Шамани меня

Утро выдается не слишком доброе. Рядом с Антоном вчера палатку поставил Дрон, и все утро пришлось терпеть его оглушительный храп. Вот когда человек владеет мощным голосом — это всегда чревато такими приколами. Нет добра без худа.   Он еле-еле продирает глаза и с трудом фокусируется на циферблате часов. Время чуть перевалило за пять утра, но уснуть дальше точно не получится. Кое-как собравшись, он выползает на улицу на четвереньках, вляпываясь голыми ладонями в холодную росу. Это вам, конечно, не лухари спа.    — И как только Гоша все это выдержал, — бормочет он себе под нос, брезгливо стряхивая с ладоней влагу.   Разогнувшись, вернее, попытавшись это сделать, Антон понимает, как сильно у него болит спина. Обычно с ней никогда не бывает проблем, но нетипичная нагрузка дает о себе знать.    Законы драматургии, которые Антон впитал в себя за годы работы, имеют силу везде, не только на бумаге сценария. Если с персонажем происходит что-нибудь не очень хорошее, оно только усиливается, пока не дойдет до кульминации, но и после этого будет еще какая-нибудь вишенка на торте, чтобы жизнь не казалась слишком простой.   Добравшись до костра с больной спиной, невыспавшимися глазами, подсевшим голосом и мышечной крепатурой в целом, Антон видит ее — вишенку на торте. С ужасной розовой кепкой на голове.   — Доброе утро, — вежливо говорит Арсений.   Вздохнув, Антон кивает, готовый к порции поучительных рекомендаций о том, как правильно жить в лесу. Или дышать в лесу. Или смотреть на лес. И что собственное пищеварение тоже нужно воспитывать, а еще рост волос и деление клеток регулировать, да-да.   Но Арсений смотрит на него подозрительно дружелюбно. Делает глоток из своей кружки, и за километр можно понять по запаху, что в ней.   — Будешь? — спрашивает он.   Как можно было проснуться раньше пяти утра, развести костер, не разбудив весь лагерь, и успеть закипятить воды? Еще и сделать себе чашечку кофе. Если этот Арсений не шаман, то пижон — точно.   — Я не пью кофе.   — Кофе и не предлагаю, вот, чай заварил, — говорит Арсений, кивнув на антоновскую же кружку, в которой и правда дымится что-то похожее на чай. — Тебе как раз такой и нужен, по глазам вижу.   Откуда здесь этот камаз с хорошим отношением?   — В смысле такой и нужен? Какой — такой?   — Воскрешающий, — говорит Арсений и внезапно будто бы улыбается, буквально краешками губ, совсем незаметно. Но Антону все равно кажется, что да.   Брови сами ползут на лоб. Однако…   — А откуда ты знаешь, что я не пью кофе?   — Это тоже по тебе видно, — фыркает Арсений и снова отпивает из своей кружки.   Он умеет фыркать?   Антон задумчиво глядит на дымящийся чай. Может быть, девочки были правы и он у него какой-то на самом деле волшебный? Вдруг и спина чудесным образом пройдет? Шанс, что Олеся была права насчет волшебства этой земли — мизерный, но Антон видел всякое в своей жизни, и продюсерской, и обычной, поэтому потенциально допускает буквально все.    Косясь на Арсения, он все-таки берет в руки кружку. Чай вкусно пахнет чем-то ягодным, но не приторно сладко, и на вкус оказывается вовсе не ядом. То, что нужно для отличного утра.    