Страх

      Семён сидел на краю кресла, пальцы нервно барабанили по подлокотнику, а взгляд метался по комнате, словно пытаясь найти в ней хоть каплю покоя, которого он так жаждал сейчас. Сердце бешено колотилось, и в голове роились мысли: "А вдруг я помешаю? Что, если им сейчас не до меня? Но я не могу молчать, мне слишком больно... Я хочу к Лёше... Где сейчас Влад? Васенька, миленькая, как она там? А Володенька? Оленька, солнышко ясное наше..."       Желание позвонить боролось с страхом помешать, прервать важные дела, и каждая минута промедления только усиливала тревогу. Он глубоко вздохнул, пытаясь собрать волю в кулак, но внутри всё ещё пульсировала неуверенность и боязнь, словно тёмная туча, нависшая над его душой. Нет. Что, если он помешает? Вдруг Лёша или Свят заняты? А если Василиса ставит очередной опыт? Если Володя на службе? Вдруг Оля на какой-нибудь важной встрече?       Двинайский наконец встал, словно вырвавшись из цепких объятий собственной тревоги, и направился на кухню. Его шаги были тяжёлыми и неровными, словно каждая мысль тянула его вниз. Хотя, что словно, так и было...       За окном тускло светили уличные фонари, а холодный ветер гнал по пустынным улицам опавшие листья — город казался таким же взволнованным и беспокойным, как и он сам. Взгляд Семёна невольно возвращался к окну, где в туманной дальности мерцали огни — каждый из них казался ему живым, дышащим, переживающим вместе с ним. Не любил он осень.       Поставив чайник и начав готовить кофе, Полоцк пытался ухватиться за это простое действие, как за спасательный круг, но сердце всё равно колотилось в груди, не давая ни минуты передышки. Слёзы подступали к глазам, и он с трудом сдерживал их, боясь, что они выльются потоком, который невозможно остановить. Не может он плакать, хоть душу терзали внеземная боль и страх, неконтролируемый, поглощающий его с головой.       Когда он наливает кипяток в кружку, внезапная острая боль от ожога пронзает пальцы, но Семён едва замечает её — внутри него бушует шторм эмоций, и физическая боль кажется лишь еле заметным эхом. Еле заметным эхом на фоне тревоги, доводящей до безумия.       На обратном пути в комнату кружка выскользнула из дрожащих из рук и разбилась о пол с глухим треском, но звуку разбитого фарфора нет места в его сознании, как и обожжённым ступням. Его мысли были поглощены безграничным страхом за родных сердцу белорусов, за тех, кто там живёт, за судьбы близких и друзей, за тревогу о Лёшеньше, его любимом Лёшеньке... Брест, Гомель, Гродно, Орша, Витебск... Мысли мелькали в его голове с огромной скоростью. Семён не мог остановить их поток.       Внутри Двинайского разгоралось пламя отчаяния и безысходности, которое не даёт ему ни покоя, ни сна. Сколько Семён не видел снов? Наверное, дней пять. Он чувствует себя беспомощным и одиноким, словно весь мир сжался до размеров этой комнаты, а любовь и тревога переплелись в неразрывный узел, сжимая его сердце всё сильнее. Слишком, слишком больно...       Слёзы наконец прорвались, горячие и солёные, скатываясь по бледным щекам, отражая всю глубину боли и волнения, которые он не мог больше держать внутри. С губ сорвался крик. Протяжный, громкий. Полоцк рухнул на колени, горло саднило до сильного кашля...

***

      Семён убеждал себя раз за разом: всё будет хорошо. Он обязательно поборет этот страх и позвонит, наконец успокоит свою истерзанную тревогами и сомнениями душу, но раз за разом он не звонит, пытается отвлечься, забыться, но всё бесполезно. И что же он так сильно переживает?..