И пионы больше не пахнут

Утро было душным. Как будто город накрыли стеклянным куполом: ни ветерка, ни шороха, только запах зелени и вчерашнего пива, всё ещё витающий над улицами после праздника. В цветочном магазине пахло лимонным средством для полировки прилавков. Тэхён пришёл первым — открыл ставни, вынес вазы с букетами на улицу, включил вентилятор. Сара пришла позже, со стаканчиком кофе в руке и мешками под глазами. — Доброе утро, — протянула Сара, потирая виски. — Кажется, вчера я плясала с каким-то дядькой из провинции. У него на рубашке был вышит петух. Тэхён приподнял бровь, усмехнулся. — Надеюсь, не символично? — Очень даже, — фыркнула она. — Он всё пытался угостить меня домашним вином и называл «моя римская богиня». Я сказала, что местная. Он не понял разницы. Сара закатила глаза, отхлебнула кофе и с улыбкой пошла к петуниям. Они работали без лишних слов. Лето делало своё: от растений тянуло влажным теплом, вода капала с вёдер на кафельный пол, двери скрипели каждый раз, когда кто-то заходил. Тэхён развешивал новые ценники на мимозу и фрезии. Сара пела себе под нос старую песню Адриано Челентано, и день тянулся, как резина — спокойно, почти лениво. Но в груди Тэхёна что-то всё равно зудело – за слоями кожи. Он поглядывал на дверь каждый раз, когда колокольчик звенел. Сначала — мимоходом, потом с каждым разом всё внимательнее. Заходили обычные клиенты: пожилая синьора за розами для внучки, мальчик с монетами в ладони, выбирающий самую пышную ромашку. Никто из них не был Хосоком. Сара заметила это. Конечно, заметила. Подошла ближе, бросила взгляд в сторону окна. — Ты кого-то ждёшь? Тэхён не ответил сразу. Потом пожал плечами. — Да нет… Просто... Погода странная. — Ага. Погода. Ясно, — хмыкнула она и вернулась к розам. Полдень сменила тень. Прошёл час. Потом ещё. Тэхён стоял у прилавка, всё внутри него будто сжималось от какой-то медленной, упрямой тоски. Хосок не пришёл. Ни шагов на лестнице. Ни тени за дверью. Ни взгляда, от которого щекочет между лопатками. К шести вечера ушёл последний покупатель. Сара вытерла руки о фартук. — Думаю, можно закрываться, — она мягко взглянула на Тэхёна. — Слушай… Если ты спешишь — иди. Я тут сама справлюсь. — Нет, я... Я не спешу. Закончу день как следует. Сара кивнула. Больше ничего не сказала. Просто вышла на улицу, закурила и молча смотрела, как на другую сторону улицы ложится вечерняя тень. А Тэхён остался внутри. Сидел на стуле, склонившись над расчётной книгой. Делал вид, что считает. Но всё, что он подсчитывал — это шаги, которые не прозвучали сегодня. И слова, которые не были сказаны.

