Fäulnis

Это так странно. Вроде бы ненависть должна гореть ярче всего на свете: перед ней должны быть слёзы и жестокость, потом её пик похожий на то что было до него в десятикратном размере, а после неё лишь больное удовлетворение. Всё это должно оставлять за собой неизгладимые раны, которые будут влиять на нас даже когда мы перестанем их замечать. А на самом деле все это происходит плоско, серо и тихо. Никто даже не посмеется от удовольствия свершившийся мести, никто даже не воспримет это всерьёз. Как будто для них это что-то повседневное. А может так оно и есть? Почему тогда они молчат? Или мы все молчали? Может я просто не замечал что в это время или чуть ранее они переживали вещи намного страшнее? А кто это был? Кто мог заставить их так страдать? Он заставил страдать их, они нас. Кто всё это начал? Когда это закончится? Когда это закончится? Когда это закончится? Когда это закончится? Когда это закончится?

***

—Когда это закончится?—едва ли не прокричал Кайл. На его глазах выступили слёзы. Прозрачные капли потекли по нездорово худому и бледному лицу, потерявшее даже родную желтизну кожи, которой он так стеснялся около двенадцати лет назад. Он перевел усталый взгляд на собеседника. —Тогда, когда закончится человек.—Эрик поставил алюминиевую кружку с дешевым чаем на стол. Он выглядел в разы лучше Кайла, но и до праздника на его улице было далеко. Рукавом пиджака он провел по своему аккуратному носу, а после вновь заговорил.— Но будет это не скоро. Мы на своем веку и так настрадались. —Ты уж прям первый страдалец.—Кайл с осуждением глянул на Эрика слегка прищурив глаза и наклонив голову вправо. —Ой вот только не надо, а!—с лёгким раздражением в голосе ответил он.—А ты знаешь как кришнаиты говорят? —Это те разукрашенные сектанты?—всё с тем же осуждением перебил его Кайл. —Да, да они!—Эрик поставил локоть на стол и облокотился подбородком на руку, подняв взгляд на деревянный кухонный гарнитур.— Человек не имеет собственного тела, после смерти он просто рождается заново. И каждая последующая жизнь зависит от предыдущей. Если сначала ты рождаешься девочкой, в девять тебя отдают замуж, а в тринадцать сжигают на костре за порусевшие от третьей беременности волосы, то в следующей жизни ебать и сжигать будешь уже ты. —В таком случае, надеюсь что ты будешь свиньей в Киеве.—вновь перебив его, Кайл тихо неровно засмеялся. Эрик же сначала сердито помолчал, сверля взглядом друга, а затем засмеялся с ним вровень. —Так вот если в этой жизни я пировал за счет твоих страданий, в прошлой или следующей всё наоборот. —А сам то ты в это веришь?—Брофловски встал со стула, захватив стоявшие на столе пустые чашки и положил их на столешницу к куче другой грязной посуды и встал облокотившись на плиту. —Не особо, но это интересно.—Эрик развернул стул лицом в нему. Недолго полюбовавшись худым силуэтом и пышной, давно не мытой, не расчёсанной, рыжей шевелюрой, он перевёл взгляд на часы, показывавшие ровно пять часов утра.—Я скоро пойду, кстати. —Опять идёшь умаливать взять тебя драить полы за три копейки? —Это лучше чем целыми днями гн…сидеть дома. Может в этот раз получится. —Гнить. Нет, ты правильно сказал—гнить. Сейчас мне осталось только догнить и уйти навсегда. Не вижу смысла даже разбрасывать своих опарышей по этому чистому миру. —Да где хоть чистому. Не чисты сейчас даже намерения, что уж говорить о содеянном.— Энергично соскочив со стула, Эрик поправил пиджак и развернулся в сторону выхода.— Чао, жидяра. —Ты придёшь завтра?—Кайл наконец «отлип» от столешницы и, догнав его, положил руку ему на плечо, словно в надежде развернуть. —Ещё спрашиваешь.—Эрик положил свою руку поверх его руки и последний раз посмотрев в зелёные глаза, открыл дверь.—До завтра! —До завтра!—Кайл провожал бегущего по лестнице друга, стоя в дверном проёме, а после захлопнул дверь. Тишина быстро заставила улыбку сойти с его лица. Он печально выдохнул и медленно скатываясь вдоль двери сел на ободранную тряпку, служившую ковриком для обуви. Нежелая смотреть на пустое помещение, Кайл поднял голову вверх и закрыл глаза. Сколько они разговаривали? Час? Два? Всю ночь, как обычно. Перебирая в голове темы, которые успели обсудить за эти часы, Кайл медленно погрузился в сон.

