И пионы больше не пахнут

Тэхён вышел из дома, прищурившись на солнце. Утро было тёплым. Мать уже стояла у калитки с плетёной сумкой в руках и поджидала его. — Если не поторопимся, останутся только вялые персики и злые продавцы, — сказала она, поправляя волосы под платком. — А разве они когда-то были добрыми? — с усмешкой ответил Тэхён, прикрывая за собой калитку. Они прошли по пыльной улочке, мимо спящих домов, пока впереди не показалась рыночная площадь, гудящая голосами, пахнущая базиликом, мёдом и домашней молочной продукцией. Тэхён шёл с матерью между прилавками, принимал сумку из её рук, когда та набивалась слишком плотно, и иногда переглядывался с ней, слыша, как она спорит с продавцом о цене клубники. — Да она вчера стоила дешевле! — настаивала она. — А вчера и солнце светило ярче, — отвечал с ухмылкой торговец. Тэхён улыбался про себя. Всё это было удивительно родным. Когда они возвращались, неся сумки, полные овощей и фруктов, мать сбавила шаг у соседского дома. — Смотри-ка, кого вижу, — произнесла она. У крыльца, подметая порог, стояла Сара. В выцветшей майке и коротких шортах, с красными от жары щеками. — Доброе утро! — поздоровалась мать весело. — Ты у нас теперь домработница? — Меня бабушка заставила, — фыркнула Сара. — Сказала, что если уж внуки тусят ночами, то днём должны убираться, чтобы было «по-людски». — Умная женщина, — кивнула мать и двинулась дальше. Сара обратилась к Тэхёну, держа метлу как посох: — Слушай, может, сегодня вечером прогуляемся немного? Просто развеяться. Возьмём по бутылке чего-нибудь… Пошатаемся, поболтаем. Мне бы не помешало. Тэхён кивнул, не особенно воодушевлённо, но вежливо. — Пожалуй. Почему бы и нет. — Ну всё, считай, ты подписал контракт. — Она повернулась обратно к крыльцу и снова начала мести. — А то вдруг снова проваляешься весь день в магазине со своими пионами. Он ухмыльнулся и пошёл следом за матерью.

***

Бар был почти пуст. Несколько постоянных клиентов молча тянули граппу у дальнего стола, радио тихо шептало песню Анны Оксы, и воздух пах мокрым деревом, пивом и розами от дешёвых салфеток на стойке. Тэхён сидел напротив Сары, держал в руках стакан с лимонадом, наблюдая, как она откидывается на спинку стула и делает глоток из бутылки пива. Волосы у неё слегка растрепались, глаза блестели — не от алкоголя, скорее от мыслей, что носились внутри неё с самого утра. — Ты помнишь Андреа? — спросила она вдруг. — Тот, что с велосипедом и ужасной джинсовой курткой. — Который говорил, что будет архитектором, но даже карандаш держал, как вилку? — Именно он, — кивнула она, усмехаясь. — Так вот… Он уехал. Не попрощался. Даже не сказал, куда. Просто перестал приходить. А я… я даже не знаю, были ли мы вообще кем-то друг другу. Тэхён хмыкнул, отхлебнув немного лимонада. — Звучит как неофициальное расставание. Даже не уверен, считать ли это горем или свободой. — Вот и я не знаю, — вздохнула Сара, вертя в руках бутылку. — Но, знаешь… всё равно мерзко. Будто тебя выбросили, хотя даже не купили. — Зато теперь ты свободна. Можешь влюбиться в кого-нибудь с нормальным вкусом в одежде. Сара рассмеялась — легко, по-настоящему. Потом вдруг серьёзно посмотрела в окно. — А может, я просто позвоню ему. Не знаю зачем. Просто... спрошу, какого чёрта. Она встала и выпрямилась, решительно, хотя и с внутренней дрожью. Тэхён тоже встал. — Пойдём вместе, — предложил он, но она уже подняла ладонь, останавливая его на полпути. — Не надо. Это моя глупость — и мне с ней разбираться. Она подмигнула, развернулась и вышла из бара. Её шаги были быстрыми, будто она боялась передумать. За дверью звякнул колокольчик, и на секунду бар снова затих. Тэхён вернулся к стойке, сел, провёл пальцем по запотевшему бокалу и тихо вздохнул. Прошло пятнадцать минут. Тэхён проверил часы. Потом ещё раз — будто