Шамани меня

Рельеф меняется, на плато вырастают аккуратные холмы, похожие на египетские пирамиды. Они кажутся такими близкими, но если приглядеться — то деревья, редко натыканные на склонах, намекают на реальный размер «пирамид».    Сережа с Димой объявляют привал где-то между ними, как раз у полоски редкого леса. Антон сам привязывает коня, выглядящего вполне себе спокойным, и даже тянется погладить, но тот предостерегающе закладывает уши назад.    — Понял, понял, — бормочет Антон и на всякий случай отходит, держа в поле зрения задние копыта.   Мало ли.   Это место — снова не стоянка, и кострища тут нет. Им и не нужно: на привалах обычно перекусывают и не готовят никакой сложной еды.   — Арс, — Сережа окрикивает его через всю поляну, — нашамань пока из своего, у нас тут проблема.   Арсений, кивнув, разворачивается уже, чтобы дойти до своих арчемаков, но встречает взгляд Антона, почти что лопающегося от смеха.   — Что.   — Нашамань, — выдавливает из себя Антон.   — Да блин!   Тот качает головой, и маленькие кудряшки, торчащие из-под кепки, смешно колышатся. Он подходит к сумкам, откидывает клапан, чтобы достать продукты для перекуса.   — Нашамань, Арс, — хихикает Антон, и, подойдя со спины, нависает над плечом. Он делает голос тише, почти шепчет: — Нашамань, Арс, шамани по-быстрому, ну, никто же не увидит! — он сдвигается вбок, чтобы оказаться над другим плечом и тоненько пищит, отыгрывая теперь ангелочка: — Нет, постой, не шамань! Они недостойны волшебной силы великого шамана!   Арсений вдруг резко разворачивается — так быстро, что никто бы не успел отстраниться, тем более медлительный Антон. Его лицо оказывается близко, ближе, чем во все дни до этого, и легкие отказываются вбирать в себя воздух. Реально, грудная клетка оказывается клеткой сама для себя — ни вдохнуть, ни выдохнуть.   Голубые глаза пронзают насквозь, и не различить, злится сейчас Арсений или, наоборот, насмешливо улыбается одними уголками глаз, явно наслаждаясь эффектом.   — Если уж я шаман, — медленно говорит он, хотя лучше бы молчал, честное слово! Низкий и тихий голос будоражит что-то внутри, — а ты сам просился в ученики к шаману, то вот тебе сыр. Режь сыр.   Он поднимает руку и прижимает к Антоновой груди запакованный в пакеты кусок сыра, а тот машинально подхватывает его, скользя пальцами по ребру ладони, и только сейчас замечает, что все это время у него был открыт рот.   — Отомри, юный падаван, — шутливо говорит Арсений и делает пасс раскрытой ладонью как в «Звездных Войнах», причем очень точно, будто бы тренировался.   — Тьфу ты, — быстро находится Антон, — загипнотизировал!   Он забирает остальные продукты и сбегает в центр поляны, где Слава уже обустраивает место для перекуса, надеясь, что не выглядел только что как влюбленный придурок. Точнее, что Арсений этого не заметил. Потому что в том, как Антон только что выглядел — сомнений нет никаких.   Интересные, конечно, дела. Арсений, который должен бы злиться на Антона и за утренние приставания, и за всю эту шаманскую ерунду, мало того, что никак это не выражает, так еще и веселится. И делает что-то, подозрительно напоминающее флирт.   — Макс, осторожней сегодня, у тебя там стремя одно на соплях держится, — с досадой говорит Сережа, когда они все вместе садятся вокруг импровизированного на старом пне стола. — Мы починили, как могли, но на всякий случай давай не как обычно, ладно?   — А я че? — возмущается Макс, успевший уже откусить здоровенный кусок от бутерброда с колбасой.   — Да ниче, — передразнивает Дима, — опять будете оба скакать, как теки.   — Тэки? — вмешивается Антон. — Так Тэки вроде и не скачет.   Он косится на расслабленно развалившегося на траве Арсения. Тот жует какую-то травинку и смотрит на него хитро. Подлец, если бы он знал, как на Антона это действует…    — Он не про моего Тэки, — загадочно произносит он.   — «Тек» — это козел, — поясняет Дима, — козерог, в смысле.   — У тебя коня зовут «Козел»?   У Антона глаза лезут на лоб вместе с бровями, когда он оборачивается, чтобы уставиться тупо на Арсения, но тот так и не реагирует — все лежит, бесяче болтает согнутой в колене ногой и жует свою травинку.   — Я думал, типа, он похож на ахалтекинца, поэтому «Тэки», типа «тэкинец», а он… Серьезно, что ли?   — Кто знает, — пожимает плечами Арсений.   — У него коня зовут Козлом, — поворачивается Антон к хихикающему Славе, — а ему хоть бы что! Буквально же едет на козле. Слышишь, ты, — он хочет пихнуть носком ботинка арсеньевский сапог, но останавливается в сантиметре, сам себя за эту излишнюю нежность упрекая.   Слава рядом хихикает в кружку, и хорошо, что остальные незаметно отвлекаются на обсуждение запасов колбасы, или сыра, или чего там у них еще остались запасы, так что никто особо не смотрит, как Антон продолжает пытаться достать до чужого сапога. Он выглядит как глупый кот в охоте на красную точку, потому что Арсений отодвигает ногу то вправо, то влево, в последний момент оставляя Антона ни с чем.   Интересно, конечно, как сам Арсений эту игру интерпретирует, но спрашивать никто, конечно же, не будет.   — Козел на козле ездит, — бормочет Антон, уже забываясь, но Арсений неожиданно не обижается.   Даже наоборот.   — Ты еще про себя не знаешь, — многозначительно произносит он и — о боже — подмигивает.   — А я что? — старается скрыть за возмущением судорожный вдох Антон. — У моего коня, вообще-то, благородное алтайское имя.   — Дим! — зовет Арсений. — Димон!   — А? — отвлекается тот от разговора с Сережей.   — Как у Антона коня зовут?   — Серый, — быстро говорит Дима, но видно, что это ни капельки не правда.   — Ну скажи, — улыбается Арсений.   Антон, негодуя, разворачивается обратно и впиливается в Диму недоверчивым взглядом.   — Ты сказал, коня зовут Чёрчхо, — напоминает он.   Дима сложно смотрит то на него, то на Арсения, и только когда последний кивает вкрадчиво, будто бы разрешая, отвечает.   — Чочко.   — Чёрчхо, ну я так же и сказал, — нахмуривается Антон.   — Не Чёрчхо, а Чочко. Чоч-ко, ты просто не услышал, — со вздохом говорит он.   — И что это значит?   Внутри зажигается огонек надежды. Ладно, не благородное алтайское имя, но пусть хотя бы переводится нормально. Только бы не какой-нибудь «поедатель детей» или «кровожадная тварь». Или «убийца московских продюсеров-блондинов».    — Если там что-нибудь неприличное, мне все равно, — заявляет Антон, — так что значит Чочко?   Дима еще раз вздыхает, поджимает губы и говорит:   — Свинья.   Первые секунд пять Антон только хлопает глазами. Потом набирает воздуха и выпускает его обратно, потому что — ну а что говорить?   Потом разворачивается на Арсения, но это не помогает. Льдистые глаза горят ехидством.   — Да вы гоните.   — Боюсь, что нет, мистер Всадник Свиньи, — говорит Арсений, и Слава рядом хрюкает в кружку.   — Козлы вонючие, — восклицает Антон, переводя взгляд с одного на другого.   Макс тоже хихикает, но отчего-то встает на его сторону.   — У тебя хотя бы существующее животное, — говорит он, — а у меня нарисованный дракон.   — И мы еще не знаем, почему Вишенка.   — Вот именно!   — А ты чего такой счастливый, — все-таки пинает арсеньевский сапог Антон, — тебе нормально, что у тебя конь — козел?   — Козерог, — возражает Арсений, — попросил бы.   — Кто он по гороскопу, меня не волнует.   Желание веселиться смешивается с возмущением и азартом.   — Но он правда козерог, — не скрывая улыбки, говорит Арсений.   — Ага, а я родился почти что в год лошади, зовите меня Жеребец, — ляпает Антон и сразу жалеет.   — М-м, — бровь Арсения поднимается вверх всего на миллиметр, но этого хватает.   Хватает и для того, чтобы Антон почувствовал на щеках румянец, и чтобы возмутиться окончательно. Нет уж, гипноз гипнозом, а троллить его козерогами они не посмеют, и так за коня теперь стыдно!   — Козерог — это горный козел, — абсолютно без издевок поясняет Сережа, вовлекаясь тоже в этот легкомысленный разговор. — Помнишь, у озера на тропе рог видели? Изогнутый такой, с наростами. Вот это его.   — Но козерог — это же созвездие?   — Лев — тоже созвездие, — пожимает плечами Сережа, — и бык, который телец.    — Блин, — шевелит мозгами Антон, — я реально был уверен, что козерогов не существует!   — Нормально козероги существуют, — Сережа смеется, дотягиваясь до еще одного бутерброда, — только на равнинах их нет. Для тебя привычнее, наверное, корова? Как основное травоядное, или лось. Их обоих едят серые волки. А здесь, в горах, вместо коров теки, или козероги. За которыми охотятся снежные барсы. То же самое, в общем, только звери другие, — Сережа неожиданно вглядывается ему в глаза. — Когда у тебя день рождения? Не в январе?   — В апреле.   — Значит, снежный барс тебе не страшен.   До Антона доходит не сразу.   — Да ну вас к черту, — машет он рукой и под аккомпанемент дружного ржача бредет к своему мирно пасущемуся коню.   С неблагородным алтайским именем.   Тот поначалу поднимает голову и корчит фирменную гримасу, но Антон сразу же останавливается и расслабляет плечи, выдыхая, как учил вчера Арсений, и тот флегматично принимается за оставленный было пучок травы.   Получается даже подойти поближе и дотронуться — белая лопатка дергается, но больше никто не пытается Антона укусить или отогнать.   Он гладит короткую шерсть, приговаривая, что вовсе он не свинья, а благородный алтайский конь, и пусть он никого не слушает. Антон бы сам всех подряд кусал, если бы его называли так.    — Давай заберу у тебя чего-нибудь, — подходит к нему Арсений и кивает на арчемаки, — у меня место есть.   Антон угукает и тянется к застежкам, попутно решив, что стоит спросить.   — Его реально зовут «Свинья»? — тихо говорит он. — Но почему так грубо?    — Их часто называют дети, — пожимает плечами Арсений, — может, за розовый нос.   Антон наклоняется, чтобы посмотреть.   — Нос и правда розовый.   — Ну вот.    — И все равно, как они могли назвать свиньей такого крутого коня! Это же горный спорткар!   — Квадрик, скорее, — хмыкает Арсений, развернувшись к привязанному рядом Тэки, чтобы переложить тушенку к себе в арчемак.   — Да какой квадрик, ты чего!   — Ну уж точно не «порше», — между делом бросает Арсений, — в горах на таком не покатаешься.   Антон осекается. У него на парковке у дома стоит как раз таки «порше». Кабриолет с красным салоном.   — Ты откуда знаешь про «порше»?   — Знаю что? — Арсений, не сразу обернувшись, смотрит на него прямо, точно в глаза.   Или он хороший лжец и актер, или действительно просто совпадение. Или реально телепат, что угадал и сам не понял этого.   — Ничего, — улыбается Антон, и, повернувшись к коню, снова принимается его гладить, — мы никому не скажем, что ты на самом деле в душе «Форд Мустанг», да? Не слушай глупых детишек и всяких водителей козлов.   Он косится на Арсения, улыбаясь на всякий случай, чтобы не звучать обидно, но этого и не требуется — тот тоже ухмыляется, расправляя себе стремена.   Потом тянет за веревку, развязывая за секунду узел вокруг дерева, и точно так же легко, как и всегда, взлетает в седло.   — Это я еще не сказал тебе, что Тэки на домашней конюшне все зовут ласково — Тошей.   И, развернувшись на сто восемьдесят, деловито ушагивает в сторону Димы — тот как раз его зовет.   — Козел, — только и может что сказать Антон, трескаясь в лице.    

