Fäulnis

—Знаешь, я уже даже перестаю помнить кем мы были всего пару лет назад.— Эрик раскинулся на полу, положив голову на торс Кайла и сложив руки на своей груди. —Нет, ничего мы не забываем. Никто из нас.— Кайл же, положив голову на край матраса, медленно перебирал небольшие пряди волос на голове Эрика. —Ну почему ничего. Даже если так, то что вот ты делал когда тебе было пять лет? —Сейчас не скажу, конечно.—Кайл резко выдохнул.— Но это не значит что на меня оно не влияет. —Вот именно. Влияет. Но это не значит что ты помнишь. —Да, влияет. А значит где-то же захоронилось. —Ладно, спорить с тобой бесполезно. —С тобой тоже. Кайл в последний раз провел пальцами по голове Эрика, а после закинул руки под голову. Оба молчали, глядя вверх. День постепенно прибавлялся, поэтому солнце уже пробивалось сквозь крыши домов и освещало бетонный потолок, украшенный желтыми разводами, небольшими темными пятнами, дырками осыпавшейся штукатурки. —Ты когда пойдёшь?—внезапно спросил Кайл. —А что? Выгоняешь?—слегка ехидно ответил Эрик. —Никогда.—он вновь положил ладонь на его голову.— Просто вдруг у тебя дела опять есть. —Да какие у меня дела.— садясь протянул Картман.— Спать только хочу. —Выспишься ещё, раз дел нет.—Кайл резко поднялся на ноги, отчего голова Картмана с шумом ударилась о пол, а сам он лишь скривил недовольное лицо.—Хочешь прям тут ложись. —На твоем матрасе обблеваном?—он тоже поднялся, однако вместо того чтоб вставать на ноги, устало сел рядом со стеной. —Эрик…—на вздохе устало произнес Брофловски. Он редко говорил в этом тоне с кем-то кроме Картмана, хотя и с ним довольно редко, отчего услышать это моментально заставило его хотя бы попытаться считать эмоцию на лице друга. Будь Эрик чуть более открытым, он бы без размышлений развелся, видя эти глаза. В них было то, отсутствие чего заставляло его снова и снова проклинать то, что было всем его миром. Отчаяние.