***

Ключ повернулся в замке с привычным щелчком, и Тэхён толкнул дверь плечом. В квартире пахло маминой едой, хлебом и васильками — он принёс домой несколько слабых стеблей, которые уже не годились для продажи, но были слишком живыми, чтобы выбрасывать. — Тэ, это ты? — крикнула мама из кухни. — Я уже подогреваю ужин. — Я только переоденусь, — отозвался он и сбросил кеды в коридоре. Он прошёл в свою комнату, скинул футболку, протёр лоб полотенцем. В груди всё ещё покалывало — день был тяжёлый, и не от работы. Он ждал. Ждал весь день и всё равно вернулся домой с пустыми руками. На кухне мама разливала суп по тарелкам. Закатное солнце било в окно, подсвечивая гарнитур. Она посмотрела на него, улыбнулась: — Смотрю, ты всё-таки с Сарой остался до конца смены. — Ага. Не мог бросить её одну. — Умница. Она хорошая девочка, с ней можно дружить. Или больше, — сказала мама с прищуром. Тэхён фыркнул, наливая воду в стакан. — Мы просто соседи. И, к тому же, я не в её вкусе. — Ах да… — она задумчиво ковырнула ложкой суп. — В её вкусе мужчины с петухами на рубашке. Тэхён рассмеялся. Они уже почти доели, когда зазвонил телефон. Тот самый, настенный, с закрученным проводом, что трещал иногда, как старый радиоприёмник. Мама встала первой. — Алло?… Да, добрый вечер… К Тэхёну? А кто его спрашивает?.. Пауза. Брови её чуть приподнялись. — Сейчас передам. Она повернулась, прикрыв трубку ладонью, и спокойно сказала: — Тебя спрашивает какой-то Хосок. Тэхён замер. — Кто? — выдохнул он, будто не расслышал. — Хосок. Голос у него... Какой-то грубоватый. Он вскочил, почти выбив стул, подошёл и быстро взял трубку. — Алло? Мама, ни слова не сказав, мягко отступила в сторону и ушла вглубь квартиры, оставив его в коридоре — одного с голосом, которого он так ждал. На том конце провода — короткая тишина, а потом: — Это Хосок. Голос всё такой же — чуть хриплый. Вероятно, от сигарет. — Откуда у тебя мой номер? — спросил Тэхён. — Нашёл. Надеюсь, ты не против. — Смотря зачем ты звонишь. — Вчера ты сказал — приходи, — продолжил Хосок. — Я не пришёл. Решил, что должен хотя бы объясниться. — Можешь ничего не объяснять, — ответил Тэхён, чуть пожав плечами, хоть Хосок и не видел. — Ты же ничего не обещал. — Просто стало… неудобно. Я могу зайти завтра? За пионами. Если ты не против. — Буду до шести. Сара — до пяти. Если хочешь скидку, поторопись. — Я постараюсь. — Ну, тогда до завтра. — До завтра, Тэхён. Щелчок. Телефон повис на крючке, а комната сразу показалась тише. Только за дверью где-то поскрипывала старая мебель, и с кухни тянуло аппетитным запахом маминой еды.

***

Хосок положил трубку. Несколько секунд стоял, глядя на стену телефонной будки, будто там мог появиться ответ. Зачем он вообще позвонил? Что хотел услышать? Его никто не звал, никто не ждал. — Закончил, Ромео? — раздался позади голос Чонгука. Хосок обернулся. Тот стоял, прислонившись к рекламному щиту, грыз спичку. — Серьёзно, ты звонил ему? — Чонгук усмехнулся. — Он тебе что, мамочка? — Держи язык за зубами, — буркнул Хосок и пошёл к машине. — Поехали. Старенькая вишнёвая Альфа Ромео вздрогнула и зарычала, когда Хосок провернул ключ. У неё был характер — шумный, капризный, но верный. Чонгук сел рядом, вытянул ноги и закрыл дверь с глухим скрипом. — Напомни, что мы там принимаем? — спросил Хосок, пока выруливал с аллеи. — Три ящика с юга. Рыба, как сказали. Или прикрываются, чёрт их знает. Сухарь сказал: «вежливо, без рук». Но ствол под сиденьем — на всякий. Бери, если чуйка подскажет. — У меня чуйка всегда подсказывает, — буркнул Хосок.

***

Порт в Равенне — как всегда серый, пахнущий солью, мазутом и тайнами. Воздух был густой. Погода давила. Хосок припарковался у нужного склада. Трое уже ждали их возле грузовика — двое в кепках и один лысый с сигаретой. Ни рук не пожали, ни кивнули. Стояли, как будто ждут не партнёров, а суд. — Вы за ящиками? — спросил лысый, не глядя в глаза. — Если они от наших, — отозвался Хосок, выходя из машины. — Три штуки. С рыбой. Без лишних вопросов. — А вас чего-то мало, — протянул один в кепке. — Мы думали, людей будет побольше. — Зачем больше, если хватает нас? — спокойно ответил Чонгук. — Или вы плохо упаковали? Лысый сплюнул в сторону, затушил сигарету каблуком. — Тут не рыба, парни. Так, специи. Острые. — Серьёзно? — Хосок приподнял бровь. — А мне сказали: «обычная доставка». Без остроты. — Мелкий ещё, а уже гавкаешь, — процедил лысый. — Я гавкаю, когда вижу крыс, — выдал он и сделал выпад вперёд. Повисла пауза, тяжёлая. Один из «южан» потянулся к бедру. И вдруг выстрел. Один. Второй. Оба сразу нырнули в стороны — Хосок за ящик, Чонгук прямо на землю. Свинец стучал по металлу, вонзался в ящики с глухим треском. Хосок успел выстрелить — навскидку, в движущуюся тень. В ответ — очередь. Пуля просвистела рядом с головой — слишком рядом. Горячий снаряд чиркнул по щеке. Больно. Тёплая влага тут же скатилась к челюсти. — Сука, — зашипел он и прижал руку к лицу. Из-за угла вылетел микроавтобус. На зеркалах завязаны синие тряпки. Свои. Три человека с «Воронов» выскочили мгновенно — короткие команды, выстрелы, удар ногой в колено. Один из нападавших рухнул, другой бросился бежать. Третий не успел. Всё было быстро, слаженно. Громко — и вдруг резко тихо. Пахло свежим порохом. Щека Хосока горела, кровь капала на ворот куртки. Он выпрямился. — Рыба, говорили они, делов то, — хрипло сказал Чонгук, поднимаясь. — Рыба с сюрпризом, — вытер лицо Хосок. Он оглянулся на пустеющий склад, где только что кипела бойня, и впервые за долгое время подумал — как легко можно умереть, не успев даже появиться в чьей-то жизни.

