Наша вера вернее расчета

Лимб между мирами – это не ад и не рай, а багряный горизонт, нависший над безбрежным чернильным океаном. Здесь, в густой, как запекшаяся кровь, воде, скользят призрачные тени тех, кого море навсегда оставило в своих объятиях. Для Джеймса Норрингтона, человека чести, чья жизнь трагически оборвалась, Лимб стал персональным чистилищем – вечным бдением на границе жизни и смерти.  Он стоит по колено в зыбкой воде, промокший насквозь изорванный мундир липнет к телу. Он больше не помнит, как тонуть, забыл, как это – уходить на дно. Внезапно пучина вздымается, являя взору Норрингтона зловещий силуэт «Летучего Голландца», облепленного ракушками и пропитанного стонами неупокоенных душ. С прогнившей палубы доносится хриплый смех. Из клубящегося тумана возникает Дейви Джонс, его длинные щупальца извиваются в такт зловещим словам: – Ну что, адмирал… Неужели твоя хваленая честь привела тебя прямиком в мои владения? - Инстинктивно Норрингтон хватается за эфес шпаги, но клинок рассыпается в руках, обращаясь в ржавую пыль. – Я не стану служить тебе, чудовище. Прикажи своим тварям бросить меня в бездну – и покончим с этим фарсом. - Капитан «Голландца» неспешно обходит его, оставляя на поверхности воды следы из чернильных капель. – Ты наивно полагаешь, что смерть освободит тебя? Ошибаешься… Ты нашел свой конец в моих водах. Твоя душа – моя собственность. - Джонс взмахивает клешней, и из глубин поднимаются три уродливых члена команды, чтобы схватить Норрингтона. Капитан прижимает раскаленное клеймо в виде осьминога к его груди. Джеймс издает мучительный крик, тело сводит судорогой, в глазах вспыхивают багровые искры. – Я никогда не стану одним из вас! - Джонс разражается хохотом, который эхом разносится по всему Лимбу: – Станешь. Рано или поздно все становятся. Каждую ночь, если здесь вообще существует ночь, он вновь и вновь переживает свою гибель. Память услужливо возвращает его на палубу «Голландца», где кол Прихлопа вонзается в грудь, где слышен отчаянный женский крик, где собственная кровь душит, заполняя легкие. И вновь звучит вопрос Дейви Джонса: «Джеймс Норрингтон, ты боишься смерти?» Он не боялся, он отчаянно хотел закричать «нет!», но вместо этого лишь вонзил шпагу туда, где должно было быть сердце капитана. Его душу забрали насильно. Он проиграл. Иногда ему кажется, что он выигрывает, что ему удается справиться с ненавистью, страхом и болью. Но море тут же подбрасывает ему новых противников: изуродованную команду «Летучего Голландца», призрачные тени убитых им пиратов и даже собственное отражение с зияющими глазницами. Его посещают призраки тех, кого он подвел. Отец-адмирал, презирающий его за мальчишескую неумелость. Матросы с «Перехватчика», утонувшие из-за его гордыни. Губернатор Суонн, но не настоящий, а лишь фантом, укоряющий его: «Ты мог спасти меня!» И, словно самое страшное проклятие, каждую ночь к нему приходит Маргарет, лишь бледная тень его возлюбленной. Она шепчет: «Зачем ты предал меня? Зачем ушел, когда был так нужен? ЗАЧЕМ ТЫ УМЕР?» Он ведет дневник на обрывках парусов, используя вместо чернил собственную кровь. Записи его бессвязны: «Вода здесь не мокрая. Я не мокрый. Но я тону. Каждый день…» Он строит «корабль» из обломков – хрупкий плот из досок, прибитых волнами к берегу. Но, как только он пытается отплыть, берег остается на том же расстоянии. Он разговаривает с чайкой-демоном (быть может, это Калипсо насмехается над ним): «Полетишь ли ты на восток? Передай… нет, не передавай ничего. Там меня никто не ждет». Иногда ему встречаются другие заблудшие души. Безумный капитан, уверенный, что Лимб – это Карибы, и отчаянно пытающийся торговать с несуществующим портом. Девушка в истерзанном зеленом платье (утопленница с «Испанского галеона»), напевающая грустные песни на непонятном Норрингтону языке. Тень Джека Воробья, неизменно предлагающего сыграть в кости на душу. Джеймс всегда отказывается. Однажды его озаряет страшная истина: он здесь не за убийства (их было не так уж много), не за предательство (он искренне верил в свой долг), а за то, что