Шамани меня

Успокоившись и переодевшись в теплое, потому что температура, по ощущениям, упала градусов до пяти, Антон вылезает из палатки и идет к костру.   Ужин почти что готов, Сережа с Димой возятся с бревном, которое втроем притащили из леса, и Арсений тоже здесь.   Нет, не так: Арсений. Тоже. Здесь.   Антона штырит, хотя высокая фигура в капюшоне стоит к нему спиной, очевидно помешивая ужин в котелке на огне. Что будет, когда он развернется и их взгляды встретятся, Антон старается не думать — слишком страшно.   И вот надо же, взрослый мужик, здоровенный лоб, в послужном списке, так сказать, даже маленькая оргия имеется, а тут испугался своей пассии, с которой ничего особо и не делал.    И тут нате — трясется, как в детском лагере после первого поцелуя, несмотря на то, что они оба — вожатые.   Дела.   Он берется за тушенку, чтобы как-то занять руки и помочь с ужином, и не может сдержать глупую улыбку, пока ковыряется в банке ножом.   Дима даже спрашивает, почему он такой счастливый, и Антон, не поднимая головы, знает прекрасно, кто еще сейчас на него смотрит.   — Очень люблю тушенку, — импровизирует он, измельчая крупные куски.   — Ага.   Что еще он любит, он не говорит, потому что невозможно совершенно выразить, что это был за поцелуй. И не поцелуй вовсе — касание самого неба!   Арсений ведет себя как ни в чем не бывало, шарится вокруг костра в своем капюшоне загадочным волшебником и хитро смотрит периодически, смущая и без того размазанного Антона.   А когда он садится напротив, уступая роль кашевара Сереже, Антон не знает, куда деваться. Ну чисто утро после лагерной дискотеки.    С поляны, где пасутся лошади, возвращается Макс.   — Ну что, получилось? — ехидно спрашивает Дима.   — Нифига, — с сожалением качает головой он, — никто не дался, даже Антонов этот Чёшка.   — Чёрчхо, — поправляет Антон и, видя скептически изогнутую Димину бровь, добавляет. — И пофиг, что его не так зовут. Я отказываюсь принимать это оскорбительное имя!   — Пока что оскорбляют только лошади, — вздыхает Макс, — меня. Я хотел пролезть хоть у кого-нибудь под пузом, но они все ногами своими топают, страшно. Твой вообще завизжал, — кивает он Арсению.   — Мой хороший, — отзывается тот, и звучит это так ласково и ободряюще, что Антон ловит себя на том, что завидует коню. Был бы тут Гоша, поднял бы его на смех.   — А зачем ты вообще под них полез? Под живот?   Макс мнется, но рассказывает.   — Ну в биоэнергетике так делают, потому что лошадка берет много энергии из космоса и отдает в землю. Получается, как под водопадом постоять.   — Ага, — ржет Дима, — водопад они тебе устроить как раз могут, только не космический!   Макс, кажется, даже обижается.   — Да ну вас, — бормочет он, разворачивая конфетку-карамельку, неизвестно откуда взявшуюся. Похоже, у него есть своя какая-то заначка. — Между прочим, серьезные практики. Вы всю дорогу сами болтаете про всякое местное шаманство, а надо мной ржете!   Дима шерудит палкой в костре, сдвигая огонь подальше от уже готовой еды в котле.   — Ты, если хочешь серьезную практику, — говорит он, — то, вон, лучше в костер не обертку кидай, а саму конфетку. Пользы будет куда больше.   — Зачем конфетку в костер? — ухватывается за идею Антон.   Потому что сидеть просто так абсолютно невыносимо. Тушенку у него забрали, руки занять нечем, а от периодических коротких взглядов Арсения он чувствует себя, как растекшийся по тарелке сладкий соус. Такой, которым поливают десерты, хотя больше как раз тарелку, чем десерты.   — Потому что костер — это и есть дух. Мы на Алтае почитаем огонь и воду. Когда отдаешь реке или огню еду, припасенную для себя, отдаешь часть энергии, которая должна была питать тебя, но ты делишься ей с миром. И мир делится потом с тобой.   — Но для этого нужен особенный костер, — возражает Макс.   — Да прям.   — Ну конечно! Из особого дерева, зажженный с молитвой! И травы нужны сухие обязательно!   — Так вот, что ты там жжешь все время за палаткой! Хрен пойми чем воняет! — ворчит Дима под дружное хихиканье. — Развелось, блин, шизотериков: и огонь им нужен особый, и луна в Юпитере, и северный склон Фудзиямы, ага.   Антон поглядывает на Арсения, который тоже улыбается, но многозначительно молчит. Пересекаться взглядом с ним все еще не хочется — слишком уж стремно. Он вообще будто бы под толщей воды, не хватает только маленьких рыбок. Они бы отлично оттенили его офигевающие глаза.   Он еще и сидит напротив, прямо рядом с Димой, который вещает там какие-то интересные вещи, но смотреть на него — значит замечать и Арсения тоже, а это невозможно. Невозможно волнительно!   — Скажи же, что пофиг, какой огонь? — Дима разворачивается за поддержкой к Сереже.   — Конечно пофиг. Тем более здесь.   — Священные места! — он поднимает палец вверх. — Досюда даже шизотерики эти дурацкие не доходят, лошадей им никто не даст, а пешком слишком сложно. Мы, вот, завтра через Кошгудайский подъем пойдем, это местный Эверест вообще. Несмотря на то, что мы его брать будем на спуск.   Дима говорит еще про то, что сегодня самая высокая точка маршрута, что это какое-то уникальное место с точки зрения защищенности от ветра, так что им дважды повезло, но Антон не улавливает ни слова.   Потому что Арсений поднимается, чтобы подбросить дров в костер, а вернувшись, садится теперь рядом с Антоном. И, по ощущениям, маневр этот был сделан не просто так.   Он был хитроумно спланирован, не иначе.   Арсений садится плотно, впритык, хотя места на бревне полно, и от этого касания становится даже жарко, хотя все равно хочется списать все на тепло костра.   Под капюшоном не видно его лица, но оно наверняка хитрое, ехидное, потому что рукой Арсений тянется за оставленной почему-то с этой стороны кружкой, перегибаясь прямо через его колени, и взгляд поднимается к небу сам собой.   Слишком много прикосновений.   — Так что считайте, что нам повезло — сюда редко ступает нога человека, — заканчивает долгую мысль Дима.   Антон думает, что он будто живет сейчас внутри песни про корабль-дредноут. Чувство нахождения «посреди нигде» вспоминается мурашками по спине, только теперь оно помягче.   — Сюда только за травами и ходить, — кивает Сережа и пихает Диму под локоть, — набрал уже, поди?   — Да ну я немного, — тушуется тот.   — А то что, — подает голос Арсений, и от внезапного звука Антон даже вздрагивает, — духи заругают?   — Не заругают, — улыбается Сережа. Его лицо в отсветах костра выглядит демоническим. — С нами твоя удача. И кое-что еще.   Арсений цокает, но хихикает вместе со всеми. Антон упрямо думает, что это не просто слова.    — Если ты сейчас опять скажешь, что я шаман, — Арсений грозится пальцем.   — Конечно шаман, — выдает Антон с нажимом, лишь бы не чувствовать смущение от зрительного контакта, — мне из-за тебя снятся кошмары. Кошмарные сны.   — Да ну, — с ехидством откликается Дима, — как ты ныряешь вслед за палаткой?   — Да хорош, — Сережа мягко осаживает, делает жест рукой, и с его длинным рукавом и перчаткой без пальцев он кажется похожим на средневекового воина. — Сны — это важно, что тебе снится?   — Хрень какая-то, флаг Ирландии. Тупо три цветных пятна.   — Это Арс тебе фонариком в глаз светит, чтобы понять, не подох ли ты от холода, — снова хихикает Дима, но сейчас это даже не раздражает.   С удивлением до Антона доходит, что больше нет ощущения «лошарости», как раньше, когда каждый эпизод собственной некомпетентности или невезучести больно колол под ребро. Потому что Дима, конечно, прав — Антон слаб и может замерзнуть нафиг. И сам будет виноват.   — Хочешь, я к тебе приду тоже ночью проверить, — с неожиданной твердостью в голосе вклинивается Арсений, — а то вдруг… что.   Дима замолкает, исподлобья глядя то на него, то на Антона, и у последнего опять мурашки бегут по спине. В день, когда улетел спальник, Арсений тоже его защищал, но сейчас это чувствуется иначе. И Антон сам может за себя постоять.   — Нашамань Диме тоже снов про пятна, Арс, пожалуйста, — весело находится Антон, — только про какие-нибудь другие пятна, от черники, например, чтобы сложно отстирывались.   — Я бы вам всем грозу нашаманил, — повышая тон, говорит Сережа, — если бы мог. Чтобы вы охренели и прекратили друг на друга наезжать. Мужики, несерьезно, у нас не прогулка же. Повнимательнее к товарищам, где ваш дух первопроходцев?   — О, а давайте попробуем вызвать дух? — оживляется Макс. — Я знаю спиритические практики.   — Ох, бля, — вздыхает Дима.   — Ну правда! Раз тут священные места, значит, духи могут прийти и показать нам что-нибудь.   — При таком запросе, Макс, боюсь, что они покажут тебе что-то, что тебя шокирует, — хихикает Арсений.   И ерзает на бревне, негодяй, так, что у Антона снова обдает жаром весь бок.   — Слушайте, — пытается он отвлечься, — а вот правда, если Макс начнет шаманить…   — Камлать, — поправляет его Дима, поднимая палец вверх.   — Если Макс начнет камлать, духи его послушают? Придут? Он не местный, не алтаец.   — Я белорус.   — Вот, если он будет камлать, или я, например — что будет?   Дима вдруг улыбается и, бросив в костер последние капли чая из кружки, принимает позу поудобнее. Антону на мгновение кажется, что ему бы сюда гусли — и сказитель, в целом, готов.   — Для того, чтобы быть шаманом, не обязательно жить на Алтае или быть алтайцем. И не всегда быть шаманом — значит быть хранителем этой земли, хотя это тоже одна из функций, — важно говорит он. — Духи сами знают, по какому пути вести тебя, если они тебя выбрали. И если ты для этого пути подходишь.   — Можно быть шаманом и жить в Москве, — важно заключает Макс, наверняка намекая на себя самого.   — Не уверен, — Дима качает головой, переставляя ноги поближе к огню. — Природа все равно нужна, человек — часть природы, даже пробудись шаман в мегаполисе, его будет все равно тянуть куда-то.   А ведь у Арсения как раз есть какая-то работа «не здесь», как он вроде бы говорил. Интересно.   — Хотя духам пофиг на шум машин, — Дима хихикает, и Арсений почему-то вместе с ним смеется, — они тебя достанут даже в ванной. Прикиньте, — Дима совсем ржет, — пошел ты, ну, в уборную, а там тебе духи шепчут, что надо мир спасать.   — Ну Димон, — тянет Арсений.   — Ладно, ладно. Шаман все равно просто проводник, инструмент для воли самой Жизни, — он снова многозначительно поднимает палец вверх. — Раньше, в давние времена, старики рассказывают, важно было спасти поселение. Урожай, скот, детей своих уберечь. Зиму пережить. А теперь года сытые, Жизни нужно уже что-то посложнее. Так что для многих совсем не похожих на шаманов людей все чаще призывно гудит бубен.   