В конце концов, может, он просто сам по себе перестал на него бычить? Как опытный инструктор он наверняка не хочет конфликтов в группе — поэтому такой добрый сегодня.   — Вкусно, — машинально констатирует Антон.   — Угу, — нейтрально отвечает Арсений.   Через короткую паузу, в процессе которой Антон пытается понять, что происходит, он внезапно продолжает с той же полуулыбкой:   — Ты классно поешь.   Антон замирает прямо с кружкой в руке. Кто это такой и куда он дел Мрачного Хмыря?   — Спасибо.    — Правда. Очень красиво.   — Да, эм… Спасибо.   Пауза затягивается. Антон, судорожно соображая, как на это реагировать чем-то кроме внезапно накатившего смущения, нащупывает в кармане пасту со щеткой.    Нужно просто свалить к ручью умыться, этот разговор явно не клеится.   — Слушай, я, кажется, оставил на берегу половник, — говорит Арсений, опять будто прочитав его мысли. — Если пойдешь, можешь, пожалуйста, проверить?   — Откуда ты… — начинает Антон, но потом машет рукой: — А, ладно. Посмотрю.   — Спасибо.   Он бредет к ручью, раздумывая: это Арсений сейчас экстрасенсорикой своей хваленой увидел или просто догадался, что Антону нужно к воде?   Берег скользкий, местами среди травы проступает земля — то ли глина, то ли просто чавкающая грязюка, и подойти к воде, не испачкавшись, просто нереально. Ручей не очень глубокий — едва ли по пояс, а камни, на которые можно было бы встать, чтобы зачерпнуть воды в котелок, слишком уж далеко от берега.   Так что одно из двух — или Арсений умудрился совсем не оставить следов на этом глинистом берегу, или он умеет летать.    — Шаманы бесячие, — вздохнув, он встает поудобнее, чтобы не скользить, и приседает к воде поближе.   Она холодная, аж зубы сводит, но хотя бы этот маленький ритуал из цивилизации остается с Антоном. И оказывается очень нужным для душевного спокойствия.   Глядя на свое отражение, он думает, что просто идиот. Нет, чтобы попробовать подобрать психолога и нормально разобраться с дурацким кризисом по уму — нет ведь, потащился в этот вонючий лес с вонючей грязью и лошадьми. Будто бы только того и хотелось — усугубить.   Драматургия, епта.   Антон сплевывает пасту в воду, смотрит, как она растворяется в потоке неровными белыми разводами, потом полощет рот ледяной водой, зажмурившись от прострелившего мозг холода, и встает осторожно, чтобы не поскользнуться.   Подняв голову, он отшатывается и чуть не падает в ту же самую грязь.    Потому что на ветке дерева напротив сидит ворон. Ну, или ворона. Или сорока, черт его знает, тупо черная птица, здоровенная и слишком похожая на вчерашнюю. И оттого еще более жуткая.   Ворон сидит к нему боком на покачивающейся ветке, будто бы только-только прилетел, и черная бусинка не мигая смотрит в самую душу.   — Только не говори, что глаз у тебя три, — говорит Антон птице, медленно отступая назад.   Будет, конечно, очень смешно, если он сейчас смачно упадет, но ноги его не обманывают. Ворон, отпружинив с ветки, бесшумно взлетает и исчезает где-то между деревьев.   Развернувшись обратно к тропе, все еще офигевающий от местной фауны Антон замечает лежащий на земле половник. И правда Арсений его забыл — не наврал. Только вот Антон готов со всей уверенностью поспорить, что раньше этого половника здесь не было.    

