Семь зорей в Кривом лесу

Воздух Нави вязок был: не прелое дыхание леса — жижа, что липнет к горлу. На языке вкус смерти и гнили старой — старше царства Московского. Света не было, лишь тусклое, болотно-зеленое свечение, сочащееся из самой чёрной жижи под ногами и с серых, безлистых стеблей, что торчали, как кости великана, из трясины. Тени плясали сами по себе, длинные и корявые, не от солнца, а от здешней, нутряной тьмы. Агния шла, стиснув зубы. Руки её дрожали от ярости и бессильной, обжигающей душу злости. «Радовалась сперва, дура!» — шипела она себе под нос, осторожно ступая по грязной тропе. Видела, как чёрная хлябь поглотила Фёдора Басманова, царёва пса, её обидчика. Услышала последний хриплый вопль, заглушённый мерзким чавканьем трясины. И — да, сердце ёкнуло злорадно: «Сгинул, нелюдь! Не пришлось на сей раз руки марать». Но радость — миг один. Ужас пронзил её следом. Любимчик царя, его кравчий, опричный воевода сгинул — причём с ней рядом. По её, знахаркиной, воле в болото зашёл? Малюта не станет разбираться, где вина Агнии, а где воля Леса. Её, как колдунью, на кол посадят или на костёр отправят живьём. За Басманова, пса шелудивого, как за человека, ответит. Потому и шла она сейчас по Нави, по этому кривому отражению её родного, живого Леса. Другой мир, не то что Явь. Здесь правда и кривда местами меняются да души неприкаянные о жизни тоскуют. Под влиянием русалочьей магии Агния когда-то разделила с Фёдором ложе. Хорошо бы забыть, да только он напоминал об этом при каждой встрече. Кичился тем, что взял её девицей. Вытаскивая едва живое тело из воды, Агния чертыхалась, злилась и думала лишь о том, как бы притопить его снова — и чтобы царь не прознал. Всю ночь и всё следующее утро читала заговоры, вливала в рот врага целебные настойки и перебирала в памяти всё, что могло помочь привязать душу обратно к пока ещё живому телу. А теперь шла в Навь — вытаскивать того, кого всей душой ненавидела. Ради спасения своей шкуры. Только ради этого. Тропа — если это можно назвать тропой — виляла меж чахлых, серых деревьев-скелетов. Корни их, чёрные и скользкие, норовили схватить за ноги. А из трясины по сторонам поднимались пузыри, лопались. Агния плевалась мысленно, шаг ускоряла: хоть и знала ритуалы, рунами владела да стихиями, но сама Навь была ей враждебна. И вот он — далеко не ушёл от той гати из мира живых, под кривой ольхой, рядом с костями Михала. Не тот горделивый опричник в дорогом кафтане. Нет. Он сидел, съёжившись, на чёрном, склизком выступе посреди зловонного омута. Одежда — тусклое подобие его опричного платья, грязное, рваное. Вокруг него в полумраке колыхались тени. Неясные, бесформенные, но с очертаниями рук и ног. Они тянулись к нему, едва не касаясь, и с каждым их движением Фёдор вздрагивал, глухо стеная. — Эй, нелюдь! — крикнула Агния. Он не отреагировал. Тени заволновались сильнее. Одна, потемнее и плотнее других, отделилась от общей массы и поплыла к Фёдору, протягивая нечто, напоминающее длинную, костлявую лапу. Агния не раздумывала. Она выхватила из-за пояса мешочек, туго набитый смесью сушёных трав, соли и железных опилок — оберег от навьего лиха, — рванула нитку и швырнула содержимое в сторону надвигающейся тени. Сухая смесь, попав в зелёное марево Нави, вспыхнула ослепительными, холодными искрами. Тень взвыла — звук, похожий на скрежет металла — и отпрянула, расплываясь. Фёдор вскинул голову. Его взгляд, безумный и невидящий, на миг ухватился за Агнию. В нём не было узнавания, только животный страх. — Вставай, псина, на себе не потащу! — прошипела Агния, пробираясь сквозь вязкую жижу к выступу. Тени отступали от вспышек, но ненадолго, сжимаясь плотнее, злобно шипя. — Вставай, говорю! Не для тебя стараюсь, окаянный! Царь меня за твою душеньку на сковороде изжарит! Она схватила его за ворот — рука ощутила холодную, влажную ткань и дрожь, сотрясавшую всё его существо. Он был невесомым, как пушинка, но недвижным, словно врос в склизкий камень. Агния впилась пальцами ему в плечи, заставляя встретиться взглядом. В глазах Фёдора мелькнула искра разума. Он судорожно глотнул липкий воздух и закашлялся. — В... во... — хрипел он. — Вот и ладно! – Агния рванула его к себе. Он поддался, вялый, как тряпичная кукла. Она одной рукой крепко держала его, почти неся, а другой выхватила из складок понёвы маленькое, тусклое зеркальце — осколок настоящего, из мира живых. Начала шептать, быстро-быстро, слова заклятия, старше Москвы, старше Рюрика. Слова, что резали слух Нави, как нож. Тени взбеленились. Они ринулись к ним, сливаясь в чёрную, кишащую стену. Холодный ветер, пахнущий тленом, ударил в лицо. Зелёное свечение погасло, сменившись багровой вспышкой где-то в глубине. Агния впилась взглядом в тусклое стекло зеркальца, где уже мерцал, как утренняя звезда, свет живого леса. Нос защекотал запах хвои и прелых листьев. Она тянула Фёдора в этот свет изо всех сил, чувствуя, как Навь не отпускает, цепляется за него липкими щупальцами тени. — Иди же! — закричала она, не своим голосом, и толкнула его в мерцающий просвет в зеркале.