стрелки могли ошибиться. Он допил остатки лимонада, встал, бросил взгляд на дверь, где всё ещё не появлялась Сара, и подозвал бармена. — Сколько с нас? Бармен не спеша протёр стойку и назвал сумму. Тэхён оставил купюру и вышел на улицу. Воздух был тёплым. Где-то хлопала ставня. Улица спала, как бывает в провинции — тихо, с ощущением, что мир свернулся до нескольких переулков и пары фонарей. Он свернул за угол, потом ещё за один. Помнил, что телефонная будка стояла где-то у булочной, у перекрёстка. Но будка была пуста. Тэхён нахмурился, огляделся и вдруг замер. Из бокового переулка донёсся хриплый кашель. Потом — глухой стон, будто вырванный из глубины лёгких. Он подошёл ближе, стараясь ступать тише. Сердце забилось в груди. Он осторожно заглянул за угол и едва не отпрянул. Под жёлтым светом одинокого фонаря двое: мужчина лет сорока, с жирным пятном на мятой рубашке, прижат к стене. Его ноги почти не касаются земли. Рука Хосока сжимает его горло, как тиски. На лице — ледяное спокойствие. Губы сжаты. Глаза не мигают. Тэхён резко отшатнулся и спрятался за угол. Его ладонь сама прижалась к губам. Он знал, кто такой Хосок. Знал, с кем тот связан. Но одно дело — понимать. И совсем другое — видеть. Из переулка донёсся звук удара — влажный, глухой. Затем сиплый выдох, грохот тела, падающего на асфальт. И — пауза. Слишком длинная. — Прячешься, цветочный принц? Голос прозвучал в тишине, как удар — хлёсткий, он резал воздух. Тэхён вздрогнул и медленно поднял голову. Хосок стоял всего в нескольких шагах. — Ты его… — начал Тэхён, не зная, за что зацепиться. — Нет, он жив, — коротко бросил Хосок, не сводя с него взгляда. — Пока что. Тэхён сжал руки в кулаки, даже не замечая этого. Он не отступил, но внутри всё сжалось в тугой, горький узел. — Ты душил его. — Он должен был кое-что понять. — Ты избиваешь людей? — Да. Ответ резал по-живому. Хосок будто плевал в собственную душу — с яростью, с отвращением, которое не к Тэхёну, а к себе. Его голос стал жёстким, с хрипотцой: — Хочешь знать? Я ломаю челюсти за долги. Давлю пальцы тем, кто не платит. Сторожу в подворотне, когда "наши" делают грязную работу. Я молчу, когда слышу крики за дверью. Он сделал шаг вперёд. Тэхён не двинулся. Хосок посмотрел на него с каким-то странным выражением — не злым, не пугающим, скорее… уставшим. — Это не романтика, Тэхён. Это не кино. У нас не бывает "плохого дня", у нас бывают — "живой или мёртвый". Я не герой. Я даже не злодей. Я инструмент. Чёртова деталь в большом механизме. — Но ты... — Тэхён запнулся. — Ты не убиваешь. — Это единственное, что я пока могу о себе сказать с уверенностью. Пока. Но знаешь, иногда мне кажется, что это вопрос времени. Что однажды я проснусь — и всё равно. Плевать, кого. Лишь бы не себя. Хосок усмехнулся, чуть искривив губы. — Я ненавижу эту жизнь, Тэхён. До тошноты. Но мне больше ничего не дали. Ни семьи. Ни шанса. Ни даже времени подумать, кто я вообще такой. Сказали "иди", я пошёл. Потому что был один и босой. Он посмотрел на Тэхёна долгим, тяжёлым взглядом. — А ты… ты не оттуда. Ты другой. Слишком чистый. Светлый, даже если сам этого не замечаешь. Ты… не должен даже стоять рядом со мной. Он шагнул ближе и аккуратно дотронулся до запястья Тэхёна. Пальцы были тёплыми, грубыми, но касание — будто просило прощения. — Я напугал тебя? Тэхён молчал. Он не знал, что сказать. Внутри всё металось — не от страха, а от невозможности уместить в сердце человека, который одновременно способен так смотреть... и так калечить. — Прости, — тихо сказал Хосок, отпуская его руку. — Это мои реалии. Он отвернулся, шагнул в темноту, и та, как всегда, приняла его в свои объятия без лишних слов. Остался только свет фонаря, и Тэхён — с дрожью в груди, которая не была ни от страха, ни от холода. Похоже так ощущается безысходность.