***

 

Выходят в путь уже привычным строем — Антонов конь будто сам уже знает, что нужно ехать в хвосте, и тормозит в ожидании Тэки.   Прохладный, но кайфовый ветер развевает белую гриву, конь шагает бодро, энергично и легко. В целом, сумки стали меньше за эти дни, и понятно, откуда скорость, но неужели лошадиные ноги не устали от этой бесконечной равнины?   Огромное травяное море заканчивается, на горизонте видна новая горная гряда — тоже с белыми шапками и языками ледников, сползающих с вершин. Антон ни фига уже не понимает в топографии — они вроде бы должны были просто обогнуть озеро, где же они теперь?   «А, пофиг», — решает внутренний голос.    Кажется, тот самый голос, который когда-то отправил его впервые в детский лагерь. Который вложил в руки фотоаппарат, который заставил зажать ля минор и провести тихо по струнам.   Этому внутреннему голосу хочется петь, и пусть прямо сейчас это немного стеснительно, потому что ушастый Арсений точно услышит, но это желание такое новое, такое сильное. Оно не встречает препятствий, оно свободно, как этот ветер, мчащийся по бесконечной высокогорной равнине, влезающий в одно ухо и вылезающий из другого, как в старых сказках — чтобы обновиться и переродиться.    — Вот теперь спина там, где положено, — говорит Арсений, вытаскивая его из философского залипания.   — А?   — Сидишь, говорю, гораздо лучше. И дышать будто бы начал?   Именно в этот момент Антон и сам замечает, как легко стало в груди. Будто бы рюкзак снял. Ничего, вот, не скроешь!   — Все твоими шаманскими молитвами, — хитрит он вместо согласия, наслаждаясь реакцией.   То, как Арсений цокает и звучно выдыхает, запрокинув голову, хочется записать и крутить по кругу, как сэмпл.   — Я не шаман, у меня просто такая работа.   — Конечно-конечно, господин Горный Гид, — перехватив повод в одну руку, отвешивает Антон микропоклон, стараясь не доставить дискомфорта коню.   Потому что даже представить себе страшно, как коня могли дразнить за имя в детстве, так что хочется отнестись к нему особенно бережно. Несмотря на то, что коню на свое имя и свое детство, очевидно, совершенно плевать.   — Хотя теперь и не знаю, — вдруг говорит Арсений, тихо, себе под нос, но Антон все равно слышит.   — Это как?   — Да не бери в голову.   — Нет уж, — Антон принципиально встает в позу, — ты мне помогаешь, и я тебе помогу. Что там?   — Ничего особенного. Помнишь, говорил тебе про две работы? Вторая, кажется, сейчас пытается сожрать первую. Есть проект, из-за которого в следующем сезоне я даже не знаю, попаду ли сюда.   Он оглядывается, вдыхает глубоко, будто бы пытается напитаться этим местом, воздухом. Будто в последний раз. У Антона бегут мурашки по спине размером с козерогов.   — А вторая работа не здесь? Совместить не получится?   — Точно не получится.   — Точно? А что за работа? — хватается Антон за привычное «невозможно», которое превращать в «возможно» — отдельный кайф.   — Ну… — говорит Арсений и замолкает, похоже, раздумывая, что бы сказать.    Не нужно быть шаманом или телепатом, чтобы сообразить, что тема сложная.   — Не говори, я понял, — останавливает его Антон. — Ты полетишь на Луну и там тебе не дадут кататься на коне и шаманить.   — Я не шаман!   — Конечно, кто спорит, — улыбается Антон и дожидается того самого сладкого «тц» от Арсения снова. Ну музыка!   — Ладно, выкрутиться всегда можно, это понятно, — продолжает Антон, — но настроить все так, чтобы одно другому не мешало, мне кажется, точно можно найти способ. По крайней мере, ты — точно сможешь. Ты крутой. И сильный. И у тебя наверняка все в порядке и под контролем, так что ты сможешь. Видно, что ты это любишь. Не отказывайся от того, что любишь.   — Слушать сердце?   — Слушать сердце. И его играть.   — Чтобы крылатый дредноут ушел в глухую ночь? — пробует Арсений.   И улыбается, мягко так, тепло. Совсем не хмуро.   — Я не буду петь «дредноут».   — Ну пожалуйста.   — Нет.   — Я тебя заколдую.   — Ты же сказал, что ты не шаман?   Они пререкаются еще какое-то время, пока Сережа не привлекает их внимание.   — Давайте ускоряться, погода меняется! — кричит он.   Антон задирает голову к небу — редкие белые облака мирно плывут навстречу, никаких предвестников дождя не наблюдается. Хотя что бы Антон понимал — он-то не шаман.   Лошади переходят на быстрый шаг, пружинящий, бодрый, некоторые участки пробегают рысью, если позволяет грунт.   Узкая тропинка виляет через плавную складчатость, и в понижениях с горки спускаться легче, так что Антону приходится вспомнить все то, чему он успел научиться на ипподроме в Москве. Кажется, это было уже сто лет назад.   Он давит ногами вниз и назад, нащупывает равновесие и начинает привставать, разгружая седло от своего веса каждый второй шаг — раз-два, раз-два.    Седло на спортивной конюшне было куда неудобнее, а здесь можно хвататься за переднюю часть кончиками пальцев, чтобы не было видно, что ты себе помогаешь, но при этом ловить равновесие.   — Ничего себе, — говорит сзади Арсений, и плечи сами собой выправляются еще сильнее. — А я говорил — у тебя это в крови.   «В крови у меня серотонин, — думает Антон, — и дело не в быстрой езде».   Просто когда Арсений хвалит, зрачки сами становятся формой похожи на сердечки. Жирные такие сердечки, мощные. Во всю радужку.   — Не могу поймать, когда садиться, — оборачиваясь, отвечает Антон, — сбиваюсь.   Конь действительно бежит непривычно — мелко, неравномерно, куда более жестко, чем холеные бархатные красавцы в Москве.   — Не думай, — говорит Арсений, догнав его на холме, где раззадорившийся Чёрчхо перешел наконец на шаг, — чувствуй. Сердцем, — Арсений хихикает и кивает куда-то в район пятой точки.   — Ага, чтобы у меня это сердце потом отвалилось? Жестковато не попадать.   — Да просто ритм, — с готовностью отвечает Арсений, — смотри…   Он показывает, как правильно встать и сесть, сдвигает край куртки, чтобы было лучше видно, но Антон не может смотреть. У него ощущение, что Арсений раздевается. Или что он может глазами потрогать эти крепкие ноги, пружинящие в стременах, чтобы показать, как гасить вибрацию, когда конь бежит так жестко или спотыкается. Вибрацию… Ага…   А еще ужасно не хочется показывать, что он так бесстыдно плывет. Но сильнее всего — хочется доказать, что он молодец. Что у него получится. Что он справится.    «Ты же мужик», — всплывает в голове, но даже удивительно, что эта мысль больше не кажется обвиняющей.   Наоборот, Антон — мужик, довольно настырный мужик, особенно там, где ему не хватает сил. Режиссеры и продюсеры покрупнее тоже не сразу стали его слушать, а до первой успешной съемки было сделано так много всего, хотя казалось, что это нереально.   Здесь он знал, что делать.   Просто шагать вперед, с открытым сердцем, как художники идут на пленэр, как он сам брал заказы по репортажным съемкам. Просто идешь, не зная, что тебя ждет, готовый ко всему.   Поэтому он прикрывает на мгновение глаза, прислушиваясь к себе. Он справлялся со многим — может быть, и с этим тоже сумеет?   — Помоги мне, — внезапно даже для самого себя шепчет он коню и легонько двигает пятками, не приказывая, а намекая, мол, если тебе хочется, может быть, этот небольшой участок пробежим?   Конь, неожиданно смешно хрюкнув, бодро поднимается в рысь, и Антон сосредотачивается на движении. Правая-левая, вверх-вниз, чуть вперед — и чуть назад, ноги-пружинки, и так по кругу, дальше и дальше, подстраиваясь, почти танцуя под этот бит копыт.    