так и не научился прощать – себя, Элизабет, Маргарет, Беккета, даже пиратов. И тогда вода становится кристально чистой, кровь с рук смывается без следа. На горизонте появляется «Летучий Голландец», но теперь это не тюрьма, а корабль-призрак, несущий надежду. Новый капитан кричит ему: – Поднимайтесь на борт, коммодор, вы плывете домой! Норрингтон делает шаг вперед и впервые за долгое время чувствует под ногами твердую палубу, а не зыбкую воду. «Летучий Голландец» застыл, словно в забытьи, посреди волн, его паруса, некогда рваные и прогнившие, теперь целые и белые, как кости выброшенного на берег кита. На палубе – Уилл Тернер, новый капитан. В его глазах по-прежнему плещется бездонная печаль. Джеймс Норрингтон ступает на палубу. Вода стекает с него ручьями, но он больше не чувствует леденящего холода. Мокрые следы его шагов мгновенно испаряются. Он поднимает руку – ту, что еще сохранила человеческую форму. Ракушки осыпаются с нее, словно сухие листья. Его левый глаз по-прежнему мерцает, как рыбья чешуя. Когда он говорит, в паузах слышится приглушенный шепот волн. – Ваше правление… разорвало мои цепи, капитан Тернер. Где-то в глубине корабля с тихим скрипом открывается дверь каюты Джонса – будто невидимая рука выпускает на волю последних пленников. «Голландец» кренится – словно кланяется. Уильям протягивает ему его шпагу. Норрингтон берет ее и опускает в ножны. Сейчас он собрал последний пазл себя, не хватает только ее.  – Вы свободны, коммодор. Берег. Безлунная ночь. Норрингтон выходит из воды, его изорванный мундир пропитан солью, он абсолютно обессилен. Его тело – вновь человеческое, но на груди все еще пульсирует шрам в виде осьминога, а во рту – вкус пепла и морской соли. Берег встречает его запахом гниющих водорослей и дешевого рома. Норрингтон ступает на скрипучий деревянный пирс босыми ногами. Мундир висит на нем, как на вешалке, а в груди пылает метка Дейви Джонса – горячая, как свежий ожог. В таверне «Проклятый кокос» все замирают, когда он входит. – Коммодор, да вы выглядите так, словно вас вырвало море, – произносит Джек Воробей, развалившись на бочке. – Что, впрочем, технически верно. Норрингтон молчит. Его взгляд падает на пыльную бутылку темного рома. Он не хочет выпить, но отчаянно желает вновь ощутить вкус обжигающей жидкости. – Сколько? – Для вас – бесплатно, – ухмыляется бармен. – Мертвецы плохо платят. Он берет бутылку, но не может открыть ее – пальцы скользят по пробке, будто кожа на руках чужая. Джек вздыхает, выхватывает бутылку и ловко откупоривает ее зубами, молча протягивая Норрингтону вместе со свежим зеленым яблоком. Джеймс откусывает кусок. – На вкус… настоящее. Воробей криво усмехается и произносит: – Добро пожаловать в мир живых, коммодор. Джеймсу любезно предлагают комнату на втором этаже таверны. Сделав два глотка из бутылки и доев яблоко, он поднимается наверх и, не раздеваясь, падает на жесткий матрас, справедливо полагая, что с неожиданными последствиями своего воскрешения стоит разобраться завтра. Ночью ему снится Маргарет. Она стоит на берегу в том самом зеленом платье, в котором он видел ее в последний раз, в котором прогнал её с «Голландца» вместе с Элизабет в ту роковую ночь. – Ты вернулся, – говорит она, но ее голос хриплый, как у чайки. – Я не хотел умирать, – шепчет он. – Все говорят так. Ее пальцы касаются его лица – и рассыпаются пеплом. Норрингтон просыпается с криком. Комната кружится, как палуба во время шторма. Он резко садится, хватая воздух ртом, словно все еще тонет. Перед ним стоят две женщины – одна в выцветшем морском камзоле с пистолетом за поясом, другая в потертом зеленом платье, пахнущем солью и лавандой. – Ты орал, – говорит Элизабет, скрестив руки на груди и мягко улыбаясь. – Как гарпунер, которому наступили на ногу. Старшая мисс Суонн подходит к коммодору сбоку, приподнимая его за плечо и позволяя положить голову ей на грудь. – Словно ты пытался убежать от собственного сна. «Убежать от сна…» Норрингтон проводит рукой по лицу. Пепел от сновидения все еще ощущается на кончиках пальцев. – Что вы… Где…? – его голос