Wonderful life

19 августа 1944. Морган проснулся ещё до рассвета — вряд ли можно было это назвать сном. Пара часов, урывками. Слишком много планов, слишком много голосов, слишком много смертей, о которых никто ещё не знает. На стене висела свежая сводка: “Баррикады в 10-м и 18-м округах. FTP удерживают участок у вокзала Гар-де-Лион. Полиция на стороне восстания. Убийства гестаповцев. Перестрелка на рю де Риволи.” Морган стоял перед картой. В его руке карандаш. Он вычерчивал радиусы. — Если немцы отступают к Инвалидов, мы должны перекрыть Сен-Мишель. Если нет — нам придётся сдерживать их, пока не войдёт Леклерк. В комнате было душно. Клэр передавала сообщения. Айден уже ушёл готовить старую рацию к отправке сигнала в Лондон. Жан готовил оружие для группы студентов, которых вчера ещё звали детьми. Морган координировал сразу несколько задач: связь с бойцами на баррикадах у площади Республики, передача координат немецких огневых точек через радиосвязь союзникам, анализ немецкой логистики в районе Люксембургского сада — они могли заминировать мосты. Он ел что-то холодное, не отрывая глаз от карты. Пил чёрный кофе с привкусом пыли. Раздавал распоряжения как раньше, будто он снова капитан Генштаба. Кошмары больше его не мучали — он просто не успевал спать достаточно, чтобы их увидеть. Так шли дни, он сам не понимал, откуда всё ещё берёт силы, если только не из мучительной веры в невозможное. Утром 25 августа передовые части 2-й бронетанковой дивизии генерала Леклерка входят в Париж с юга. В полдень немцы начали массово сдаваться. Генерал фон Хольтитц подписал акт капитуляции, нарушив приказ уничтожить город. На улицах торжество, стрельба, слёзы, баррикады, женщины целовали бойцов, флаги висели на каждом доме. Но в городе всё ещё опасно: снайперы, мины, одиночные вылазки фанатиков СС. Его вырвало несколько раз за эту ночь. Теперь он, вымотанный, голодный, грязный, стоял у выхода из подвала, прислонившись к косяку. За дверью слышались взрывы, выкрики, сирены, и вдруг — гул, непохожий ни на что. Это был крик тысяч голосов, сливающийся в одно: «Они идут! Вот они!» Морган поднялся по ступеням, держась за перила. Плечо снова заболело. Он вышел на улицу и впервые за месяцы увидел Париж днём, не через щели, не сквозь жалюзи, а по-настоящему. Люди выбегали из домов, кто-то плакал, кто-то смеялся. Флаг Франции, настоящий, развевался над зданием почты. Где-то рядом звенела колокольня. Он увидел Клэр, говорившую с каким-то молодым солдатом. Она поймала его взгляд  и только кивнула. Они были слишком уставшими для слов. К ним подбежал Жан, весь в пыли, но сияющий: — На площади Конкорд — танки! Французы! Наши! Я видел сам! У Лувра толпа, все поют! Морган не улыбался. Он просто стоял и впитывал. Впервые за долгие годы как будто не нужно было ничего делать. Можно было просто жить. Он долго стоял и просто смотрел на улицу. Позже к нему подошёл Айден: — Мы выжили, — сказал он, — Чёрт тебя дери, капитан… Морган посмотрел на него, потом на синее небо, и только тихо ответил: — Нет. Мы победили. Вечер опустился на город. Толпа перед мэрией дрожала от напряжения. Люди стояли плечом к плечу, кто-то держал детей на руках, кто-то ещё со следами сажи и крови на лице. Париж, усталый, сожжённый, но живой, слушал. Морган стоял сбоку, в тени колонны, рядом Айден и Жан. Он почти не чувствовал ног. Всё тело снова болело. Изнеможение, накопившееся за последние дни, вдруг навалилось на него. Но он не ушёл. Сначала пошёл гул, как от нарастающего шторма — «Де Голль! Де Голль!» — скандировали со всех сторон. Он вышел. Высокий, строгий, в военной форме. Спокойный среди крика. Генерал Шарль де Голль шагнул к микрофону. — К чему нам скрывать чувства, охватившие всех нас, мужчин и женщин, всех тех, кто находится здесь, у себя дома, в своем Париже, который поднялся на борьбу за свое освобождение и сумел добиться его собственной рукой. Нет, мы не собираемся скрывать этих глубоких и священных чувств! Эти минуты никогда не изгладятся из нашей памяти. Морган слушал, и что-то внутри сжималось и разжималось. В этот момент… это был тот самый голос. Голос, которого не хватало. — Париж! Поруганный, израненный, многострадальный, но свободный Париж! Париж, сам завоевавший свою свободу, Париж, освобожденный своим собственным народом при поддержке французских армий, при поддержке всей Франции, которая борется, Франции единственной, подлинной и вечной. Толпа взорвалась. Кто-то закричал, кто-то заплакал. Морган молча сжал кулак. У него внутри тоже дрожало. Он обернулся. Рядом была Клэр, всё это время стояла в толпе. Они не говорили. Не нужно было. Она смотрела на него, и он на неё. У обоих были глаза на мокром месте, но лица упрямые. И вдруг коротко, тихо, почти случайно, Морган сказал будто самому себе: — Вот теперь конец. Клэр ответила: — Нет. Начало.