз я его буду не клевать, а свежевать. Держи их в узде, а то утром кого-нибудь не досчитаешься. Сейчас у нас с его птицами негласное перемирие: я делаю вид, что их не замечаю, а они — что не строят мне засаду. В качестве компенсации Хеймитч время от времени приносит гусиные яйца. — Это почти Голодные игры, — бурчу я. — Ты отдаешь мне их детей в знак контроля и устрашения. — Не льсти себе. Боишься тут только ты, — лениво замечает он. *** Собственно, вот так я и живу: в доме, где есть белая веранда, кривая мебель, табличка «не наступать на грядки» и газон, на котором периодически пасутся гуси-террористы. Заобщалась еще с парочкой соседей: помогаю что-нибудь чинить, а они взамен угощают меня домашней выпечкой. Иногда я просыпаюсь от кошмаров, в которых все это горит и разлетается от взрывов бомб. Иногда приходится делать долгие перерывы на стройке, потому что у меня никак не прекращается тремор. Дождь все еще часто меня пугает и загоняет в помещение на несколько часов, а то и дней. А временами кажется, что все это такое нормальное, что наверняка фальшивое. Как будто я только играю в дом и дружных соседей. Кто-нибудь дернет щиток, освещение погаснет, и все зрители увидят, что это были всего лишь посредственные декорации. Но потом ловлю себя на мысли: и что с того, даже если играю? Я прислушиваюсь к ощущениям — сбежать мне не хочется, нигде не щемит, не давит. Я просто проживаю день, а за ним еще один похожий: спокойный, наполненный понятной работой, иногда даже веселый. Терапия продолжается. Солдат Торн, вернее, теперь уже просто Итан Торн, тоже переехал в Двенадцатый. Настоящую причину такого решения не знаю. Может, у него тоже есть какие-то личные демоны, от которых очень хотелось сбежать. Может, они связаны с той фотографией на его столе: где симпатичная женщина и малыш, которых я в реальности ни разу не видела, радостно улыбаются в камеру. Все равно он мне никогда не расскажет, а я не буду лезть. Когда узнаю о его переезде, ядовито интересуюсь: — Что, так по мне соскучились? — Просто подумал, что это идеальное место для терапевта. Столько людей, переживших травму… Я озолочусь. — Предложите услуги Эвердин. Она при деньгах, и ей точно не помешает пролечить башку. Ее терапевт Аврелий — бесполезное создание. Просто отзванивается ей раз в неделю ради галочки. Торн усмехается и благодарит за совет. Мы оба знаем, что шутки про чужую башку — моя форма заботы. Особенно если речь про Китнисс. Особенно если ей тяжело, а я не знаю, как помочь. *** Чья-то куртка, брошенная на лавочке у дома, все еще кажется чем-то недостижимым. По крайней мере, пока я не перестану везде с собой таскать куртку Джейми и сравнивать с ней всех, кто по глупости пытается со мной познакомиться. Однажды она снится мне в нормальном сне. Это не один из сотни кошмаров с ее участием, которые раз за разом повторялись по одному сценарию. Мы на газоне возле моего дома. Джейми потягивает лимонад, жмурится от яркого солнечного света и что-то напевает себе под нос. Я лежу у нее на коленях в полудреме. Она рассеянно гладит мои волосы. Почему-то мне и хорошо, и тревожно. Как будто нужно сделать какое-то неприятное дело, которое я давно откладывала. Я поднимаю взгляд и спрашиваю: — Когда ты перестанешь мне сниться? Она грустно улыбается. — Наверное, когда ты сама по-настоящему перестанешь этого хотеть. Я утыкаюсь носом ей в живот. Бормочу: — А если не перестану? Пальцы замирают в моих волосах, потом снова начинают двигаться — чуть медленнее, чуть осторожнее. Как будто Джейми ищет правильные слова или просто тянет время. — Тогда буду сниться дальше, — тихо говорит она. — Пока тебе это нужно. Я не двигаюсь, только слушаю ее мерное дыхание. — А тебе самой не надоело? — спрашиваю. — Что я тебя постоянно таскаю в свои сны? Она смеется. Нежно, как бывало раньше, когда мы валялись в ее кровати и потешались над книжкой про Арахну. — Это ужасно, но нет, не надоело. Строго говоря, потому что меня и не существует. Я просто кусочек тебя, который перенимает твои эмоции. Я ворчу: — Не умничай. Тебя что, Торн покусал? — Невозможно покусать галлюцинацию. Джейми понимает, что сказанула лишнего, и виновато затыкается. Я щурюсь на нее снизу вверх и никак не могу увидеть в ней просто глюк или образ из сна. Она точно такая же, как в жизни: теплая, расслабленная, красивая. — Все равно звучишь как ты, — удрученно заявляю я. — Потому что ты все еще помнишь, какой я была, — тихо отвечает Джейми. — Даже если уже не каждый день. Даже если мой голос иногда путается с другими мыслями. — Я боюсь тебя забыть, — признаюсь, едва слышно. — Как будто бы я так тебя предам. Она долго молчит, не переставая мягко перебирать мои волосы. Потом отвечает: — Жить дальше — это не предательство. Ну и не обязательно забывать меня совсем. Меня устроит что-нибудь простое. Сходи на свидание с Элис, умоляю. Она так на тебя смотрит, что мне хочется спуститься с небес и хорошенько ей врезать. Я фыркаю сквозь смех. — Ничего себе, гонишь меня на свидание с той, кто тебя саму бесит. — Ну так я и не святая. Немного ревную, — признается она. — Но правда, попробуй. Ты же не перестанешь меня любить, если вдруг снова кого-то полюбишь. Это не так работает. И вообще, напоминаю: я — твоя галлюцинация. Технически, это ты сама себя сейчас уговариваешь сходить на свидание с Элис. Возьми да сделай это, в худшем случае — не пойдешь на второе. Я качаю головой, но не спорю. Просто лежу так еще немного, впитывая ее голос, тепло ее рук, беззаботный шум нормальной жизни, которой у нас никогда не было за пределами этого сна. И вдруг понимаю: я не хочу просыпаться, но и не боюсь больше, что она исчезнет.