срывается. – Как вы? - Норрингтон закрывает глаза. В ушах звенит, мысли путаются. Он чувствует теплую женскую руку, поглаживающую его по спине. Элизабет присаживается на кровать. – Джек прислал весточку. Ты на Тортуге, – говорит она, и в ее голосе звучит странная смесь облегчения и тревоги. – В «Проклятом кокосе». Он медленно открывает глаза. Солнечный луч пробивается сквозь щели в ставнях, рисуя золотые полосы на грязном полу. — Сколько я… — голос предательски дрогнул. — Два дня. Ты говорил во сне — ответила Маргарет, чуть сильнее сжимая его плечо, не оборачиваясь. — О Беккете, море и обо мне – Джек сказал, что «Голландец» был замечен неподалеку. Уилл… – она делает паузу, – Уилл ищет тебя. Норрингтон резко поднимается, но мир вокруг тут же плывет. Он хватается за спинку кровати, чувствуя, как Маргарет ловит его за плечо. – Ты не готов, – шепчет она. – Твое тело еще помнит смерть. Элизабет встает, поправляя кортик на поясе: — На причале стоит шлюпка. Если решим плыть, то с отливом. — Она посмотрела на них обоих. — Но сначала вам нужно… — Поговорить, — закончил за нее Норрингтон. Когда дверь за Элизабет захлопывается, в комнате остаются только они двое и тихий стук волн о пирс. Маргарет достает из складок платья маленький флакон с синей жидкостью. — Морская вода, — поясняет она. — С места, где ты умер. Если выпьешь — вспомнишь все. Если не выпьешь… — она пожала плечами, — можешь продолжать притворяться, что мы чужие. - Норрингтон берет флакон. Сквозь стекло мерцает капля Карибского моря – соленая, как его слезы, темная, как его грехи. Его пальцы сжимают хрусталь так сильно, что тонкое стекло трескается, оставляя на ладони мелкие порезы. Кровь смешивается с каплями морской воды. — Я уже все помню, — шепчет он. — Каждый день. Каждый выбор. Тебя. Маргарет медленно опускается перед ним на колени. Ее пальцы осторожно разжимают его кулак. — Я всегда знала, что море — это не просто вода. Оно живое. Оно помнит. Оно забирает и возвращает по своему усмотрению. Но я не думала, что оно заберет тебя. Скажи мне, Джеймс, — ее голос дрогнул, — почему ты вернулся? Где-то вдали кричит чайка. Или это смех Джека Воробья, доносящийся с улицы. Но в этот момент для них существует только этот маленький мир — пропахший ромом, солью и старыми обидами. Норрингтон задерживает дыхание. Капли соленой воды с его ладони падают на деревянный пол, оставляя темные пятна. "Я вернулся потому…" - начал он, но слова застряли в горле. Маргарет сжимает его руку крепче. Ее пальцы теплые, живые - такие нежные после времени, проведенного среди теней. "Потому что в последний момент," - продолжил он, глядя куда-то поверх ее плеча, - "когда я умирал" В таверне внизу громко хлопнула дверь, послышался знакомый голос Джека, что-то выкрикивающего о бесплатной выпивке для всех присутствующих. Но в этой комнате время будто остановилось. "Что именно?" - спросила Маргарет. В ее глазах отражалось утреннее солнце, делая их почти золотыми. "Что я не боюсь смерти. Но..." - он наконец встретился с ней взглядом, - "я ужасно боюсь забыть тебя. Потому что в последний момент, когда кол Прихлопа пронзил мою грудь, я увидел тебя. Ту, которую я потерял много лет назад – смелую, любящую, настоящую Маргарет. И я понял, что умираю не за долг, не за славу, а за то, чтобы хоть на секунду снова увидеть твое лицо. Чтобы ты знала, что даже в самой темной бездне я помнил о тебе." Ее глаза наполнились слезами, чистыми и горячими, в отличие от соленой воды Лимба. Она прижалась к нему, уткнувшись лицом в его плечо. Он почувствовал, как ее тело дрожит от беззвучных рыданий. Он обнял ее в ответ, крепко, словно боялся, что она снова исчезнет. "Прости меня," – прошептал он, и эти слова эхом отдавались во всем его существе, выстраданные каждой каплей крови, пролитой в океане. Мир словно замер, оставив только их двоих – мужчину, вернувшегося из мертвых, и женщину, ждавшую его возвращения. В этот момент все обиды, все недосказанности, все потери отступили перед безусловной любовью, пронесенной сквозь мрак и отчаяние. Тишина. Затем - резкий стук в дверь.