Rust & Gold

      Гравий под колёсами машины хрустел, как-будто сахар под каблуками. Золотистая крошка — чисто декоративная, дорогая прихоть матери — искрилась под светом уличных фонарей, и вечер казался искусственно безупречным, словно сцена, подготовленная к съёмке музыкального клипа. Автомобиль плавно притормозил у белоснежного крыльца.       Водитель медленно обошёл машину, распахнул дверцу, чуть наклонившись в почтительном жесте и холодный воздух улицы окружил Ориона, прежде чем он вышел. Он выбрался наружу, поправил лацкан светлого пальто и на мгновение задержался у машины, словно собираясь с мыслями. Большие окна особняка мягко светились изнутри тёплыми квадратами света в ночи и отражали привычную роскошь дома, где всё давно устоялось. Здесь ничто не менялось, кроме даты на календаре.       Дверь в особняк отворилась прежде, чем Орион успел дотянуться до ручки.        — Орион, милый, — мать скользнула к нему лёгким шагом и обняла, золотые браслеты на её запястье чуть звякнули. — Поздновато… Прослушивание заняло больше времени?       Она чмокнула его в щёку и тут же, машинально, пригладила воротник пальто, стирая одной ей видимую пыль.       — Немного, — мягко ответил он. — Задержались.       — Надеюсь, вы репетировали в нормальном помещении? Не в этих, как они… ангарах, где бродят все подряд? Там же бывают сироты… и прочие маргинальные личности.       Орион позволил себе короткую улыбку.       — Конечно, нет. Мы арендуем небольшую студию на юге. Один из ребят — Старскрим, ты, наверное, знаешь. Он модель, — Орион тут же машинально поправил одно из колец на пальце.       Он, как всегда, соврал матери, чтобы не слушать её очёредных нотаций. Её глаза на миг зажглись как у птицы, заметившей блестящий предмет.        — Ах, Старскрим! Конечно, я видела его на витринах Empyrean, он снимался в кампании зимней коллекции. Весьма выразительные скулы, — она кивнула, чуть успокаиваясь. — Ну, если среди них есть кто-то с настоящими перспективами…       Из глубины дома, за стеклянной перегородкой гостиной, показался отец. Высокий, седеющий, в деловом костюме цвета тёмной стали. Он держал телефон у уха, шагал медленно, но уверенно, и говорил тем же тоном, которым привык отдавать распоряжения.       — …перевести средства до пятницы, курс может прыгнуть. Нет, мы не будем торговаться, — бросил он и, не оборачиваясь, кивнул в сторону сына. — Орион.       — Отец, — вежливо ответил тот.       Дворецкий, появившийся бесшумно, шагнул вперёд, чтобы принять у Ориона пальто. Тонкие перчатки на руках, безупречный галстук-бабочка, лёгкий кивок — в этом движении было столько отточенной, привычной церемониальности, что Орион уже не придавал этому значения. Где-то в глубине коридора мелькнули две горничные с подносами, после которых остался шлейф из ароматов свежего воска и цветочной воды.       Орион с матерью прошли через холл. Мягкий свет потолочных бра, антикварные столики с фарфоровыми вазами, лепнина, ароматы свежих цветов и воска для дерева — всё было безукоризненно. Даже тишина здесь была выверена, приглушённая коврами и тяжёлыми шторами, словно звук был здесь избыточен и неуместен. Ещё одна горничная мельком прошла с серебряным подносом, не поднимая глаз, а затем исчезла в боковом коридоре, как будто растворилась в пространстве дома.       — Мы с отцом беспокоимся о тебе, — продолжила мать, ведя его к лестнице, придерживая его локоть так, будто он всё ещё был мальчиком. — Ты ведь знаешь, как важно поддерживать образ. Семья Пакс это не просто имя. Ты талантлив, никто не спорит, но музыка — это ведь просто хобби, правда?       Он кивнул, глядя в глаза, серые, как туман.       — Просто хобби.