***

    — Спасибо, — благодарит Арсений за помощь, не отвлекаясь почти от своего занятия — чинит замок на чьей-то уздечке, расположив ее аккуратно на бревне.   — А здесь часто животные, ну… — Антон задумывается, уместно ли вообще такое спрашивать и не нарвется ли он опять на какую-нибудь занудную лекцию.   Арсений его не пошлет, скорее всего, но ругаться просто не хочется. Не теперь, когда он стал вдруг таким добрым.   — М-м?   — Часто здесь животные входят в контакт с людьми? Дикие животные, — наконец выдает Антон.   — А кого ты видел? — так и не подняв козырька отвечает Арсений.   — Ворона видел. У ручья. Сидел на ветке, смотрел на меня, потом улетел. Просто это странно — у нас же даже голуби шуганые, не то что такая редкость.   — Во-орон, значит, — издевательски медленно тянет Арсений.   Он как раз добивает в ремешке еще одну дырку и, придирчиво осмотрев, берется за второй ремешок. Антон чувствует себя учеником чародея из дурацкого кино, на которого не обращают внимания.    — Может, тут живут другие здоровенные птицы? Или это галки такие мутировавшие, с жутковатыми глазами, у которых перья как нефть. Смотришь в эту черноту — и тебя прям засасывает, как в бездну, — Антон выпаливает это почти в сердцах, потому что какого хрена этот выпендрежник Арсений в нем сомневается. — Я способен отличить ворона от куропатки, ты по одежке-то не суди.   — Я не сужу, — Арсений вдруг поднимает голову, всего на мгновение стреляет из-под кепки глазами, и Антон почему-то смущается, — просто ворон абы к кому не прилетает. Местные всегда считают это за знак.   — Знак чего?   — Может быть, — в его голосе слышится ирония, — с тобой говорит хозяин леса?   — Угораешь, да, — констатирует факт Антон.   Вдруг где-то за деревьями слышится шум и треск, будто бы что-то большое приближается к поляне. У Антона шевелится кожа на позвоночнике, будто бы он сам — ворон, и перья вздыбливаются от страха.   Арсений, невозмутимо разглядывающий свои ремешки, на абсолютном расслабоне произносит:   — Это Слава.   Антон отмирает только, когда из леса действительно выруливает Слава с прозрачным пакетом, в котором легко угадывается его черный скетчбук.   — Я и не думал ничего, — бормочет Антон, но тот только улыбается, точно так же, одними уголками губ.   Чтобы не находиться больше в странной компании этого теперь-не-мрачного Арсения, он увязывается за Славой порисовать. От лагеря они отходят совсем недалеко, минуя дремлющих на привязи лошадей и редкий пролесок. Слава одобрительно кивает на открывшуюся большую поляну с маленькими кустиками. Что он здесь собирается рисовать — совершенно не ясно.   — А как правильно — «писать» или «рисовать»?   — Мне без разницы, — улыбается Слава, усаживаясь на кусок туристического коврика, который здесь смешно называют пенопопой. — И потом, «писать» — это что-то солидное, про масло, про классический рисунок, а я так, балуюсь.   — Нихрена себе — балуешься! — удивляется Антон, рассматривая альбом.    Наброски чем-то черным, то ли мягким карандашом, то ли углем, выглядят очень круто. И когда только успел?   — Балуюсь, конечно. Я, на самом деле, очень ленивый художник, мой любимый инструмент — вообще трафарет.   — Типа, геометрическая форма? Я видел, когда людей рисуют, сначала все эти кружочки и линии нужно начертить.   — Не, — снова улыбается Слава и поправляет неизменную панамку на голове, — я прям беру трафарет с рисунком, фигачу сверху баллончиком — и готово. Обожаю такое. Рисунок за три секунды.   Антон тоже улыбается. Рядом с этим светящимся счастьем парнем находиться очень приятно. Как на солнце лежать.   — Ты и без трафарета быстро рисуешь, — замечает Антон, кивая на раскрытый лист. Пока он задумчиво разглядывал зеленые холмы, Слава уже успел набросать их очертания.   — Да это ерунда, я за утро шесть таких уже нафигачил — нашел в лесу красивое дерево.   — Это же во сколько ты встал?   — Точно не раньше Арсения, — говорит Слава, — этот с утра еще зарядку какую-то успел сделать и чаем меня угостил.   — И меня, — задумчиво отвечает Антон, — отравил?   — С чего бы это? — искренне удивляется Слава.   — Не знаю, может, он колдун. Олеся максовская вчера говорила, что тут полно шаманов и Арсений запросто может быть одним из них. И девочки тоже все уши прожужжали, какой он офигеть герой и лечит одним взглядом.   — Может, и шаман, — Слава пожимает плечами. — Знаешь, из сотни называющих себя магами один да и окажется настоящим. По человеку никогда не скажешь.   — Скажешь. Я вот точно не шаман.   — Откуда ты знаешь? Сейчас местные духи тебя завербуют — и все, и привет. Это же место силы! — он поводит рукой в сторону зеленых холмов, и Антон морщится.   — Хуилы.   — Не обижай лес, лес тебе отомстит, дурилка, — хихикает Слава. — А Арсений вроде бы адекватный чел, даже если и правда колдун.   — Девочки уверены.   — Ну это тоже понятно — красивый же мужик. Даже очень. Будь я девушкой, тоже бы запал.   Антон смотрит на него так, будто бы тот внезапно оказался… Да даже и не очень понятно кем.   — А что? — невозмутимо продолжает Слава. — Я художник, я так вижу. Такие черты у него самобытные. Надо бы, кстати, уговорить попозировать. Хорошо должно получиться, хотя портреты и не моя сильная сторона…   Так-то, конечно, он прав, Арсений этот… необычный, как минимум. Вполне красивый, ладно. Но какой-то слишком уж странный. То жизни его учит, то чаем поит. Мутнота.   Антон откидывается на локти, почти ложась на пригорок. Солнце начинает уверенно ползти из-за горы, заливая ярким светом не высохшую еще росу в высокой траве, и капельки блестят, как маленькие светодиоды.    — Когда-то меня это тоже радовало, — признается Антон, наблюдая, как точно Слава вырисовывает паутинку в траве. — Я мог часами искать ракурс, чтобы сфоткать пень. И ведь получалось же…   — А что изменилось?   — Не чувствую, наверное. Или сил нет. Раньше ползал в кустах, заебисто строил свет в студии, с обработкой часами возиться мог. — Антон даже сам себя хвалит, как быстро он навострился лгать о своей работе. В целом, камеру у оператора он иногда отобрать может даже сейчас. — То есть уже не торкает, понимаешь?   — Нет больше волшебства? — Слава бросает на него короткий взгляд.   — Да. И куда-то ушло все. Уже года три как зомби. И бросить не могу, и терпеть эту пустоту невыносимо.   — Ну, может быть, тебе и правда нужно немного магии? Тут как раз подходящее место, — Слава обводит ладонью поляну. — Щас до гор доберемся — сразу пройдет твое выгорание.   — Ты всегда такой позитивный?   — Нет конечно, — смеется Слава, задумчиво бросая взгляд в небо, — у меня кризисов тоже было много, разных. Я и сейчас в кризисе, честно говоря.   Антон косится на быстро бегающий по бумаге наполовину сточенный карандаш.   — И ты заставляешь себя рисовать?   — Не совсем. Мне нормально с процессом, я все еще это люблю. Мой кризис скорее про то, о чем писать, чем про то, как это сделать.   — Типа, нужна тема?   — Вроде того. Знаешь такой старый проект TED? Ну, конференцию с презентациями. Вот у них есть слоган: «Идеи, достойные распространения». Я ищу что-то подобное.    — А, вот это о чем, — припоминает Антон. — Думаешь, дело в теме? У меня вот много идей, я даже записываю отдельно для разных проектов. Нет такого, что я не хочу творить, — Антон снова достает пачку. Если так пойдет, сигареты у него закончатся еще до озер. — Просто все стало какое-то серое. Безынтересное. Нет радости больше.   — Если у тебя не депрессия, — серьезнеет Слава, — то, вероятно, нужно просто пройти через этот кризис. Может быть, горы откроют тебе новые горизонты и ты снова что-то почувствуешь. Может, окажется, что ты просто утратил веру в себя, а с творчеством твоим все в порядке. Как и было до этого.    — С меня пять тыщ? — смеется Антон.   — С тебя идея, достойная распространения, — назначает Слава, — или даже две.    

