Семь зорей в Кривом лесу

Воздух был тяжёл, пропитан испарениями, вонью гнилых корений. Тропа звериная, не человечья, тонула во мху и валежнике. Конь Басманова, гнедой жеребец, фыркал и норовил попятиться. Сам опричник сидел в седле прямо, будто на смотре, но рука в кожаной перчатке невольно сжимала эфес сабли. Впереди, не оглядываясь, шла Агния. Коня ей не дали: куда там, ведь Басманов на знахарку был обижен, а оттого строжился выше меры. «Не приняла мои дары, на ласку не ответила, — думал он, — да ходит ещё павой — знает, ведьма, что царь к ней благосклонен! Будет ей и этого». Её посконная рубаха, подпоясанная зелёным кушаком, почти светилась в лесной мгле, а тёмная понёва, напротив, терялась — и казалось Фёдору, что только голова и плечи плывут над землёй. «Нечисть, ей-Богу, нечисть!» — злился он, только что через плечо не плевал: не по статусу царскому кравчему, доброму христианину, в бабкины приметы верить… Малюта наказал найти пропавшего стрельца, но поручил это дело лишь знахарке. Басманов сам вызвался: убьётся ещё, дурная. Он верил: Михала либо зверьё загрызло, либо разбойники в лес утащили. Агния считала иначе. — И долго ещё шастать по этой погани? – Голос Басманова был резок, как удар плети, и слышалось в нём нетерпение. – Царёву службу тянем, не по ягоды идём. Малюта ждёт отчёта. Где эта твоя... лесавка? Агния остановилась. Подняла руку ладонью вперёд, к чащобе, где стволы елей срослись в чёрную, непроглядную стену. Тишина стала вдруг звенящей. Даже конь перестал фырчать и перебирать копытами. Её голос, тихий и насмешливый, донесся сквозь звенящую тишину: — Ох, не спеши, Фёдор свет-Алексеич. Лесавки – они любят гостей незваных. Особливо таких важных да звонких. – Она медленно повернула голову, и в её глазах, тёмных, как лесные омуты, заплясали колкие искорки. – Слыхал, поди, байки? Как заводят они путников в глухомань… да как заставляют их плясать? Представляю: королевский опричник Фёдор Басманов — да вприсядку под сосной… Ха! — Заткнись, шельма! – прошипел он в ответ, наклоняясь в седле так, что его лицо, искаженное злобой, оказалось вровень с её спокойным, насмешливым взглядом. – Твои поганые бабьи страхи – для дураков селян! — Не то что? В подвалы к Малюте отправишь? Так была я там, не напугаешь! Воля твоя – царю подначальна, Фёдор Алексеич. А воля Леса – ему самому ведома. – Она ткнула ольховой палкой чуть в сторону от звериной тропы, в густую завесу папоротников, росших неестественно крупными и темными. – Туда. Тропа спряталась, боится звонких гостей. Иди за мной. Да смотри не отставай, голубчик. А не то… – Она бросила быстрый взгляд на его начищенные до зеркального блеска сапоги, – …неровен час, сапожки в болотной трясине оставишь. Или… ножки сами запляшут без спросу. Она беззвучно ступила в папоротники. Высокие, кожистые вайи сомкнулись за ней, скрывая и светлую рубаху, и русую косу. Басманов, стиснув зубы до скрипа, погнал коня следом. Ноги коня вязли в скрытой под зеленью трясине, папоротники хлестали по лицу, цеплялись за саблю, оставляя мокрые, грязные полосы на его дорогом кафтане. Воздух стал ещё тяжелее, густо пропахший сыростью и чем-то сладковато-гнилостным. Где-то близко зачавкало, будто по грязи скакала огромная лягушка. — Куда ты, дьявол, прёшь?! – крикнул Басманов, выдергивая плащ из цепких лап растений. – Тут и чёрт ногу сломит! — А ты крепче держись, воевода! – донесся её голос. – Лес тебе не Москва, тут порядки иные! Смотри ещё, гнедого утопишь! Её смешок, лёгкий и язвительный, заставил Басманова снова бешено вонзить шпоры. Конь рванул, чуть не сбросив его. Они выбрались из папоротникового ада на узкую, скользкую гать, проложенную через чёрную, пузырящуюся трясину. Вода стояла неподвижно, покрытая зелёной плёнкой ряски. Агния шла по бревнам легко и быстро, будто невесомая. Басманов ехал шагом, нервно