***

      Металлическая дверь скрипнула, будто протестуя самому факту возвращения хозяина. Щёлкнул выключатель, и под потолком мигнула одинокая лампа, словно колеблясь, стоит ли ей освещать этот уголок города. Квартира-студия выглядела как те, что обычно находятся в зданиях на снос, но она упрямо держалась. На ржавых трубах, на растрескавшихся стенах, на вбитых кое-как гвоздях. Держалась так же, как и её хозяин, — сквозь годы и привычку к боли.       Бетонные стены иссечены временем: пятна влаги сползали тенями вниз; краска облупилась, свисала лохмотьями; вечный запах ржавчины давно засел глубоко в легких. Пол отдавал сыростью, сквозняк скользил по полу, играл пылью, тянул запах дешёвого табака, которым была пропитана каждая ткань в этом помещении.       Мегатрон захлопнул за собой дверь, провернув замок с громким щелчком, отрезая мир снаружи. Прошёл мимо стеллажа, заваленного коробками, мотками проводов, неработающими батарейками — кладбищем ненужных вещей, которые он хранил так, словно каждая ещё могла пригодиться. На верхней полке лежал кусок старой грифельной доски, на которой криво мелом были выведены аккорды, больше похожие на шифр.       На кухонной столешнице валялась пропитанная кровью повязка. Она уже успела потемнеть, но красный отпечаток был ещё свежим. Он молча стянул бинт с руки, бросил его в ведро, поморщился, открывая аптечку. Металлический короб, некогда белый, а теперь облупившийся и во вмятинах, пусто звякнул в ответ. Ни пластыря, ни антисептика, ни-че-го. Только ржавый запах металла.       — Ну, конечно, — тихо пробормотал он, голос сорвался почти на смешок.       Вода из канистры плеснулась в облезлый чайник, и тот с гулом встал на потрёпанную плиту. Искра от зажигалки едва ухватилась за газ и зашипела, как змея, расползаясь синеватым светом. Мегатрон достал из ящика упаковку лапши быстрого приготовления. Пластиковый пакет зашуршал в его руках, это движение уже было почти ритуалом, Он повторял его добрую половину своей жизни. Сухие комки посыпались из пакета в тарелку. Он поставил её рядом, сел на шаткий табурет, сцепил пальцы в замок и уставился на стол.       Тишина опустилась тяжёлой простынёй. Это была не та тишина, что возникает в ангаре перед репетицией, где воздух потом дрожит от нетерпеливой вибрации музыки. Нет. Это была тишина после драки, после этих криков, после улицы — липкая, вязкая, в которой застывала вся усталость.       На стене висела гитара. Его первая. Поцарапанная, облупленная, с трещинами на деке. Каждая царапина на ней была памятью: драка, падение, ночной побег, чужая рука, сорвавшая струну. Рядом — одна поновее и пустое место для третьей. Она сейчас в ангаре. Их ему подарил Саундвейв.       Саундвейв, Старскрим, Шоквейв… Они когда-то были «той самой четвёркой» из приюта, никому не нужные, зато неразлучные. Они делили хлеб и одеяла, сочиняли первые песни.       Они клялись, что вырвутся. Что будут чем-то большим, чем просто досье в архиве. И почти у каждого получилось. Старскрим теперь сиял на обложках, его лицо украшало билборды. Саундвейв стал саунд-продюссером и его звучание стали называть «фирменным». Шоквейв живёт на гранты и деньги спонсоров, проводя разные исследования и опыты, имея статус... У каждого есть место в мире. У каждого, кроме него. Он так и остался уличным бойцом, который устраивал шоу за деньги для зевак. Ведь он сильный и любит драться. Так про него говорят...       Он снял одну из гитар со стены и вернулся к табурету. Дерево под пальцами откликнулось знакомым теплом, струны зазвучали глухо, хрипло. Медленно, неторопливо он начал настраивать её. Иногда ему казалось, что вместо сердца у него встроен тюнер — точный, но абсолютно лишённый эмоций. И всё же каждый раз, касаясь струн, он вспоминал о надежде, ещё не покинувшей его окончательно.       Мегатрон провёл аккорд. Звук заполнил комнату, раздвигая стены, пустота становилась его единственным молчаливым слушателем. В эти минуты он существовал только здесь. Всё остальное — уличные драки, шрамы, лапша в пластиковых пакетах — было лишь ожиданием следующей боли.       Грохот за стеной — кто-то уронил ящик в переулке. Он не дёрнулся. Этот район давно приучил его: такие звуки не значили ничего.       Он снова провёл аккорд. Потом ещё. Музыка вытекала из пальцев неторопливо, как кровь, к которой он привык.       И вдруг перед глазами возникли не облезлые стены квартиры, а запах дешёвого стиранного белья, гул ламп в приютской спальне, холод из щели в оконной раме. Пол был застелен старыми одеялами, и они валялись на них вчетвером, сбившись в кучу, как щенки. Старскрим размахивал руками, что-то горячо доказывая, будто перед ним был целый зал. Саундвейв, как всегда, молчал, но стучал ритм по железной спинке кровати. Шоквейв лежал на спине, с книгой под головой вместо подушки, и сухо поправлял: «Без аппаратуры вы не вытащите ни одного концерта». А он, Мегатрон, держал в руках свою первую, почти игрушечную, гитару. Струны впивались в пальцы, оставляли боль, но в тот момент он клялся: он вытащит их отсюда. У них будет сцена. У них будет имя. У них будет будущее.       Они смеялись. Громко, отчаянно. Воспитатель постучал по батарее, требуя тишины, но они не замолкли. В ту ночь им казалось, что мир действительно будет принадлежать им.       Звук оборвался, и Мегатрон вернулся в свою комнату, где всегда пахло ржавчиной и табаком. Он вздохнул, откинулся назад. Гитара лежала на коленях, как спящий зверь. «Что ты забыл среди нас, золотой мальчик? Зачем я позвал тебя? Что в тебе такого?»       Чайник вскипел, но Мегатрон остался недвижим. Не сейчас. Ещё не время. Тишина снова вернулась, но звучала уже иначе.