***

    Собирать палатку оказывается не проще, чем ее ставить. Он кое-как складывает огромные полотна, но дуги никак не хотят запихиваться в чехол.   — Если их сложить вместе, будет легче, — бросает проходящий мимо Арсений.   — Без советов разберусь, — бурчит Антон.    Почему так обидно? Он вроде бы хочет помочь, но внутри опять кипит коктейль из странных эмоций. Не хочется быть слабым, не хочется выглядеть беспомощным неудачником.    Он известный продюсер, в конце концов! И у него есть премия! И «порше»!   Собравшись, он подтаскивает два арчемака и драйбег-колбасу поближе к своему коню, попутно думая, что вот тебе и «порше». Был бы еще конь не белый, а темный — и один в один. Хотя он и так не белый. Терминологически.   Но это все еще не важно, потому что сейчас этот неправильно белый конь отворачивается от него, переступая ногами, и выглядит даже еще более злобно, чем максовский Беззубик, привязанный к тому же дереву.   — Если бы они оба не были такими буками, то выглядели бы как инь и ян, — раздается сбоку голос Макса.   — Это точно. Привет.   С Максом приходит и Олеся, тоже пытающаяся погладить Беззубика, но он испуганно отшатывается и смотрит здоровенными своими глазами из-за дерева.   — Как же не хочется снова лезть на этого тупого коня, — бормочет Антон.   Чёрчхо фыркает и наклоняется ниже за остатками погрызенной уже травы. Антон старается его действия не очеловечивать.   — Арсений сказал — плащи далеко не убирать, — говорит Макс, — дождь будет сегодня.   Антон, посмотрев на абсолютно чистое небо, фыркает почти так же, как и его конь.   — Он прогноз смотрел?   — Ему незачем, — вклинивается Олеся, — он же погоду чувствует.   — Потому что он шаман, ну конечно, — скептически отзывается Антон, но дождевик из сумки все-таки вытаскивает, чтобы приладить к седлу.   — Верь — не верь, — она качает головой, — а в предсказаниях он никогда не ошибается.   — Да какой бред, откуда дождь — ни облачка нету вообще.   Антон хмурится. Тоже мне, Нострадамус. Все в курсе, что в горах погода меняется довольно часто, так что он может просто угадать и все. Вот и все шаманство.    Беззубик внезапно цапает Чёрчхо за шею, и тот резко отвечает, заставляя обидчика отпрыгнуть в сторону и чуть не затоптать принесенные Антоном арчемаки.   Пока Макс пытается отвлечь и успокоить свою Ночную Фурию, Антон переносит все вещи подальше от греха и, резко разогнувшись, вдруг понимает, что ничего у него не болит. На полном серьезе. Чем бы ни был этот арсеньевский утренний чай, но спина и правда прошла — это факт.   Однако.   — Глянь какие очечи, — хвастается Макс, напялив на себя темные очки, — даже сбоку закрывают. Специальные, для гор.   — Дай померить, — выхватывает их из рук Олеся.   — Нет уж! Я тебе предлагал такие на Новый год, ты мне что сказала?   — Прана без них лучше усваивается, да, — она делает жалобное лицо. — Ну дай!   Макс сдается.   — А я тупо купил в спортмагазине, — признается Антон, — первые попавшиеся. А вы хорошо подготовились: у вас и обувь, и кружки какие-то особенные…   — Я-то что, — качает головой Макс, — это Арсений тут самый заряженный, у него что ни шмотка — то космос.   — Да прям.   Он глядит в сторону костра, где собирает общественное снаряжение Арсений. На нем нет ничего космического — та же кепка, простые темные очки под ней, походные штаны и просторная футболка с длинным рукавом.   — Это ты просто не видишь! У него, вон, куртец из гортекса, штаны софтшелл и палатка офигенно теплая — даже зимой можно жить, с юбкой.   — Ни слова не понял, но выглядят как обычные шмотки.   — Ага, ниче особенного! Это мембрана!   Он пускается в объяснения, но Антон только смеется, ничего так и не догоняя, но радуясь тому, как воодушевленно Макс вещает про материалы, слои и свойства, и думает, что, может быть, у этого похода еще есть шанс.    