***

Проснулся он лёжа в позе эмбриона все в том же дверном проёме, на том же «коврике». Нехотя открывая глаза, в его голове пронеслась мысль что он похож на собаку преданно ждущую ушедшего из квартиры хозяина. Резко выдохнув в качестве смешка, Кайл поднялся с пола и, даже не выпрямляясь, пошагал в сторону всё того же кухонного гарнитура. В нижнем ящике нашлось две картошки и банка соли, однако аккуратно проведя ладонью по поверхности, в его руке оказались ссыпавшиеся остатки чего-то жёлтого, красного и маленькие зелёные веточки, по запаху напоминающие укроп. Стряхнув их в банку с солью, Кайл вновь сел на пол, взял из кучи посуды нож и начал осторожно снимать кожуру с овощей. Да, картофеля здесь намного больше чем в Германии. Наверно коммуняги привозят. Он резко соскочил с пола, бросив готовку и побежал в комнату. Среди весьма скромного убранства в виде матраса, подушки и шкафа, он побежал к последнему. Помимо смятой одежды, пары купюр, радио и какого-то мусора там также лежало несколько книг в темных, но разноцветных обложках. По очереди скидывая одну за другой, Кайл добрался до последней. Он провел пальцами по твёрдой синей обложке, с чёрной надписью чуть выше центра: М.Ф. Достоевский «Преступление и наказание». Пару дней назад Эрик принес эту книгу со словами, что дети здесь читают её в школе, и если мы хотим подтянуть язык, стоит её почитать. Только вот не учел он, что оригинальное произведение было на русском, а это перевод. Узнав это, свою книгу он обязался отнести обратно в книжный с жалобой, а вот Кайл себе оставил. Подарок всё таки. Слегка подвинувшись, он лёг спиной на матрас и раскинул книгу над лицом на первой странице, но после сразу перевернулся на живот. Из матраса сразу же побежали несколько маленьких жучков, но к ним уже сложно не привыкнуть. Он перевернул страницу и оказался уже на начале произведения. Почти не понимая написанное, он закрыл книгу и засунул все обратно в шкаф и захлопнул дверку. Скучающе полежав на полу, Кайл заметил что мысли все больше смешиваются в кашу, поэтому шкаф был открыт вновь. На этот раз он взял радио, вставил в розетку и начал крутить колёсико, параллельно поправляя антенну. Спустя пару секунд беспорядочный шум сменился на бодрый немецкий говор диктора. Кайл вздохнул с облегчением и лёг на бок возле радио. «…Всем слушателям доброго дня. В Берлине полдень, двадцать первое…» Внезапное шипение не дало ему услышать какой сегодня месяц, но не особо и надо было. В голове Кайла всплыло его единственное на ближайшее время дело— получение компенсации. Однако вспомнив, что назначено оно на двадцать шестое число, он вздохнул с облегчением и вернулся к настройке радио. Уже месяц прошел с момента как он последний раз выходил из дома, и менять это ему вообще не хотелось. Спустя пару секунд из устройства раздалось нежное пение на французском. Мягкий женский слог вперемешку со скрипкой заставил Кайла отпрянуть от радио и вновь раскинуться на матрасе, закрыв глаза. Со своим ужасным знанием французского он расслышал лишь пару слов: прощай, никогда, устать… В его голове возник образ невысокой худой девушки с волнистыми темными волосами отстриженными в аккуратное каре, её губы отливают ярко-красным оттенком от помады, а верх тёмного платья по колени оголяет аккуратные ключицы. Стоя у микрофона, она держит его одной рукой, а второй, подобно итальянкам, активно жестикулирует. Вот заканчивается первый припев, она протягивает громкое «прощай», отставляя ногу назад, хотя топота каблука и не слышно, а напряженной правой рукой с широко раскинутыми пальцами она машет куда то вверх, словно тянется достать. Потом она замолкает, резко опустив взгляд вниз, а за ним расслабив и руку, оставляя зал наедине с мелодичными стонами скрипки. А рядом с ней на сцене всё это время стояла вторая девушка. Рядом с ней также стоит микрофон, но в отличии от вокалистки, скрипачка одета в строгий костюм, идеально подчеркивающий её спортивную талию, волосы аккуратно убраны под крупную кепку, а сидит она на высоком стуле, с тонкими ножками.

***

—Эй, ты жив там? Кайл проснулся от легких подергиваний за ногу. Он всё также лежал звездой на матрасе, рядом с ним стояло радио, однако вместо пения яркой француженки из него слышатся мужские речи на польском. Кайл перевел взгляд. Крупный силуэт, светлые волосы и глаза. В полусонном состоянии он пару секунд, щурясь, смотрел на глаза. Два ярких голубых алмаза, словно капли чистой воды в оазисе среди бескрайних далей пустыни. Брофловски немного помарал головой в разные стороны, дабы окончательно проснуться. Поднявшись на локти, он наконец узнал в госте своего друга— Эрика Картмана. —Ты как сюда зашел вообще?—недоумевал он, ведь квартира находилась на пятом этаже. —Дверь уже научись закрывать на ключ.— Эрик усмехнулся и, выпрямившись, протянул руку Кайлу. Тот слегка улыбнулся и схватился за него правой рукой, поднимаясь на ноги. Не отпуская руки, Картман направился всё на ту же кухню, и опустил лишь садясь за стол. Брофловски оглянул помещение и заметив картошку, которую пытался почистить пару часов назад, тоже сел за стол. —Ну что? Взяли тебя?—он поставил локоть на стол, а затем положил подбородок на ладонь, с улыбкой глядя на собеседника. —Нет не взяли.— Эрик же, потупил взгляд в пол, словно ребёнок разбивший любимую мамину кружку.—Хотя кто сейчас возьмет человека без документов. —Может тебе поискать поддельные? —Было бы так просто. Единственный паспорт который мне доступен это Эдуард Карпов, гражданин СССР. Так что выбор тут невелик: дать свои настоящие документы—отправят в Германию, дать поддельные—отправят в Россию. —А в СССР ты не хочешь? —А кто туда хочет.—Эрик наконец перевел взгляд на собеседника и сменил тон на более тихий и мягкий, коим сейчас говорил и Кайл. —И что с ними не так? Вроде же справедливо: у всех все одинаково. —Одинаково хуёво. Смотри… Он с увлечением начал рассказывать об ужасах экономики Советского союза, коммунизме и прочих «прелестях» этой страны. Брофловски с увлечением слушал. Как же ему хотелось чтобы эти ночи не заканчивались.