***

На часах без пяти шесть. Сара ушла почти час назад. Магазин опустел. Цветы, кажется, тоже устали — склоняли головы, будто ждали, когда их снова польют. Тэхён закончил с подсчётами. Протёр пыль с прилавка. Собрал обрезки стеблей в охапку и бросил в ведро. Он посмотрел на дверь. Чуть дольше, чем обычно. Снова никого. Он снял фартук и выключил свет, собираясь пойти домой, когда зазвенел дверной колокольчик. Звук был слишком громким для пустого магазина. Тэхён обернулся — и замер. На пороге стоял Хосок. Ветровка расстёгнута, глаза чуть прищурены от приглушённого света. — Привет, — сказал он. — Привет, — ответил Тэхён. И будто забыл, как собирался домой. Всё исчезло, остался только человек у дверей. Хосок подошёл ближе. Замер перед стойкой, как покупатель, но не смотрел на цветы. Только на Тэхёна. Взгляд мальчишки невольно скользнул по лицу Хосока. Щека была порезана. Неглубоко, но свежо. Кровь уже схватилась, но края раны ещё розовели. Тэхён прикусил губу. — Это… — он чуть наклонился. — Что с тобой случилось? — Близкое знакомство с пулей. Почти дружелюбное. — усмехнулся Хосок. — Пуля? — переспросил Тэхён. — Ты хочешь сказать… — Не прямо в меня. Просто… рядом. Работа иногда опасная, — Хосок опёрся локтем о стойку. — Я не говорил, чем именно занимаюсь? — Не говорил, — тихо ответил Тэхён. — Но я догадывался. — Цветы явно безопаснее. — Хосок хмыкнул, опуская взгляд. — Меня взяли в дело, когда мне было семнадцать. Хотел, чтобы всё было по-честному, без грязи. Не вышло. Никто не зовёт таких, как я, просто так. Июнь 1978-го. Хосок прислонился к кирпичной стене, пряча руки в карманы джинсов. День был долгим. В приюте снова устроили перекличку, будто им по пять. Он тихо улизнул во время ужина, чтобы пройтись – просто чтобы почувствовать себя человеком. Вдруг из темноты вышел кто-то. Мужчина. Худой, в чёрной рубашке, расстёгнутой у горла. Он остановился в метрах трёх. Присвистнул: — Эй, малый! Хосок напрягся. Вжался в стену позади. — У тебя карман пустой? — А у тебя что, на глазу рентген? Мужчина усмехнулся коротко, достал из внутреннего кармана свёрток размером с пачку сигарет. — Это нужно передать. Мужику в очках, у телефонной будки недалеко от порта. Скажешь от Сухаря. Без лишних вопросов. Названный Сухарь протянул свёрток. Хосок не пошевелился. — Что мне за это будет? — Пятнадцать евро. Наличкой. Завтра, в это же время, здесь. — Почему я? — Потому что ты – никто. А нам такие нужны. Никто не задаёт вопросов, никто не шумит, никто никому не нужен. Никто. Хосок прикусил губу. Пятнадцать евро... Он видел, как парень на рынке купил за такие деньги новенькие кеды. Он медленно забрал свёрток. Рука слегка дрожала. Мужчина ушёл медленно, как и появился. Хосок остался стоять. Свёрток давил на руку.

