Наша вера вернее расчета

Я помню тот день, когда мы познакомились. Мне было пятнадцать. Лето, Лондон пари́л в зное, а новый кадет морской академии стоял, вытянувшись в струнку. Шестнадцать лет, а уже важничает, будто адмирал.   "Смотри, Лиззи, - шепнула я сестре, - еще один напыщенный петушок". Сестра осуждающе посмотрела на меня. Она была еще ребенком и совершенно не поняла моей колкости. Он услышал. Зеленые глаза метнули в мою сторону молнию, но губы сжались в тонкую ниточку - дисциплина прежде всего. Я рассмеялась. На следующий день он встретил меня на одном из приемов.   - Мисс Суонн, позвольте объяснить…  - О, Боже, вы и вправду собираетесь читать мне нотации? - Его щеки вспыхнули. - Я просто хотел сказать, что…"   - Что вы не петушок?" - Он замер. Потом неожиданно улыбнулся - впервые за наше знакомство. "Что я, возможно, напыщен. Но петухом себя не считаю".   Так началось наше лето. Я, вечно неугомонная, таскала для нас яблоки из сада отца. Я прятала в его учебниках записки с глупыми стихами. Мы встречались неофициально, на старом пирсе, где он, краснея, рассказывал о море, а я делала вид, что не замечаю, как его пальцы дрожат, когда они случайно касаются моих.   - Когда я стану коммодором… - начинал он.   - Ты будешь самым невыносимым занудой - перебивала я.   Но когда он впервые поцеловал меня - неуклюже, торопливо, лишь в щечку, но боясь, что нас увидят, - я поняла, что все его слова о чести и долге не просто мальчишеская бравада. Это была его суть. И именно это в конце концов забрало его у меня.   Тот мальчик с пирса вырос в человека, который предпочел смерть бесчестью. Когда я в последний раз видела его живым, он стоял на палубе «Летучего Голландца», бледный, с тенью смирения в глазах. Он только что отдал нам — мне и Элизабет — единственный шанс спастись. «Уходите, я пойду следом» — сказал он тихо, и в его голосе не было ни страха, ни гнева. Только усталость.   Я хотела закричать, схватить его за руку, утащить с собой. Но Элизабет уже тянула меня к себе, ее пальцы впивались в мое запястье, как стальные кандалы. Она прошипела на самое ухо: «Маргарет, мы не можем его спасти!» Но разве это правда?   Мы ползли по канату, а он оставался один. Выстрел. Падение. Вода. И он уже лежит с пустым взглядом, сжимая эфес шпаги, которую уже не мог поднять против Дейви Джонса. И море поглотило его.   Я не помню, как мы добрались до «Черной Жемчужины», не помню совет братства. Помню только, что уже поутру, качалась на волнах, сжимая в руках мокрый подол платья, я смотрела в бесконечное море, где должен был быть «Голландец».  Джек Воробей бросил на меня один взгляд — и ничего не сказал. Ни шутки, ни сарказма. Просто налил рому и отодвинул бутылку в мою сторону. Я выпила. Горло горело, но внутри оставалась пустота.   Элизабет сидела рядом, сжав кулаки. Она не плакала. Она злилась. Она готовилась к бою, она хотела отомстить Дейви Джонсу, на Беккету, всему этому проклятый ому миру, где честь ведет только к гибели и забирает у нас родных. А я? Я просто смотрела на свои руки и думала: «Почему я не осталась?» Когда начался бой, я сражалась наравне с остальными. Я не была воином, но ненависть — отличный учитель. Я билась с мертвецами, чудовищами, которые когда-то были людьми. Может быть, среди них был и он. Но я не видела его. Море вздохнуло. И на мгновение мне показалось, что я вижу его — не мертвеца, не раба Джонса, а просто Джеймса. Таким, каким он был до всего этого: с прямым станом, с легкой улыбкой, с глазами, в которых отражалось небо. Он смотрел на меня. А потом рассыпался пеной. Когда все закончилось, я стояла на палубе «Жемчужины» и смотрела, как волны закрылись над «Голландцем». Разве смерть — это свобода? Я не знаю, куда уходят души тех, кого забрало море. Может быть, в Рундук или в Лимб. Может быть, в никуда. Но иногда, когда ветер дует с востока, я чувствую запах соли — и мне кажется, это он. Не призрак. Не тень. Просто — воспоминание. Последний подарок моря, которое так любило его и так жестоко забрало. Ночами я не могла сомкнуть глаз. Образ Джеймса, растворяющегося в пене, преследовал меня. Я видела его улыбку, слышала его голос, чувствовала прикосновение его руки. И каждый раз просыпалась в слезах, осознавая, что это всего лишь иллюзия, жестокая игра памяти. Я пыталась найти утешение в воспоминаниях, но они лишь бередили рану, напоминая о том, чего больше никогда не будет. Вина терзала меня, разъедая душу. Почему я не осталась? Почему позволила Элизабет утащить меня? Может быть, если бы я была рядом, все сложилось бы иначе. Может быть, я смогла бы его спасти. Но эти "может быть" не имели значения. Джеймс ушел, и я осталась жить с этим бременем, с этой вечной болью. Время шло, но рана не затягивалась. Я продолжала жить, сражаться, но в душе оставалась лишь тень. Тень девушки, которая когда-то любила, которая мечтала о будущем, но потеряла все в один роковой день. И каждый раз, глядя на море, я шептала его имя, надеясь, что он услышит меня, где бы он ни был. Надеясь, что однажды мы снова встретимся, и я смогу сказать ему все, что не успела сказать при жизни. И если души мертвых действительно становятся частью океана, то однажды, когда я сама уйду в эти воды, он найдет меня. И на этот раз я не отпущу его руку.