***

Фёдор Басманов рухнул на мягкий, влажный мох у края гати, в том самом месте, где его поглотила трясина. Он судорожно закашлялся, выплёвывая чёрную жижу. Воздух горел в лёгких — живой воздух. Солнце, пробиваясь сквозь чащу, слепило глаза. Он был мокрый, грязный, вонючий, но — целый. Он видел чёрную, пузырящуюся жижу в двух шагах. Видел свою лошадь, мечущуюся на привязи у дерева, с безумными глазами. Видел... её. Агния стояла рядом, прислонившись к стволу ольхи. Она дышала тяжело, будто только что пробежала версту. Лицо её было серым от усталости, рука, державшая ольховую палку, заметно дрожала. На понёве и светлой рубахе – грязные брызги. Она смотрела на него, на его попытки подняться, без тени прежней насмешки. Взгляд был пустым, потухшим, и лишь глубокая усталость читалась в нём. Фёдор откашлялся окончательно. Силой воли заставил дрожь в руках утихнуть. Он поднял голову, его глаза встретились с её взглядом. Знание ударило его, как обух: он умирал, но она в последний миг спасла его. Она вытащила его из Нави, но ценой чего? Вид её говорил сам за себя. — Агния... — начал он, голос хриплый, срывающийся. Слова благодарности, чуждые его натуре, рвались наружу, питаемые невероятным облегчением и остатками дикого страха. — Ты... я... Она резко махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху. — Не благодари, Фёдор Алексеич, — проговорила она глухо, отвернувшись и делая шаг в сторону от гати, к более рыхлой земле. Голос её был лишён обычной колкости, лишь усталость и какая-то горькая обречённость. — Не для тебя старалась. Себя спасала. Царь бы меня в котле сварил за твою опричную шкуру. Она пошла по тропинке, прочь от проклятого места, не оглядываясь. Шла чуть согнувшись, будто невидимый груз давил на плечи. Фёдор поднялся на ноги, пошатываясь. Он посмотрел на чёрную трясину, пузырившуюся как ни в чем не бывало. Посмотрел на кости Михала под ольхой. Посмотрел вслед Агнии, её одинокой фигуре в посконной рубахе, растворяющейся в лесной зелени. — Я знаю, — прошептал он себе под нос, слишком тихо, чтобы она не услышала. Он знал, что она лжёт — и знание это было новым, странным. Не только себя она спасала. Он потянул за поводья своего гнедого коня. Пошёл следом за Агнией, не спеша, сохраняя расстояние таким, чтобы видеть её достаточно хорошо. Лёд, толстый и колючий, что лежал меж ними, треснул от края до края. Они оба знали это, как и то, что обратно его не склеить. Старая вражда осталась, да. Но под ней теперь зияла бездна совместно пережитого ужаса и невольного долга. Долга, который Агния отрицала, а Фёдор... Фёдор ещё не знал, как с ним быть. Но знал, что он есть. Она шла впереди, не оборачиваясь. Он шёл сзади, не догоняя. Лес принимал их обратно, шелестя листвой. Воздух, хотя и пах прелью и хвоей, казался теперь невероятно чистым и сладким после смрада Нави. Молчание не тяготило. Басманову было над чем подумать.