поглядывая на зловещую воду по обе стороны гати. — Вот и место, – Агния остановилась посреди гати, указывая палкой на небольшой, полузатопленный островок посреди трясины. Там росла кривая, корявая ольха, а под ней – что-то тёмное, бесформенное. Запах падали стал нестерпимым. – Твой Михал, Фёдор Алексеич. Вернее, то, что от него болото оставило. Лесные сторожа не любят, когда их земли царские псы топчут. Басманов привстал в стременах, вглядываясь. Да, обрывки опричного кафтана… что-то, похожее на сапог… и кости, неестественно белые на чёрной жиже. — Так он… утонул? – спросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. Мысль о том, что тело его стрельца стало кормом для болотной нечисти, вызывала тошноту. — Утонул? Нет, Фёдор Алексеич. Его заплясали. Басманов сглотнул. Он знал, как биться с людьми — иные, вроде армии Девлет-Гирея, были и похуже зверья. Знал, как победить медведя или волка. Но как одолеть сам лес? Саму матушку-природу? — Молчи! – Басманов рванул поводья, заставив гнедого вздыбиться. Конь забился, заржал дико, чуя страх седока и смерть под ногами. – Ты сама тут всё и устроила, ведьма проклятая! Навела морок, чтоб меня… Он не договорил. Из чёрной, пузырящейся жижи у самого края островка медленно, с мерзким чавканьем, поднялся пузырь. Лопнул. И в шум конского ржания и тяжёлого дыхания Басманова вплёлся новый звук. Слабый, отдалённый, будто доносившийся из-под самой земли. Топ-топ-топ… Шлёп-шлёп… Топ-топ-топ… Ритмичный. Неестественно чёткий. Как будто кто-то бил в бубен, подобный тому, что был у шамана этого, Улу-Актара, или танцевал вприсядку по мокрому дёрну. — Слышишь? – шепнула Агния, подходя ближе и вскидывая руки. Её голос был тих, но перебил шум крови в ушах Басманова. – Музыканты подтягиваются. Для плясуна нового. Топ-топ-топ… Шлёп-шлёп-шлёп… Звук стал ближе. Теперь он слышался не только из трясины, но и из чащи за спиной, и из папоротников, через которые они только что продирались. Будто десятки невидимых ног отбивали дробь по воде и земле. Ветерок, которого не было секунду назад, шевельнул листья ольхи над костями Михала, и Басманову показалось, что они зашелестели сдавленным смешком. — Что делать?! – выкрикнул он, уже не скрывая паники. Рука судорожно сжимала эфес сабли, но кого рубить? Трясину? Воздух? – Говори, ведьма! Ты же знаешь эти леса! Как уйти?! – Поздно уходить, Фёдор Алексеич. Они уже здесь. Им понравился звон твоих шпор да блеск твоей сабли. Они ждут продолжения Топ-топ-топ! Звук резко усилился, отдался эхом в груди. Конь Басманова забил копытами по гати, едва не сорвавшись в чёрную жижу. – Держи коня! Крепче! И не смотри в воду! Не смотри в чащу! Смотри только на меня! Басманов почувствовал, как его ноги, застрявшие в стременах, начали подрагивать в такт этому проклятому топоту. Желание спрыгнуть с коня, тряхнуть стариной, пуститься вприсядку прямо здесь, на шаткой гати, накрывало волной пьянящего ужаса. Что-то огромное, чёрное и липкое выплеснулось из трясины прямо за крупом коня Басманова. Густая, вонючая жижа брызнула на его плащ, на крупу коня. Животное взвилось на дыбы с леденящим душу ржанием. Басманов, ослеплённый страхом и брызгами, отчаянно вцепился в гриву, но почувствовал, как стремя выскальзывает из-под ноги. Гать под копытами коня затрещала. Басманов падал. Он видел мелькающую под копытами треснувшую гать, видел вскипающую трясину, готовую принять его, видел лицо Агнии, искажённое досадой. И казалось, что из самой трясины, из чащи, из-под костей Михала поднимаются десятки невидимых рук, готовых подхватить его падающее тело и утащить в бесконечный, безумный пляс. Последнее, что он осознал перед тем, как чёрная жижа хлестнула ему в лицо, был взгляд Агнии. Печальный, прощальный. И её шепот, долетевший сквозь нарастающий гул пляски: — Пляши, опричник. Пляши за себя… и за царя твоего.