***

      На ночь город затихал, будто огромный механизм, из которого осторожно вынули батарейку. Улицы становились тёмными, будто их свет смыло тонкими струйками дождя, и только редкие машины оставляли после себя полосы красных огней. Шторы в комнате Ориона были задвинуты неплотно, и мягкий свет фонаря скользил внутрь, пробираясь по полированным поверхностям, как воришка, который сам не решается задержаться в этом пространстве слишком надолго.       Его комната напоминала, скорее, гостиничный люкс, стерильный и идеальный до болезненной аккуратности. Каждый предмет здесь был поставлен на своё место ещё до его рождения, и Орион чувствовал себя не хозяином, а лишь временным постояльцем. Дубовые полки тянулись стеной, а в них книги разложены строго по алфавиту. Подушки на кровати лежали идеально ровно, каждая со своей геометрией, выверенной матерью. Проигрыватель на тумбе бликовал стеклом, как новый — без единого отпечатка, потому что сюда приходила горничная, чтобы стереть все следы жизни ещё до того, как они успели появиться. Даже запах был словно дозирован кем-то извне: тонкий аромат свежесрезанных белых роз, капля дорогих духов и намёк на мускус, сохранившийся от костюма, который он снял всего час назад. Всё идеально. Всё так, как должно быть. Всё создано для него. И ни одна из этих вещей не ощущалась его.       Орион включил приглушённый свет — люстра засияла ровно в той степени, в какой принято сиять в доме сенатора, — и бросил взгляд на зеркало. Отражение встретило его взгляд с безмолвным спокойствием, настолько правильным, что это спокойствие стало невыносимым. Черты лица — ровные, гладкие, ухоженные. Но под ними зияла пустота. Он расстегнул верхнюю пуговицу рубашки, но сделал это рассеянно, так, словно находился в чужом костюме, надетом ради приличия.       Телефон на столе мигнул экраном, напомнив, что он тоже часть этой витрины. Орион сел ровно — так, как его учили сидеть ещё в детстве за семейным столом, чтобы спина была прямой, руки симметричными, движения — выверенными. Разблокировал экран:       Шоквейв: Подтвердите график репетиций. Саундвейв не отвечает. Вероятно, работает над сведением.       Старскрим: [селфи из гримёрки] Опаздываю, как всегда. Можете скучать по мне, только не слишком явно.       Орион улыбнулся — впервые за весь вечер. Это была не та улыбка, что полагалась по этикету на официальных встречах его отца: уголки губ чуть выше, взгляд мягкий, без излишних эмоций. Нет, это была улыбка настоящая, живущая сама по себе, лёгкая и даже немного неловкая. Она возникла, как редкий солнечный луч, забредший в этот дом через случайную щель в облаках.       Он увеличил фото. Старскрим, словно сошедший с глянцевого постера: глаза акуратно подведены, губы тронуты ухмылкой, меха ложатся на плечи. В отражении за его спиной угадывалась фигура Саундвейва, тень с наушниками на шее, будто он невидимый дирижёр их хаотичной симфонии.       Орион пролистнул дальше. На экране появился тот снимок, сделанный после прослушивания, когда они все стояли на улице, под моросящим дождём. У каждого в руках — инструмент в промокшем чехле. Саундвейв что-то показывает на телефоне Старскриму, тот жалуется на холод, но всё равно улыбается, а Шоквейв , как обычно, невозмутим.       И Мегатрон. Он стоит чуть поодаль, словно всегда отделённый невидимой чертой, но его взгляд направлен прямо в камеру. И этот взгляд не отпускает. В нём было что-то, что нельзя было выразить словами: уязвимость, которая пряталась за складкой между бровей; тихая радость, которую он не позволил себе выдать полностью; и какая-то еле уловимая честность.       Орион увеличил фото, задержал палец на чужом лице. Хотел коснуться. Он сам не заметил, как пальцы гладят холодное стекло, как если бы можно было дотянуться и провести рукой по чужой щеке, разгладить морщину на лбу, снять усталость. После он отложил телефон, но вместо облегчения ощутил, как в груди что-то зазвенело, словно тонкая струна. И тогда пришло воспоминание — не про музыку, не про друзей, а про детство.       