***

Кайл и Эрик впервые встретились в тюрьме на краю Польши. Она находилась в паре километров от города где они живут сейчас. Тюрьмой её, на самом деле, назвать было сложно, ведь большую часть заключенных составляли неугодные Германии люди, от евреев и цыган до либеральных политиков-немцев. Кайл попал туда «по своей глупости», как говорил Картман. Прятаться он начал едва начав учится в университете, о котором мечтал многие годы, и, в качестве своего пристанища, он был вынужден выбрать подвал какого-то отставного генерала во Франкфурте, куда он уехал с несколькими знакомыми из Синагоги. К сожалению, все остальные Брофловски остались на юге страны, из-за чего кроме редких писем, способов общаться у них не было. Со временем, Кайл стал узнавать в страницах городской газеты лица тех, с кем скрывался несколько лет назад. Один за другим, едва ли не каждый день знакомые фамилии показывались внизу страницы, и, как понял Кайл, его фамилия скоро тоже окажется там. Да, прятаться было уже бесполезно, отчего больнее, ведь, возможно, он мог бы провести все это время с семьей, раз уж все равно исход один. Однако подумав об этом, он твердо решил увидеть родителей и брата хотя бы сейчас, напоследок так сказать, поэтому в один прекрасный день, он, зацепившись за один грузовой состав и зарывшись в мешки с зерном, отправился в родной город. Его волосы были обстрижены под ноль, с собой у него не было ничего, на нём была украденная из подвала генерала одежда. Старомодно, но внимание не привлекает, что дало ему хоть немного больший шанс незамеченным проникнуть в дом семьи Маккормиков, где и скрывалась его семья все эти годы. Впрочем, все прошло точно, как он ожидал. Все были до ужаса рады его видеть, включая его некогда дорогого друга Кеннета, который, по счастливой случайности, также оказался в родном доме в те дни. Шейла сильно похудела, Айк вырос, Джеральд почти не изменился, отец Кенни скончался, мать жила на пособиях, его брат женился и ушел в армию, сестра тоже готовилась к свадьбе, а сам Кенни устроился на не особо разглашаемую им самим работу, где, в общем-то, судя по его внешнему виду, платили неплохо. Кайл даже хотел бы узнать об этом больше, если бы существование его самого не было результатом беззакония, поэтому осуждать друга явно не ему. А спустя два месяца пришли солдаты и упаковали всех четверых. Солдаты даже повалили Кайла на землю, заподозрив его в попытке сбежать. Всегда отличавшаяся эмоциональностью Шейла пнула одного из солдат по ноге, из-за чего он оказался лежащим на земле прямо возле её сына. Второй же, не терпя выходки, выстрелил ей в плечо. К прибытию на вокзал Джеральд попытался перевязать рану, дабы остановить кровь, но было поздно, и все это понимали. Шейла сидела на земле оперевшись на столб, пока военные штыками формировали толпу перед поездом. —Сынок,—холодно произнесла она, как будто все было в порядке вещей. —Что? Что-то нужно?—взволновано ответил он. —Нет, только…знаешь…простите мне вы мою безрассудность. Все вы.—она сделала небольшую паузу, переводя взгляд на Кайла, который сидел рядом не в силах сказать ни слова.— Несколько последних лет я молилась лишь о том, чтоб увидеть тебя ещё хоть раз, и мои мечты сбылись лишь благодаря твоей безрассудности, хотя ей ты, как видишь, в меня. Может быть, не всем идёт быть смелыми, поэтому возьми вот это,—она протянула ему золотую цепочку с маленьком аккуратным камнем на ней.— и беги. Услышанное повергло его с шок, однако ему ничего не оставалось, кроме как повиноваться, когда она, резко вырвавшись из его объятий, демонстративно побежала через довольно очевидный выход со станции, а солдаты ринулись за ней. Судя по звуку, её тело упало на землю, кто-то закричал, но он не видел ни того, ни другого, ведь нырнул под поезд, пробираясь по рельсам в сторону забора, где позже обнаружил небольшую дырку, что позволило ему сбежать. Однако праздник на его улице шел недолго, ведь леди Маккормик попала под суд, а на пути обратно во Франкфурт его вновь поймали и отправили, к счастью, не в лагерь, а в ранее упомянутую тюрьму. Он спал за полу, в маленькой комнате полной людей, среди которых лишь пара человек говорили по-немецки, а иврит у Кайла самого был ломаный. Кормили, естественно, помоями, но достаточно, чтобы протянуть ещё один день. Однако несмотря на это, ему ещё сильно повезло оказаться здесь, ведь в отличии от всей его семьи, он не потерял своего имени здесь, не оставил одежду, вещи, волосы. Оставил лишь свободу и время. А в остальном заключенными здесь были даже солдаты, отчего на них можно было буквально настучать. Например, заключенная здесь за участие в оппозиционном движении девушка по имени Хайди, с которой Кайл стал довольно близок за время пребывания здесь, «ненароком» донесла до сержанта, убежденного христианина, о пошлостях в её сторону от женатого солдата, который за пару дней до этого всего лишь отказался принести ей что-то почитать. Сержант естественно был в гневе, а спустя время Тернер уже спала обнимая стопку учебников по математике и физике. Многие заключенные быстро подловили эту фишку, однако большинство получали лишь пиздюлей, ведь Хайди, в отличии от них, была одной из лучших работниц притюремной фабрики, коим вскоре стал и Кайл. Из-за этого, однажды, между ним и одним из солдатов развязался разговор: —Ничего ж себе! А ты и вправду не промах, его величество работник месяца.