***

    Когда пешая группа собирается, обнимается со всеми и уходит вниз на базу заканчивать свой поход, настает пора выдвигаться и им тоже.   — По коням! — командует Сережа, неизвестно откуда взявшийся посреди поляны.   Антон даже на завтраке его не видел. Еще один загадочный волшебник.   На коня залезать не хочется — Дима привязал сегодня сумки каким-то другим способом, и вся конструкция болтается, когда Антон пытается надавить на стремя. Конь беспокойно топчется на месте и глухо фыркает, пытаясь избежать любого контакта.   Слава, вызвавшийся помочь, растерянно держит его за уздечку, стараясь хоть как-то исправить положение.    — Ну стой ты! — с досадой говорит Антон, безуспешно тыкая коня в бок, чтобы остановить крутящийся вокруг себя белый шерстяной водоворот.   Арсений, красиво двигая как будто бы своими, но на самом деле лошадиными, конечно, ногами, подъезжает ближе и молча встает прямо перед Чёрчхо, чем мгновенно его усмиряет.   — Ого, — не удерживается Слава, — а как ты так?   — Садись, — негромко говорит Арсений, кивая на ноги, — вес перенеси в колено, не в стремена.   — Знаю, — ворчит Антон, хотя этого лайфхака никто ему не говорил.   Он отталкивается от земли, упирается коленом в седло, и — о чудо — стремя никуда не уезжает. Слава подхватывает его под бедро и он без труда оказывается наверху. Арсений, не дожидаясь банального вежливого «спасибо», кивает и отъезжает обратно, расслабленно покачиваясь в седле.   Слава теребит коня под гривой, не получая от него даже крысиную гримасу — умеет же человек с лошадьми взаимодействовать, — и уходит тоже собираться.   А Антон раздумывает: почему так сложно учиться у Арсения? Он подсказал годный метод посадки, надо быть благодарным. И дело не в том, что московский шоу-бизнес сделал из Антона невежественного ханжу, просто принимать помощь от Арсения… иррационально стыдно, хотя тот просто делает свою работу.   С другой стороны, формально он сейчас не инструктор, а участник. С третьей — никак ты не выбросишь из своей сущности профессионализм; вот он и поправляет ошибки, где может. Антон, вон, хоть и выгорел, а все равно подмечает ракурсы.   Странно все это.    

***

    В дороге его ждет еще одно открытие. Те самые тазовые косточки, про которые говорил тренер на ипподроме и на которых полагалось сидеть, были примерно таким же мифическим образованием, как диафрагма, которую он долго не мог найти на уроках вокала.   Но если с диафрагмой получилось разобраться только спустя годы, то косточки нагнали его сейчас, отзываясь глухой, но вполне терпимой болью после вчерашнего дня. Зато стало абсолютно понятно, на какой части тела нужно сидеть.   «Главное, чтобы Гоша не узнал про синяки на жопе. Засмеет», — думает Антон, стараясь найти положение поудобнее.    Ощущение, что с седлом что-то не так, преследует его еще с полчаса, до самого привала. Но Антон терпит. Если все остальные выдерживают нагрузку, то и ему надо.   Что он, не мужик? Ну, блондин, ну продюсер, ну гей, в конце концов — но мужик же!    На привале во время остановки к нему снова подходит Арсений.    — У тебя с седлом что-то не так, дай посмотрю.   — Да все нормально, — отнекивается он.    Спина опять поднывает, и он машинально растирает себе поясницу, чем заслуживает почти беззвучный хмык.   — Я вижу, что нет, — отрезает Арсений, закидывая наверх крыло, чтобы посмотреть, что пошло не так.   — Да как ты видишь, ты колдун, что ли? — вырывается из Антона.   — По посадке вижу, — он поправляет ремни, сдвигая все огромное седло целиком. — Вот, у тебя путлище перекрутилось, впивается в ногу, наверное. Когда садишься — проверяй. Тут неровный ремень, потом Диме скажешь, он исправит, но сегодня скорее всего придется ехать так.   Антон чувствует, что ему не нужны подачки. Он тут мужик, он должен справиться и без этих ваших новых ремешков!   Но в целом он и сам заметил, как перекосились седельные сумки и ехать было некомфортно. Снова коротко кивнув, Арсений отходит, и вроде опять нужно сказать спасибо, но почему-то совсем не поворачивается язык. Прилип будто.    