Его мать. Сладкий голос, переполненный тревогой, словно каждая минута её жизни проходила в борьбе с воображаемыми угрозами.       — Дорогой, ты опять забыл галстук. В таком виде нельзя. Ты должен выглядеть достойно.       Её руки, пахнущие французскими духами и дорогим кремом, всегда тянулись поправить его: волосы, воротник, осанку. Она жила его жизнью больше, чем он сам.       Отец — холодный, как мраморные колонны в их доме. Сенатор, человек с голосом, который в семье звучал лишь отрывками: «документы», «встреча перенесена», «Орион, у тебя хорошие перспективы». Ничего личного, только статус. Он всегда был рядом, и в то же время его никогда не было.       У Ориона было всё. Самые новые модели смартфонов, дизайнерская одежда, водители, которые отвозили его в школу и обратно. Но в этом «всём» не было ни одного настоящего человека.       Он встал и подошёл к углу комнаты, где в чехле покоилась его гитара. Эксклюзивная Eaetherion V-1952, созданная на заказ в ультрамариновом цвете, который всегда казался ему оттенком мечты. Орион бережно открыл чехол, провёл пальцем по струнам. Они откликнулись глухо, как если бы в этой комнате нельзя было сыграть ничего по-настоящему живого.       — Просто хобби, — прошептал он и сразу же замолчал, будто сам себя поймал на лжи.       Парень опустился на пол, прислонился спиной к стене, закрыл глаза. Музыка зазвучала внутри него сама, без усилий. Та самая мелодия. Баллада, которую он впервые попробовал сыграть ещё в колледже, тихо, в пустой комнате, когда был уверен, что никто не услышит.       Включилась запись. Звуки разлились внутри — чистые, ясные, как свет сквозь витражное стекло. Слишком правильные, слишком совершенные. Он не знал, что в ту же минуту кто-то другой играет её по-иному — на старой гитаре, с потрескавшимся лаком, в ржавчине и тишине. И подпевает сорванным голосом, который звучал, как открытая рана.

***

      Дверь ангара поддалась неохотно, будто сопротивлялась самому факту его возвращения. Скрежет железа прокатился по пустырю, и где-то в глубине механизма жалобно звякнул замок. Мегатрон толкнул створку плечом — та нехотя распахнулась, впуская внутрь холодный воздух. В первый миг темнота поглотила всё: стены исчезли, потолок растворился, даже его собственная фигура будто перестала существовать. Оставалось только одно — запах. Металл, сырость, пыль. Смесь, давно знакомая, которую можно даже назвать родной.       Нащупав пальцами стену, он нашёл выключатель, Грубый, покрытый слоем облупившейся краски. Щёлчок прозвучал слишком громко, и сразу же над головой вздрогнуло тусклое пятно света. Старый прожектор, единственный, что ещё держался, ожил с натугой: сперва моргнул, выдохнул сизым электрическим вздохом и, наконец, разрезал тьму резким конусом жёлтого света. Луч упал в центр ангара, оставив углы утонуть в густом полумраке. Всё это выглядело как сцена, где ещё не вынесли декорации, не расставили свет. Пролог без зрителей.       Мегатрон шагнул внутрь. Каждый шаг отдавался глухим ударом о бетонный пол. Звук, отражённый трубами под потолком, множился, будто он входил не один, а с целым отрядом. Над головой гудели трубы, где-то капала вода, в углу подрагивал кабель, задеваемый сквозняком. Вдоль стен громоздились ящики с усилителями, провалившиеся кресла, стойки для микрофонов, спутанные в комки провода. Этот хаос не имел правил, но имел порядок — их собственный, понятный только ему и тем, кто разделял это пространство. Оно было обжито. Оно пахло домом, как бы странно это ни звучало.       Он сел на край старого большого усилителя, скрипнувшего под его весом. Широко расставил ноги и оперся на них локтями, позволив телу сдаться — хотя бы здесь. Напряжение медленно вытекало из плеч и казалось, что невидимые руки, давившие на него весь день, наконец, отпустили. Пальцы, ещё не зажившие после очередной драки, безвольно свисали вниз, и их боль глухо стучала, повторяя собственный ритм. Он слушал этот пульс и тяжело дышал. Но здесь эта тяжесть не была угрозой. Это была другая тишина. Не чужая — своя. Тишина перед встречей с самим собой.       