Серия «Белорусская правда»

Никита сидел на краю кровати, сжимая кулаки. Голос Коли эхом отдавался в его голове: "Ты просто слишком остро реагируешь. Я же просто шучу!" Но это не была шутка. Слова Коли ранили, как осколки стекла, и Гомель чувствовал, как в груди нарастает гнетущая тоска. Он знал, что Минск снова играет с ним, заставляя сомневаться в своей адекватности. Но он не мог ничего с этим поделать. Страх сковал его, парализовал волю. Он боялся разозлить Колю, боялся последствий его злости...

Сборник мини-работ по Владилёвам

Будильник взрывается в 5:30 утра, вонзаясь лезвием в воспалённое сознание. Не просто звук, а визг пытки, вырывающий из зыбкого забытья. Волна боли окатывает тело, словно ледяная вода, заставляя судорожно выдохнуть. Всхлип вырывается непроизвольно, утопая в спертом воздухе комнаты. Холодный пот выступает на лбу, склеивая волосы в липкую, отвратительную массу. Дыхание прерывистое, поверхностное, словно он задыхается. Больно, больно, больно...

Семён сидел на краю кресла, пальцы нервно барабанили по подлокотнику, а взгляд метался по комнате, словно пытаясь найти там хоть каплю покоя. Сердце бешено колотилось, и в голове роились мысли: «А вдруг я помешаю? Что если им сейчас не до меня? Но я не могу молчать…» Желание позвонить боролось с страхом быть обузой, и каждая минута промедления только усиливала тревогу.

Володя не слышал. Не слышал легкого стука Олиной скалки о доску, не улавливал аромата корицы и яблок, что обычно так согревал его. Не чувствовал тепла уютной кухни, не воспринимал привычного запаха Олиных красок, витающего в воздухе. Его тёмно-зелёные глаза были широко открыты, но не видели перед собой веснушчатого лица, соломенных волос или её энергичных движений. Оля была здесь, рядом, её присутствие ощущалось как слабое эхо, но она находилась где-то за прозрачной, дрожащей завесой...

Минск задерживался. Как всегда. Володя не знал, куда себя деть. Совершенно неожиданно появилась столица, хлопнув дверью. Хлопок Брест услышал как взрыв, и оцепенел...

Гомель вздрогнул, когда пальцы Минска коснулись его. Прикосновение было лёгким, но ощущалось как удар. Его голубые глаза попытались сфокусироваться на лице Немигова, но это давалось с трудом. — Микола… — прохрипел он, голос был едва слышным, хриплым от боли и сухости в горле. — Мне… мне плохо…

Рома вдруг замурлыкал. Глаза не открывал, но уголки губ дрогнули в улыбке — то ли от сна, то ли потому что уловил её слова сквозь дремоту. — …Зиночка… — пробормотал он, и имя растворилось в воздухе, сладкое, как карамель на языке.