***

Он лежал на кровати, уставившись в потолок. Комната погружена в полумрак, тусклый свет уличного фонаря рассекал темноту тонкой полоской, оседая на швах потолка. За окном кто-то проехал на велосипеде, и на мгновение тень пронеслась по стене. Он вспомнил, как вернулся в бар — немного ошеломлённый, сбитый с толку. Сара уже сидела за их столиком, склонив голову, с полупустой бутылкой пива перед собой. Она даже не заметила, как он вошёл. — Я не дозвонилась до Андреа, — бросила она устало, не глядя. — Видимо, он сменил номер. Чёрт с ним. Она пожала плечами, но в голосе звучала обида. Тэхён опустился рядом, пробормотал что-то вроде «он идиот», а потом — ничего. Сара выпила остатки пива, они доели солёные орешки и молча вышли на улицу. Обнялись на прощание. Без слов. И вот он здесь. Один. Всё тот же потолок, всё те же мысли, которые не дают уснуть. Хосок. Его лицо, озарённое тусклым светом фонаря в переулке. Сжатый кулак. Чужое тело, почти что висящее. И взгляд, полупустой, но такой живой. Полный чего-то… чего-то, что сложно объяснить. — Он плохой человек, — прошептал Тэхён в темноту. Фраза прозвучала как попытка вернуть контроль. Как щит, слишком тонкий, чтобы защитить. Но если бы всё было так просто — почему внутри всё гудит? Почему не отпускает? Он вспомнил отца. Того, кем он был когда-то — до цветочного магазина, до тихой жизни в Равенне. Тэхён был ещё ребёнком, но хорошо помнил ту одну ночь: голоса в кухне, мать говорила вполголоса. — Всё позади. Ты больше не должен никому. — Оно не уходит, Мария, — ответил отец. — Я не забыл, что сделал. Тэхён тогда не понял. Потом догадался. Его отец был в чём-то замешан. В чём-то тёмном. Но он был добрым. Он смеялся с ними по утрам, готовил обеды на праздник, касался плеча сына с нежностью, от которой хотелось плакать. Так может, тьма — это не то, чем человек становится? Может, и Хосок — не просто злость и удары? Может, он — кто-то, кто изо всех сил держится за остатки человеческого внутри? Кто-то, кто не выбирал, но всё равно живёт, как умеет? Тэхён сжал пальцы в кулак, вслушиваясь в гул тишины. Он не знал, кем был Хосок. И всё равно... хотел узнать. Ведь даже сейчас, сквозь страх, сквозь непонимание, он помнил, как отчаянно Хосок рассказывал о том, кто он такой. И как осторожно затем коснулся его запястья. Может, он не такой уж плохой. Может, внутри всё ещё осталось что-то, что можно спасти. Или, хотя бы, понять.

