Porque la vida sin ti no puede ser perfecta

      Авро,       Я такой идиот. Прости. Мне больше некому сказать. Фер — мой друг, но он антимадридист ещё хуже меня, и у него проблемы с Бертой и с головой. Ламин славный, но он ещё ребёнок, для которого потолок гениальности — советы типа: «Ёбни белый цвет волос, бро, в жизни надо что-то менять». Я пообещал ему, что перекрашусь, если мы возьмём Лигу чемпионов в этом сезоне. Роберт мне как отец, но у поляков, вроде как, не одобряют ту херню, что происходит сейчас со мной. Педри, мама… Нет, тоже не могу.       Помнишь, как лет в десять я разнылся, чтобы вы с родителями приехали забрать меня из академии на Рождество? Я не говорил тебе, в чём дело, но ты наверняка догадалась. Мы тогда подружились с одним мальчишкой, я бегал за ним хвостом на каждой тренировке, садился рядом в столовой, то и дело норовил запрыгнуть ему на спину после того, как забивал. И когда всё про себя понял… Испугался. Сильно. Но мысли о том, чтобы вернуться домой насовсем, даже не промелькнуло. Футбол был важнее. Да и тот парень потом уехал — говорят, не выдержал, многие не выдерживали. Через пару месяцев я о нём и думать забыл. Память в детстве такая короткая.       Оказалось, это жизнь так готовила меня к глобальному пиздецу, который грянул потом. После тех слухов про меня и принцессу Леонор я как-то ляпнул, что она симпатичная, и ребята начали называть меня будущим королём Испании. Мы тогда смеялись до упаду, а я сказал, что уже женат на футболе и не променяю нашу эмблему даже на корону. Конечно, я пробовал завести отношения — ты знаешь про Ану, вы с ней были подругами. Даже если именно с ней я чувствовал себя не в своей тарелке, мне нравились девушки. Разные девушки. Но он, Авро… Если бы ты только знала.       Нет, он мне совсем не нравится, клянусь. Он бесит меня до зубовного скрежета, до пелены перед глазами. Провоцирует своей игрой — слишком грамотной, слишком техничной. Такой, что хочется сделать ему подсечку, чтобы хоть раз облажался на глазах у своих мадридских дружков. Подмывает обхватить его обеими руками, завалить на газон, любыми способами перекрыть доступ к мячу (а заодно и к кислороду), даже если это против всех правил. У меня в такие моменты просто крышу сносит, и вдруг становится наплевать на жёлтые карточки. Одной больше, одной меньше — какая разница? У тебя когда-нибудь возникало желание убить твоего Хави, натурально задушить его? Если да, то ты наверняка поймёшь, о чём я. Ты точно поймёшь.       А это дурацкое прозвище? Меня никто так не называл, даже в академии, хотя я и тогда был не особо велик ростом. Для друзей и на поле я — Гави, с самого детства, сколько себя помню. Но из-за него ехидное, притворно-нежное «малыш» прицепилось ко мне и теперь не даёт покоя, как зуд под кожей. Вслед за ним обращение подхватил грёбаный Винисиус, а потом и все остальные мадридцы. И знаешь, что хуже всего? Когда он называет меня так, я ничего не могу сделать: ни ответить чем-нибудь покрепче, ни втащить как следует, хотя язык и кулаки чешутся невыносимо. Потому что он наклоняется, кладёт огромную ладонь мне на затылок — и меня буквально парализует. Ноги становятся ватными, по шее сзади ползут мурашки — от отвращения, конечно, от чего же ещё.       Меня ужасно коробит его британский акцент, его манера говорить, лениво растягивая слова. Он живёт в нашей стране уже два года, но произношение у него по-прежнему отвратительное, паузы между словами — чересчур длинные. Иногда — не чаще пары раз в неделю месяц — я прокручиваю его интервью и брифинги на испанском, просто чтобы убедиться, что он всё так же плох. Его голос надо бы сделать сигналом будильника перед самым важным выездом — хочешь не хочешь, а проснёшься, лишь бы не слышать это дерьмо.       И ещё его глаза — первые после рук и голоса бессовестные засранцы. Они умеют смотреть так, чтобы видеть поле на триста шестьдесят. Чтобы, получив мяч, он сделал всё без лишнего шума, экономно расходуя силы, не задумываясь, как он выглядит и кто на него смотрит. Может, я просто завидую? До сих пор не могу простить два-один в нашем первом Класико? Да, это было почти два года назад, но что поделать — такой уж я злопамятный. Или на самом деле меня возмущает, что мы с ним слишком похожи? У куле и мадридиста не может быть так много общего, но мы оба — золотые мальчики своих команд, оба полузащитники, оба не понаслышке знакомы с травмами. Конечно, это просто совпадения, случайности, обычные для футбольного мира. Я не должен зацикливаться на этом.       Так вот, его глаза — хитрые, чёрные. Такой резкий контраст с белоснежной формой, которую хочется сорвать с него — только чтобы смять в уродливый ком и зашвырнуть куда подальше. Его глаза преследуют меня не только на поле. Они с вызовом смотрят на меня со всех снимков — особенно тех, которые он присылает лично. Сотню раз я угрожал заблокировать его, чтобы не донимал своими исчезающими фотографиями и несмешными шутками, но так ничего и не сделал. Не спрашивай, почему — сам без понятия. Наверное, со всей этой суетой в конце сезона я просто забываю добавить его имя в чёрный список. Или не хочу устраивать драму, которой и так хватит на предстоящем Класико.       Мне знатно действует на нервы его девушка — такая неправдоподобно идеальная, словно её вырезали из глянцевого журнала и вклеили в детскую книжку с картинками. Меня раздражают её чересчур большие губы, чересчур гладкие волосы, чересчур яркий загар, чересчур вальяжная поза, когда она сидит рядом с ним и с умным видом смотрит матч. Казалось бы, какое мне дело, но я готов поспорить, что даже Кейни Ямаль смыслит в футболе больше, чем эта недоделанная блогерша с тёмным прошлым.       Одним словом, я правда не шарю, что со мной такое творится. Ну убей меня. Накричи на меня — только ты можешь это сделать. Шлёпни меня по лбу, как в детстве. Сделай что-нибудь, лишь бы выбить из моей головы эту дурь, иначе я просто кончусь как человек ещё до полуфинала Лиги чемпионов. Знаешь, я иногда думаю совсем плохое. Думаю, что ненавижу его больше всех на свете за то, что он сделал со мной. Но если бы когда-то, в другом мире, мне пришлось воевать — я бы бился до последнего всего за три вещи. За семью, за клуб моей жизни и — как ни странно — за него.