Аварийная любовь

Прошло два дня. Солнце уже не жгло так яростно, но июнь по-прежнему держал город в жаркой хватке. В больничных коридорах пахло антисептиком, мятой, капельницами и жизнью. Пациенты менялись, звуки сирен приходили и уходили, только палата номер восемь оставалась безмолвной сценой для драмы, которую никто ещё не понимал до конца. Аня очнулась окончательно утром третьего дня. В комнате было тихо, только за окном пели птицы и шелестели шины по асфальту. Свет просачивался сквозь белые жалюзи, касаясь её кожи. Голова кружилась. Тело болело, как будто её заново собрали из обломков. Медленно она повернула голову. Кто-то спал на стуле рядом с её кроватью, прикрывшись халатом, волосы тёмные, короткие, чёлка упала на лоб. Алёна. Аня моргнула. Не сон. Эта женщина… Она казалась недостижимой, строгой, как хирургический скальпель, — но в тот момент, когда их глаза впервые встретились, в ней была такая тёплая глубина, что казалось, можно провалиться. Аня протянула руку и, почти не касаясь, коснулась её пальцев. Алёна проснулась сразу — как и все врачи: одним движением, без сонного бреда. — Ты в сознании, — хрипло сказала она. — Сколько пальцев? Аня слабо улыбнулась. — Четыре. Или пять. Я точно не про пальцы сейчас думаю. Алёна усмехнулась, но её взгляд оставался врачебно-сосредоточенным. Она проверила давление, пульс, зрачки. Всё в пределах нормы. Сердце работало. Лёгкие тоже. — Болит? — Везде, — прошептала Аня. — Но я жива. Где Лия? — В соседней палате. Ей уже легче. Она в порядке. Просила передать тебе кое-что. — Что? — «Ты должна мне два маникюра, кофе, и объяснение, почему у нас был такой дурацкий маршрут». Аня фыркнула. И тут же — боль в рёбрах. — Ауч… — Осторожнее. Ты была на грани. Но ты держалась. — Алёна замолчала, а потом добавила почти шёпотом: — Я рада, что ты здесь. — А вы... всегда так заботитесь о пациентах? Алёна подняла брови. — Только о тех, кто флиртует со мной под морфином. Аня улыбнулась. И в этой улыбке было что-то по-настоящему живое. Такое, что оживляло даже стерильную палату. Лия сидела на кровати в соседней палате, раскладывая на коленях бананы, печенье, йогурты и яблоки. Рядом на тумбочке стоял чайник, принесённый всё тем же Василичем, под покровом вечера. — Продуктовый обменник? — поинтересовалась Света, появившись в дверях. Лия бросила на неё взгляд из-под чёлки: — На случай ядерной зимы. Или скучного ординатора. — У нас все ординаторы — как сухой овсяноблин. Много пользы, никакого вкуса. — Ты исключение? — Лия хитро прищурилась. — Я — пожар. Но обжигаю выборочно. Света подошла ближе, оперлась на край кровати, и взгляд её стал чуть мягче. — Аня проснулась. Всё будет хорошо. Лия вздохнула. Потом подняла голову и неожиданно серьёзно сказала: — Я правда испугалась. Не за себя. За неё. Знаешь, у нас с ней какая-то связь… ещё с девятого класса. Как будто неразрывная. Даже когда мы ссорились — всё равно что-то держало. Я бы не пережила, если бы её не стало. Света села рядом, на край кровати. Дотронулась до плеча. — Ты сильная. Но тебе не обязательно быть железной постоянно. Лия уставилась в одну точку, потом резко повернулась: — А ты? — А я учусь быть живой. Заново. После всего. — После чего? Света задержалась. Потом тихо: — После любви, которая разбивает тебя, а потом делает вид, что ничего не было. Лия взяла её за руку. Света не отдёрнулась. Митя и медсестра Тоня спорили в ординаторской. — Я говорю, у неё давление упало! — кипел Митя. — А я говорю, ты не закрыл доступ нормально. Фиксатор был не закреплён. Я это вижу сто раз в день! — отрезала Тоня. — Это был стресс, она только очнулась… — Это был ты, тормоз. И всё бы закончилось руганью, если бы не Алёна, которая вошла, не глядя, и бросила: — Если вы сейчас не прекратите, я обоих отправлю заборы в приёмном отделении брать. У бомжей. И по одному разу не отделаешься. Они оба замолчали. Тоня фыркнула и вышла. Митя сел за стол и уставился в пустоту. Алёна достала кофе из автомата, вернулась в палату. Аня уже смотрела в окно. Её губы были приоткрыты, взгляд задумчивый. — Ты такая сильная, — сказала Алёна, поставив кружку на стол. — И у тебя такие тёмные, глубокие глаза. Я… я впервые вижу, чтобы человек приходил в себя так быстро. — Это потому что я знала, что ты будешь рядом. Алёна села на край кровати. — Ты не знаешь, кто я. Я не такая, как ты думаешь. Я злая. Я холодная. И вечно уставшая. Аня посмотрела на неё серьёзно. — Но ты ведь всё-таки пришла. Пауза. — А если я влюблюсь в вас? Алёна застыла. — Аня… — Ничего. Пока только мысль. Вдруг морфин. Или просто жизнь. Она, бывает, ударяет в голову. Алёна хотела что-то сказать. Но в дверь постучали. Тем временем Света и Лия уже смеялись над шутками про медперсонал. Лия, лежа на боку, играла с прядью своих волос: — Ты знаешь, я всегда думала, что больница — это скучно. А оказалось — это как серия из сериала. — Смотри не влюбись в кого-нибудь, — ухмыльнулась Света. — Поздно. Я уже выбрала главную героиню. Она пьёт чёрный кофе, носит синие халаты и умеет вырезать сарказм с хирургической точностью. Света покраснела. Ей давно никто не говорил таких слов. Настоящих. Не в баре, не на дежурстве. Так... легко и честно. Позже той ночью Алёна снова вернулась в ординаторскую. Села, прислонившись к стене, зажмурилась. — Что ты делаешь, глупая? — сказала она себе. — Она ребёнок. Она пациент. А ты врач. Врач, Алёна. Забыла? Но сердце гулко билось. Где-то внутри неё, в тех местах, которые давно считались холодными, что-то теплилось. Где-то внизу, в дежурной комнате, Василич пил чай с медсестрой Тамарой. — Видишь, Тамар, начинается. У этих девчонок судьба завязалась. Я это чувствую. — Да ну, Василич. Сказки ты рассказываешь. — Не-не. Тут не про сказки. Тут про жизнь. И про то, что настоящая любовь — она не спрашивает, когда ей прийти. Она просто врывается. Как скорая. Со всей дури. Аня лежала на спине, глядя в потолок. Ей снился голос. Тихий, хрипловатый, сильный. Голос женщины, которая её спасла. «Ты в безопасности». И впервые за долгое время ей не хотелось убегать. Ни от себя, ни от чувств.