У стены ждал кофр. Его чёрная гитара — строгая, лакированная, с графитовым отливом и серебряными вставками на грифе. Он медленно раскрыл кофр, взял гитару в руки — вес знакомый, привычный. Эта гитара была первой из двух, подаренным Саундвейвом. Просто однажды оказалась рядом, как знак молчаливой верности. Она стала его любимой.       Пальцы коснулись струн — те отозвались, будто пробуждаясь. Настраивать было почти не нужно, Мегатрон бывал тут почти каждый день. Он настолько часто был наедине с гитарой, что весь мир в один момент превратился в разные мелодии. Каждая эмоция, каждая трещина в душе давно перекодировалась в частоты. Он слышал в себе гнев как басовую линию, одиночество как долгий аккорд, боль как резкий перебор. Всё преобразовывалось в звук.       Он вспомнил ту давнюю ночь, когда впервые услышал чужую мелодию. Кто-то, в открытом окне, в глубине спящего города, играл балладу — неумело, сбиваясь, но искренне. И он тогда остановился под этим окном. Стоял, слушал, затаив дыхание. И вдруг понял: можно кричать без крика. Можно выжить без удара. Можно существовать иначе. Можно звучать.       Незаметно пальцы сами нашли знакомый перебор. Их мелодию. Простую, почти детскую, но в ней звучало всё, чего он не мог произнести. Каждая нота была как признание в слабости. Каждый перебор — как просьба о понимании. Он наклонился ближе к гитаре, прижимаясь к ней, как будто прятался в её корпусе от всего остального мира. В этой музыке он был не бойцом, а просто человеком, которому позволено чувствовать.       Он не хотел идти на бой. Ни завтра, ни послезавтра, никогда. Он хотел остаться здесь. Играть, пока не закончится ночь. Пока не иссякнут силы. Пока боль, наконец, полностью не превратится в звук.

***

      Дверь в ангар издала новый жалобный стон. Полоска света с улицы упала на бетонный пол, пересекла его, коснулась ног и дрогнула, распадаясь в темноте, а потом и вовсе исчезла, когда Орион мягко прикрыл за собой дверь. В полумраке он выглядел чужеродно — слишком яркий для этой коробки из серого бетона, кабелей и пыли. Пальто было расстёгнуто, в руке он держал термос, за спиной гитарный чехол, волосы чуть растрепались от ветра. Но в том, как он стоял — чуть неуверенно, с осторожным вниманием, — было что-то более личное, чем просто «пришёл на репетицию». Он словно ступал за порог в чужую, охраняемую тишину, боясь нарушить её своим присутствием.       — Привет, — сказал он, и голос у него оказался тёплым, обволакивающим, как ламповый реверб. В нём не было напряжения, лишь слышался тихий отголосок смущения.       Мегатрон поднял взгляд. Он продолжал сидеть на краю усилителя, гитара покоилась на коленях. Чёрная футболка, тёмные брюки, ладони с разбитыми костяшками, на запястьях свежие ссадины, — всё это выглядело как грубая защита, как панцирь, и в то же время слишком явственно выдавало усталость. Он не ожидал никого раньше остальных, а уж тем более его. В глазах мелькнуло лёгкое раздражение, быстро скрытое за привычной хмурой маской.       — Ты рано, — слова сами вырвались, не дожидаясь решения.       — Я… хотел прийти пораньше, — Орион сделал шаг, поставил термос на край усилителя, а чехол рядом. Он двигался медленно, более резкие движения нарушат хрупкость момента. — Думал, что мне стоит привыкнуть к месту.       Кивок Мегатрона был коротким, как у человека, который пытается, скорее, закрыть разговор, чем продолжить его. И всё же в этой скупой реакции чувствовалось больше, чем он хотел выдать: короткая пауза, слишком напряжённые плечи, взгляд, что на секунду задержался на фигуре Ориона. Повисло молчание.       