***

Утро было кислым. Тэхён, со слипшимися веками, доплёлся до магазина чуть позже обычного. Сара уже сидела на корточках у входа и подбирала сухие листья, слетевшие с глициний. — Ты как зомби, — буркнула она вместо приветствия. — Надеюсь, ты хоть не забыл зубы почистить. — Не уверен, — пробормотал он и широко зевнул. — Ты сама на себя посмотри. — Я вообще-то принцесса, просто вчера слегка подралась с жизнью. — Похоже, проиграла. Сара хмыкнула, встала и хлопнула его по плечу. — Пошли, мой верный принц. Цветы ждут. Работа пошла своим чередом. Они вскрывали ящики с поставками, перекладывали розы и гортензии в ведра с водой, сортировали свежие стебли и выкидывали подгнившие. Сара бормотала под нос песню из радио, переиначивая слова на что-то весьма непонятное. Клиенты приходили — в основном постоянные: пожилая синьора с чёткими требованиями к хризантемам, взволнованный студент, спешащий на свидание, мужчина средних лет, выбирающий тюльпаны «для жены, чтобы загладить вину». — Интересно, сколько цветов нужно, чтобы загладить измену, — пробормотала Сара, запаковывая букет. — Учитывая курс инфляции, около сотни, — ответил Тэхён, и они оба устало фыркнули. К полудню оба выглядели как выжатые лимоны. Сара пару раз прикорнула на табурете в подсобке, а Тэхён освежался водой из под крана. Но всё равно — работали. Потому что цветы не ждут, и день, каким бы ни был, всё равно движется вперёд. К шести вечера покупателей стало меньше, и наступила привычная тишина перед закрытием. Сара потянулась и перевернула табличку на двери: «Кьюзо». — Как пенсионеры — у нас режим, — сказала она, зевая. — Хотя лучше так, чем бегать за кем-то вроде Андреа. — Он тебе не звонил? Сара махнула рукой: — Да к чёрту его. Я заслуживаю хотя бы ассистента библиотекаря с чувством юмора. А не этого флегматичного эгоиста. Они начали убирать: пересчитывать стебли, подливать воду в вазы, мыть пол. Тэхён, как всегда, делал записи об итогах дня — аккуратным, разборчивым почерком. — Хризантем — минус четыре, роз — плюс семь. Сара, ты уверена, что не брала две гортензии? — Я не брала, — крикнула она из глубины магазина. — Они просто решили, что лучше умереть, чем жить в этом аду. Колокольчик на двери зазвенел. Не поднимая головы, Тэхён машинально сказал: — Мы уже закрыты! Шорох шагов. Кто-то остановился у стойки. — Говорю же, мы... — начал Тэхён, раздражённо поднимая взгляд. И осёкся. Перед ним стоял Хосок. С ног до головы — всё тот же: простая футболка, куртка с подкатанными рукавами, усталое лицо... и букет. Девять пионов. Робких, ещё не решившихся распуститься. — Привет, — сказал Хосок тихо. — Это… ну, типа компенсация за вчерашнее. Или что-то вроде того. Тэхён моргнул, глядя на него, затем склонил голову: — Компенсация, ради которой ты решил принести деньги нашим конкурентам? Хосок замер, а потом рассмеялся. Честно, немного неловко, но заразительно. Тэхён не удержался — прыснул, прикрыв рот рукой. Сара, наблюдавшая из-за стеллажа, слегка приоткрыла рот. А потом выдохнула: — Боже. Вы хотя бы предупреждайте, если у вас тут что-то романтическое. Мне здоровье беречь надо! Так и поседеть можно раньше времени! Хосок усмехнулся, обратившись к Тэхёну: — Ты ещё долго? Я мог бы... ну, если хочешь, проводить тебя. — Я уже почти закончил, — пробормотал он. И в этот момент за спиной Хосока Сара с энтузиазмом замахала руками, указывая на дверь и с силой поджимая губы, будто кричала без звука: Иди! Иди уже! Он рассмеялся снова, коротко. — Ладно, иду. Иду! Он захлопнул блокнот, отложил ручку и наконец принял букет из рук Хосока. Пионы пахли знакомо — нежно, как дом. Он вдохнул запах и вдруг почувствовал, как напряжение дня чуть отступает. — Спасибо, — сказал он. — За… компенсацию. — Да