***

    Они разбивают лагерь примерно на такой же поляне возле речушки побольше, и Антон сразу же тащит вещи поближе к месту, которое выбрали Слава с Максом.   Они вместе ставят палатки, и это радует Антона неимоверно — без парней он бы опять перепутал все входы и выходы.   — Как же я задолбался, — выдыхает он после, плюхаясь прямо в траву на свою пенопопу, все еще хихикая про себя, что кто-то придумал назвать ее так.    Закурив, он откидывается спиной на ближайшее дерево, замечая, как странно Макс смотрит на пачку, но предлагать не собирается — зачем лишний раз искушать очевидно бросившего заразу человека? Антон бы и сам хотел, но с такими нервами…   — Жаль, Дима так и не тормознул у шаманского дерева, — печально вздыхает Макс.   — Точно, дерево… Я и забыл.   — Ничего, Олеся считает, что можно выбрать любой кедр в лесу. Пойдем?   — Сейчас? — Антон удивленно поднимает брови.   — Ну, пока не стемнело, — ежится Макс. — Мне тут не нравится, место какое-то ведьминское, надо по быстрому все сделать.   — Так, может, оно и лучше? — щурится Антон. — Если ведьминское. Магичить, получается, можно?   Макс пожимает плечами.   — Может, и так, — он оглядывается на палатку, — Слав, ты с нами?   — Не, — отзывается тот, — я полежу.   Макс берет что-то из арчемака, и они идут к краю поляны, провожаемые внимательным взглядом кое-кого, снова занимающегося дровами. Антону даже оглядываться не нужно, чтобы понять, что смотрит он долго, пока они не скрываются за деревьями.   Но прямо сейчас это внимание почему-то не вызывает такого раздражения, как утром — в конце концов, безопасность превыше всего.   — Найдем сейчас подходящий кедр, — Макс придирчиво осматривает стволы деревьев, — хотя технически это не кедр, а кедровая сосна, но все зовут ее здесь кедром.   — Так, и чего? — Антон хлопает себя по карманам. — Мы должны принести что-то в жертву? Кого-то? Только не говори, что это я!   Он притворно хватается за сердце, и Макс хихикает.   — Только символически, — иронизирует он, доставая из кармана телефон, — убьем свою социальность, врубив авиарежим.   Антон хмыкает.   — Я даже брать его не хотел, Сережа заставил. Так что он уже второй день вырублен, все равно ничего не ловит. Если мы потеряемся, хрен нас кто спасет.   — У Сережи спутниковый телефон вроде есть, — совершенно спокойно продолжает Макс, — так что спасут. Ну ладно, тогда я один вырублю. Щас, сек.   Макс останавливается возле высокого толстого дерева, опускается на корточки.   Расстелив небольшой платок, он зажигает свечу, ставит рядом какие-то камушки и фигурки.   — Это точно жертвоприношение, — шутит Антон, но Макс на него цыкает.   — Давай, возьми меня за руку, — он держит в руках айфон, делает глубокий вдох и жмет на клавишу отключения. — О, великие духи этого места! Мы отключаемся от мирской жизни и внимаем вам, мы пришли с миром!   Антон давится смешком, но стоически молчит. Потому что действительно — раз уж изучать мистические землетрясения, то по полной. Вдруг это поможет ему потом сделать какое-нибудь новое шоу? Для продюсера важно получать разнообразный опыт, а для борьбы с выгоранием — и подавно.   — А теперь встанем вокруг дерева спиной к нему, — командует Макс, — и загадаем желание.   — Как?   — Как идет из сердца, — говорит он уже глуше, потому что оказывается с другой стороны мощного ствола. — Скажи, что идешь в горы с добрыми намерениями. Скажи, что хочешь постичь истину…   — Истину, — бормочет Антон, тоже прижимаясь к дереву.   — И что в обмен на твое смирение и усилия попросил бы в дар откровение.   — Откровение… — снова повторяет Антон. — Я ничего не понял, мне нужно молиться? Взмольнуть, так сказать, посильно.   — Тш-ш, — шипит на него Макс. — Будешь баловаться — духи тебя накажут.   — Я как раз был плохим мальчиком, — сам от себя не ожидая брякает он, и Макс одобрительно ржет.   — Не играй с огнем, Антон, — строже говорит он, — это очень серьезные вещи. Знаешь, скольким людям горы разрешили войти, но не отпустили назад?   Антон молчит.   — То-то же.   — Ладно, понял.   Он действительно прижимается спиной к дереву, недокедру-пересосне, закрывает глаза и проваливается вдруг в ощущения.   Вдалеке трещит костер, слышны голоса и звук топора. Ветра нет, но ему кажется, что кроны деревьев шелестят и слегка поскрипывают ветви, как будто лес с ним здоровается, спрашивает, зачем пришел.   Наверное, эзотерика, которую Дима теперь тоже, как Дрон, называет шизотерикой, передалась ему от Макса деревоприкасательным путем.   Антон выдыхает, ощущая, как расслабляется, и внезапно думает, что это какая-то ерунда, конечно, но прикольная. Как детская игра, когда ты все делаешь понарошку. Когда кусты — это форпост для казаков-разбойников, листья — доллары, а сторож с метлой — как минимум Ктулху.   А раз так, почему бы и правда не допустить, что здесь, на другой земле, действуют совсем другие законы. Природа не изучена до конца, так что кто знает…   Решив оставить на мгновение и свою крутость, и свой скепсис, он решает притвориться, что мог бы и поверить в подобную чепуху.   «Здравствуйте, уважаемые духи, — мысленно говорит он, — в общем, вот он я. Я пришел к вам с миром, и мне ничего не нужно, но если у вас будет на это настроение и ресурс, — он мысленно хлопает себя по лбу. Не с коллегами же говорит, — мне нужна помощь. Я выгорел, у меня творческий кризис, — он вздыхает, делая паузу, — или какая-нибудь депрессия, фиг его знает, но я больше не могу прочувствовать ничего так тонко, как раньше. Так искренне, ярко. И не могу создавать ничего творческого. А мне очень хочется.   У вас тут красиво, а я так люблю красоту. Так хочу нести ее в мир, как раньше. Помогите мне, пожалуйста. Я не знаю, как правильно сформулировать…»   Чем дольше Антон думает, тем больше ему кажется, что кто-то там, в лесу, его действительно слышит. И постарается что-то сделать, потому что Антон не просит ничего плохого.   «Помогите мне полюбить работу заново, — мысленно говорит он, — хотя нет, наверное, сначала нужно победить выгорание? Или заново полюбить жизнь… — он хмурится, прямо так, с закрытыми глазами, — честно говоря, понятия не имею, что мне нужно. Наверное, обнулиться. Полностью обновиться, да?»   Он снова вдыхает глубоко вечерний воздух, отпуская свою способность анализировать. Иногда от ума одно только горе.   «Короче, дорогие духи, — уверенно проговаривает он про себя, — просто сделайте так, как надо, ладно? Если вы там реально существуете, то вы же видите, че там у меня внутри. Вот поправьте там все, как положено, на свое усмотрение. Чтобы все просто наладилось.   Ладно? Пожалуйста».