***

Хосок снова здесь. В том же переулке. Только теперь он стоит ровно, не прижимаясь к стене. Плечи расправлены. В голове уже другие мысли: он что-то сделал. Он справился. Из тени снова появляется Сухарь. Сегодня в светлой рубашке с закатанными рукавами, будто этот вечер – простая прогулка. Он останавливается в двух шагах. — Ждал? Хосок кивает. — Всё прошло, как ты сказал. Сухарь смотрит на него пару секунд, потом достаёт из внутреннего кармана две купюры. Он не называет молодцом. Не хлопает по плечу. Просто протягивает. — Пятнадцать евро. Как обещал. Хосок берёт деньги осторожно. Не сразу верит, что это ему. Это не чужие деньги. Это его. За то, что он сделал сам. — Это не простое дело, Хосок. Ты сделал, как сказано. Не стал умничать. Не полез в пакет. Ты понял правила с первого раза. — Это всё? — Это начало. Завтра в то же время – здесь. Будет другое задание. Не труднее, но... Важнее. Если не придёшь – забудем. Никто никому ничего не должен. Я ясно выразился? — Я приду. Июль 1982-го. Хосок отстранился от прилавка и опустил взгляд на собственные пальцы — те чуть дрожали, совсем чуть-чуть, почти незаметно. Он сцепил руки в замок. — Сухарь… он первый, кто вообще говорил со мной, как с кем-то. Не как с сиротой. Не как с проблемой. А как с… человеком. Тэхён молчал. Он слушал внимательно. Не морщась, не перебивая. И только в какой-то момент сказал тихо: — Значит, он тебя нашёл? — Я бы хотел, чтобы это был случай. Но, думаю, он знал, что делал. Таких, как я, видно издалека — те, кто не ждёт, что им помогут. Те, у кого на лице написано: «Я справлюсь. Даже если сдохну по дороге». — Он посмотрел на Тэхёна. — Прости. Я не должен был всё это рассказывать. Особенно… тебе. — Почему «особенно мне»? — спросил Тэхён, не отводя взгляда. — Потому что ты слишком… чистый, — Хосок криво усмехнулся. — Ты другой. Не из моего мира. Твой день начинается с полива цветов, а не с разбора, кто кому должен и почему ещё не заплатил. Я не должен сюда ходить, понимаешь? — Но ты пришёл. — Да, — тихо сказал Хосок. — Потому что, кажется, впервые за долгое время, мне захотелось… чтобы кто-то подпустил меня ближе. — Знаешь, у меня тоже не всё такое… чистое, как ты говоришь. — Ты живёшь с мамой, у тебя магазин, университет, друзья. У тебя есть будущее. — А у тебя его нет? Хосок замер. — Я не уверен, — признался он. — Я просто двигаюсь вперёд. Словно на ходу перестраиваю дорогу. Знаешь, как говорят — плыву по течению. — А я живу с планами. Дела, отчёты, учеба, расписания. Но иногда кажется, что я стою на месте. Что всё — как будто не моё. Как будто я притворяюсь, чтобы никого не разочаровать. Он замолчал, испугавшись, что сказал слишком много. Хосок вдруг спросил: — Ты один? Тэхён растерялся. — Сейчас? — Внутри. — Я не один. У меня есть мама. Есть Сара. Есть книга на столе и вкусный ужин каждый день. Но иногда всё равно чувствуешь себя как будто в вакууме. Все вокруг плывут, а ты просто остановился и наблюдаешь. — Значит, мы оба плывём немного не туда. — Но, вероятно, в одном море, — сказал Тэхён и посмотрел на порез. — Хочешь, дам тебе пластырь? Обработаю рану? — Нет, — покачал головой Хосок. — Пусть болит. Так я знаю, что ещё жив. Повисла неловкая пауза. — Ты ещё придёшь? — спросил Тэхён, почти шёпотом. — А я могу? — Это магазин. Он открыт для всех. — Даже для меня? — Особенно для тебя. Хосок медленно улыбнулся. Грусть в глазах никуда не исчезла — но что-то, едва заметное, вспыхнуло за ней. Интерес. Надежда. Или просто благодарность. — Тогда я приду. Он развернулся к двери, и уже на пороге остановился. — Спасибо, что выслушал. — Спасибо, что рассказал. Как есть. Без прикрас. Хосок кивнул, вышел. Колокольчик звякнул — и снова всё стихло. Тэхён стоял ещё долго. Смотрел на дверь и думал, как так получилось, что человек, с которым у него нет ничего общего, вдруг оказался тем, с кем говорить было легче всего.