—с улыбкой отвесил солдат, проверяя только что починенный Кайлом станок.— Где ты этому научился? —У мамы твоей.—Кайл засмеялся в кулак, солдат, неожиданно, ответил ему тем же. Шутка уровня семилетних детей, прозвучавшая в момент когда слушатель имеет полное право застрелить шутника, показалась до смешного неуместной. —Больно осмелели вы, гады, последнее время, небось сейчас тоже пойдёшь кричать где я тебя трогал? —Делать мне нечего, почитать я и у дам позаимствую, а большего мне и не надо. —Да что хоть они все просят там? Любовные романы? Между ними завязался их первый долгий разговор, коих позже будет очень много. Об истории, о политике, о науках, о жизни, о многом. Впервые в жизни солдат увидел ту самую, неповторимую искру безрассудности, абсолютно свободную от отчаяния в глазах Кайла. Этого солдата звали Эрик Теодор Картман. Росший с 13 лет в пансионате, по причине рождения в семье не самой целомудренной женщины, у него не было никакого выбора кроме как пойти в армию, и он, вообщем-то был не против, учитывая его горячую любовь к партии, однако спустя время его назначили надзирателем данной тюрьмы, где он изнемогал в компании жалких безсвободных заключенных и таких же жалких, таких же безсвободных коллег. Его тело было чисто и энергично, а душу душило отчаяние. Кайл же наоборот, светился надеждой, несмотря на то, что выглядит не лучше трупа. Встреча с ним буквально перевернула его жизнь. Спустя время их встречи участились. Кайл вызывался на починку станков, а Эрик на наблюдение за ним. Что солдаты, что заключенные даже шептались о любви между этими двумя, но второму было плевать, а первый лишь откидывал шутки в адрес этого, с которых громко смеялась Хайди. Однако упоительный роман длился недолго, ведь дела на востоке ухудшились. Картмана позвали на фронт, а Брофловски перевели в лагерь по причине «нехватки персонала». Там то жизнь и покалечила обоих, если не сделала этого раньше. Около года прошло перед их долгожданной встречей. Кайл написал, что в качестве компенсации ему выдадут квартиру на западе Польши, где он всегда будет рад видеть его. И Эрик пришел. Пришел с парой шрамов в различных местах, без двух крайних пальцев на левой руке, с парой купюр в кармане и твердым решением начать новую жизнь со старым другом, ведь его компания была единственным о чем он думал все месяцы на фронте. Брофловски же к тому времени был абсолютно разбит. Телеграмма оповестила его о том, что его отец и младший брат сгинули в Бухенвальде, мать и вправду умерла на том вокзале, Хайди, с которой Кайл не мог видеться из-за разделения лагеря на мужскую и женскую части, застрелил один из солдатов во время массовой попытки побега, а от Эрика до самого его приезда не было ни вести. Брофловски едва ли не остался совсем один в целом мире, поэтому увидев старого друга у порога, он несколько секунд простоял в оцепенении, а после бросился в объятия, в силу разницы в росте, прижимая его голову к своим ключицам и целуя в лоб. Все поменялось, теперь Кайл был более-менее здоров телом, но сломлен отчаянием, в отличии от Эрика, отчего они и тянули свои дни в тоскливой серой квартире на пятом этаже, в западной Польше.

***

—Я кстати об этом, решил все же попробовать восстановить режим.—еврей достал из шкафа мятую белую рубашку и накинул на плечи. —Да ну, и чего же? Сна, питания? Если первого, то, боюсь, мы не сможем больше пить чай каждую ночь, а если второго, то ты, думаю, забыл как блевал с любой еды, которую я тебе готовил? —Не забыл, но, если ничего не делать, ничего не изменится. Можно приготовить такой же кал, как тот что я ел последние годы, но, например, добавить больше мяса, а потом понемногу добавлять ещё еды и так, пока не получится поесть что-то нормальное.—он застегнул рубашку, накинул жилетку и пальто сверху.— Сейчас пойду и куплю овощей. —Постой, мне это снится?—Эрик развалился на матрасе, провожая друга взглядом. —Не думаю, но поспать можешь, я дверь закрою,—Брофловски взял ключи и вышел из квартиры.—Хорошего сна. —Возвращайся.