Сколько-то времени проходит — Антон не считает, и Арсений его не тревожит, и впереди никто не оборачивается, чтобы что-то сказать — он снова предоставлен самому себе, как в самом начале похода, но это одиночество совсем другое.    Антон смотрит на горы впереди, когда конь бежит ровно, и думает, что вот он, все еще посреди нигде, только сейчас это уже не пугает — наоборот, хочется с любопытством осмотреться.    Так красиво! И горы, приближающиеся и становящиеся такими огромными, куда больше небоскребов в Сити, и пронзительно синее небо, и контрастная белая грива коня, на которой уже и не заметны ни пыль, ни, кажется, что-то зеленое, потому что он вчера изволил валяться в траве. А если и заметно — то это тоже красиво.    И очень естественно. Будто бы они — исследователи Дикого Запада или местные жители, спешащие в соседнюю деревню по каким-нибудь серьезным делам.   Антон ловит себя на том, что хотел бы сохранить это в памяти, снять с квадрокоптера, с экшен-камеры на груди, отовсюду сразу — чтобы было полное погружение. Чтобы не искать потом слова, когда постараешься описать этот восторг.   Антон старается, прижимает ноги плотно, чтобы точно нигде не рухнуть, следит за поводом, чтобы не дергать уздечку, и пытается попасть в каждое движение, чтобы Арсений заметил, как у него получается. Чтобы порадовался. Чтобы похвалил.   Подумав сначала, что он действительно сам себя подставил и никаких чудес не существует, теперь, поразмыслив, он переобувается обратно. И отмазкам Арсения не верит. Максимум, на что он согласен — это что сам Арсений просто пока что не знает, что он шаман. Это бы вообще объяснило все.   Конь фыркает прямо на ходу, спотыкаясь, и Антон чуть не падает, но вовремя хватается за седло — благо тактика касания передней луки пальчиками переросла уже в образ жизни.   Мысленно он благодарит коня. Кто вообще додумался назвать его так ужасно? Совершенно ему не подходит.   — Я все равно буду звать тебя Чёрчхо, — тихо бормочет он, едва различимым шепотом.   Конь подозрительно разворачивает назад одно ухо — прислушивается.   — Пусть не с алтайского, но с какого-нибудь другого языка у этого имени будет хорошее значение. Я смотрел мультик про Спирита, знаешь, кто такой Спирит? Это очень хороший конь, его имя значит «дух». Дух прерий, — объясняет Антон, поглаживая его осторожно по шее, — ну или дух Алтайских гор, мы же не в прериях. Можно я воображу, что Чёрчхо тоже значит что-то подобное? Я бы называл тебя в честь него, потому что вы похожи. Ты сильный. И тоже никогда бы не взял из моей руки яблоко.   Конь поворачивает теперь второе ухо, и, кажется, это хороший знак.   — Я понимаю, — продолжает Антон, накинув себе на голову еще и капюшон, чтобы точно не быть услышанным сзади, — ты не просто так мне не доверяешь, ты правильно делаешь. Ты вырос здесь, тебе не до нежностей. Но чтобы ты знал, ты мне нравишься, мистер Алтайский Спирит. Я бы тебя заобнимал бы и затискал. И бупнул бы тебя в твой розовый нос, но не буду. Ты мне половину лица откусишь.   Антон хихикает, представив себе кровожадного коня, хотя это, конечно, не шуточки совершенно. Колонна впереди разгоняется, и он тоже дает команду перейти в рысь, на этот раз буквально почувствовав, что конь тоже этого хочет.   Необычное ощущение единения охватывает тело, будто бы он своими ногами сейчас начал неторопливый ритмичный бег. Будто бы его ступни пружинят не в стременах, а выбирают дорогу в невысокой траве.   Будто бы он сам и есть — и трава, и дорога, и ветер, шевелящий вплетенные в гриву цветы.   «Лошадь — человеку крылья», — вдруг вспоминаются Димины слова.   Антон крутит их в голове весь оставшийся путь и не находит ни одной причины, почему бы им не быть чистой правдой.