Орион скользнул взглядом по ангару, по серым стенам, разбросанным кабелям и сдвинутым стульям, а потом — к его рукам. Грубым, в ссадинах, напряжённым, так не похожим на руки музыканта. Он присел рядом, на второй усилитель, и мягко, словно боясь задеть, спросил:       — Что с твоими руками?..       Мегатрон чуть дёрнул плечом. Этот жест был нарочито резким, как будто он пытался одним движением сбросить с себя и вопрос, и саму необходимость объясняться. Лицо оставалось каменным, но в том, как он отвёл взгляд, в том, как слишком быстро выдохнул, слышалось скрытое раздражение.       — Уличные бои, — бросил он коротко. — За деньги. Нужно платить за аренду, еду, струны менять. Ну и остальное.       — Мне жаль, что тебе приходится так жить, — сказал Орион тихо, без осуждения.       Его слова легли мягко, но в этом мягком было что-то, от чего трудно отмахнуться. Мегатрон сжал губы в тонкую линию. Жалости он не выносил, но сейчас это ощущалось как-то по-другому. Как спокойное присутствие, от которого хотелось отвернуться, но взгляд сам возвращался.       Орион открыл сумку и достал аптечку. Его движения были неспешными, уверенными, как будто он знал, что делает, и в то же время они несли в себе огромную деликатность.       — У меня есть несколько пластырей, бинты... Если хочешь, я помогу.       Глаза Мегатрона метнулись от Ориона, куда-то в темноту, и обратно, к нему — быстрые, острые, как у зверя, ощутившего ловушку. Он смотрел прямо, не моргая, долго и тяжело, словно пытался пробить взглядом скрытый подвох. Но не находил ничего — ни торга, ни требования, ни привычной «цены». И от этого становилось только напряжённее.       — Это не нужно, — выдавил он из себя в замешательстве. — Само пройдёт. Я справлюсь.       — Я знаю, — ответил Орион. Его улыбка была лёгкой, но не равнодушной, и голос прозвучал тише, мягче. — Но ведь иногда можно… и не справляться.       Орион осторожно взял чужую руку. Держал мягко, как будто это был не кулак бойца, а что-то нежное и хрупкое, что нужно согреть. Разматывая бинт, он действовал медленно и уверенно, запах антисептика наполнил воздух. Мегатрон хотел одёрнуть руку, мышцы напряглись, но он заставил себя не двигаться. Его губы чуть дрогнули, уголки приподнялись в сдержанной, почти насмешливой гримасе.       — Я осторожно, — тихо сказал Орион. — Скажи, если будет больно.       — Я не боюсь боли, — ответил Мегатрон слишком резко, чтобы это звучало естественно. Его голос дрогнул, выдавая напряжение.       Орион промыл рану, намазал мазью, перевязывал аккуратно, чтобы не доставить дискомфорт. В каждом движении тёплых пальцев чувствовалась забота, не требующая никакой платы. Мегатрон смотрел в пол, плечи оставались напряжёнными, губы сжаты. Впервые за долгое время он не знал, куда себя деть, как сидеть, как держать голову. Впервые ему было трудно притворяться, что он ничего не чувствует.       — Так нормально? — мягко спросил Орион, взглянув снизу вверх.       Кивок Мегатрона был резким, но дыхание всё же сбилось, и он замер, не решаясь выдать лишнего.       — Не больно? — продолжил Орион.       — Нет, — выдохнул Мегатрон. Его голос звучал глухо. — Не больно. Странно, — он задержался на этих словах, потом, будто проглотив что-то горькое, добавил: — Обычно, если кто-то помогает… ему нужно что-то от меня. Что ты хочешь?       Орион опустил глаза, его пальцы замерли на бинте, он задержал дыхание. В этот момент желание коснуться его лица стало почти мучительным, но он не сделал этого. Только тихо сказал:       — Я хочу, чтобы твои руки зажили.       Мегатрон резко вдохнул, отвернулся и не знал, что сказать. Он был готов к чему угодно, но не к этому. Он впервые проиграл бой, который даже не был начат. Он проиграл тонким, шелковистым пальцам, мягко и бережно касавшимся его рук. Проиграл голубым глазам, которые были как тёплый океан, в котором хотелось раствориться.       Они сидели рядом. Свет прожектора дрожал. И между ними лишь один не сказанный аккорд — музыка, звучавшая не в нотах, а тишине между ними.