не за что, — ответил Хосок и слегка опустил глаза. Они вышли вместе. Сара стояла у двери, сложив руки и поджав губы. Потом улыбнулась и, будто ничего не было, сказала: — Спокойной ночи, мальчики. И дверь за ними мягко закрылась, оставив в цветочном магазине только лёгкий запах пионов и тишину. Улица была тихой, воздух — тёплым и пахнущий июльской духотой. Пионы в руках Тэхёна источали знакомый терпкий аромат, словно напоминание о магазине, об отце, о доме. Он шёл рядом с Хосоком, почти касаясь его плеча, чувствуя неловкое напряжение между ними. Ни один не говорил. Тишина висела в воздухе, как ожидание. Внезапно Хосок, будто не выдержав, выдохнул: — Ты... учишься где-то? Вопрос прозвучал резко, как сорвавшийся выстрел, но совсем не испортил момента. — Да, — спокойно ответил Тэхён, будто этот разговор был самым естественным из возможных. — В Болонском университете. Филологический факультет. — Серьёзно? — Хосок чуть поднял брови. — Значит, ты начитанный. Прямо вышедший из романов. — Иногда чувствую себя персонажем. — Тэхён усмехнулся. — Но чаще — запятой, поставленной не в том месте. Хосок засмеялся. По-настоящему. Хрипло, неуверенно, но с искренней улыбкой в глазах. — А ты? — Я? — Хосок пожал плечами. — Ни школы, ни книг. Но улицы научили меня кое-чему. Как выживать, например. И как не доверять никому. Хосок притих. Они прошли пару шагов молча. — А ты сам откуда? — Родился в Болонье, — ответил Тэхён. — Но почти всю жизнь мы с родителями жили в Равенне. Переехали, когда я был совсем маленький. Так что... считаю этот город родным. — Переезды, — протянул Хосок. — Словно лист бумаги вырвали из одной тетради и перекладывают в другую. Они шли медленно, в унисон, почти не глядя друг на друга, но и не отводя взгляда в сторону надолго — будто боялись пропустить что-то важное между шагами. Легкий ветер шевелил волосы Тэхёна. Они свернули за угол, и перед ними возник его дом — простой подъезд с облупившейся краской на перилах. Он кивнул в сторону двери: — Я живу здесь. — Похоже, ты уже дома, — сказал он глупо, будто растеряв все слова. Тэхён посмотрел на него, задержал взгляд. А потом — будто бы не решая, а просто подчиняясь какому-то тихому внутреннему зову — сделал шаг вперёд. Один, второй. Их тела почти соприкоснулись. Он аккуратно, неуверенно, завёл руку Хосоку за спину и притянул ближе. Сначала прикосновение было лёгким, почти неощутимым. Но в следующую секунду Тэхён прижался крепче. Его щека коснулась тёплой ткани куртки Хосока, а пальцы сжались на его лопатке. Сердце стучало быстро и тихо, будто боялось быть услышанным. Хосок остался стоять, будто окаменел. Он не знал, что делать. Он не был из тех, кого часто обнимают. Его тело знало удары, боль, холод. Но не это. А потом что-то в нём дрогнуло. В груди, там, где давно всё заросло рубцами. Кто-то дотронулся — осторожно, по-настоящему. Он поднял руки. Положил ладони Тэхёну на спину, слегка провёл вверх-вниз, ощущая через ткань его тепло, его дыхание, живое, настоящее. И в этих объятьях вдруг исчезло всё лишнее. Не было разговоров, уличной суеты, не было Равенны, прошлого. Был только этот миг. Короткий, тёплый, нужный. Когда они отстранились, Тэхён всё ещё держал в руке чуть помятый букет пионов. Он смотрел на Хосока так, словно хотел сказать ещё что-то, но вместо этого просто чуть улыбнулся. — Ладно, — сказал он тихо. — Спокойной ночи. — И тебе, — ответил Хосок, голос у него был хриплый, будто он давно не говорил с такой нежностью. Хосок ещё немного постоял, потом шагнул обратно в тьму улицы, где ждал его совсем другой мир. А Тэхён поднялся домой, сжимая в руке почти раскрытые пионы, и впервые за долгое время чувствовал, что внутри распускается что-то новое, больно похожее на цветы.