Антон вдруг ловит себя на том, что он — Белла на вечере у костра, где Квилеты рассказывают свои легенды про волков. Все больше волков обращаются, настали другие времена…   — Мой учитель говорит, — осторожно бросает Макс, будто бы невзначай, быстро пропуская это слово «учитель», — что бубен и не нужен даже, что могут быть другие инструменты.   — Моя Тетушка Танай говорит, что и палка может петь, — снова смеется Дима, — если ей правильно лупить об пень.   — Ритм важен, — кивает Сережа, — я иногда задумаюсь, когда на коне еду, и такое ловлю просто от мерного топота, ужас.   Через паузу, в которой слышны тихие хихиканья и треск огня, снова подает голос Макс, уже не такой важный и жаждущий что-то сказать про себя или выпендриться.   — В руках шамана любая палка будет бубном, — грустно повторяет он, — я однажды был на концерте африканских барабанщиков. Впал в такое состояние, обалдел просто. А у меня ведь даже крови африканской никакой нет!   — Во всех есть, — тихо добавляет Арсений.   — Вот реально, прикиньте! Я на випассане был, — Макс загибает пальцы, — на ретритах был, в Индии у просветленных был, голодал, сыроедил, чего только не делал! А состояние потока словил только один раз, вот тогда, с барабанами.   Он грустно замолкает, и для Антона только сейчас становится понятно, зачем этот странный парень вообще здесь. Вот оно, тягучее чувство постоянного бегства за счастьем, в котором, наверное, и радости нет никакой. Сплошное разочарование и очень много потраченных усилий.   — А ты расслабься, — говорит Сережа таким тоном, что хочется добавить к нему «сынок». — Твое тебя всегда найдет, если у тебя не будет на глазах ни шор, ни розовых очков…   — Ни пиратской повязки, — хихикает Дима, и, поймав Сережин взгляд, всплескивает руками. — Да что?   Сережа не успевает ответить, распрямляется на месте, поворачивает голову в сторону леса.   Арсений тоже мгновенно рядом напрягается, и то ли тело, привыкшее к стрессу, впадает снова в режим «спасайся, кто может», то ли действительно древние инстинкты включаются, как только ты попадаешь на природу подольше, чем на один день, но у Антона возникает четкое ощущение, которое не спутать ни с чем.   В лесу кто-то есть.   Что делать — непонятно. Если это медведь, то им, наверное, конец, хотя медведи же не любят огонь, и, возможно, если взять зажженную палку… Антон судорожно думает, что будет гореть лучше — его кофта или футболка, и успеет ли он обмотать ее на палку, но в кромешной темноте между деревьев виднеется тусклый огонек фонарика.   — Слав, ты? — Арсений тоже включает фонарь, неизвестно откуда вообще взявшийся, и светит в темноту.   Из-за деревьев показывается силуэт в Славиной куртке — сам Слава, конечно же.   — А кто еще, — говорит он, закрывая глаза от света неожиданно мощного арсеньевского фонаря. — Капец, еле нашел тропу обратно, как будто прям кругами ходил. Чувствуется, конечно, что место непростое. Ведьминские тропы, блин.   Он подходит близко к костру, тянет озябшие руки в сторону огня.   — Ты где был? — ворчит Дима. — Мы думали, ты спишь.   — Я ж тя спрашивал, — возмущается Макс.   — Я сказал, что не буду ужинать, да, — отвечает Слава. — Извините, ушел до ветру, а потом нашел тропинку наверх и как-то так и побрел. Красиво же. Озеро.   — Нахер ты ходил на озеро? — бухтит Дима. — Мы, может, себя ведем свободно, но места священные, вы тоже тут это, не наглейте. Это озеро вообще знаешь, какое? Илбизин-суу, колдовская вода!    Макс смотрит вдруг оторопело прямо на Антона, и по спине пробегает противный тоненький холодок. Они ведь пили воду из этой реки. Антон качает головой, чтобы тот не проболтался.   Не хватало еще получать выговор от Димы за утоление жажды.   — Ты прям господин Горных Дорог, — вырывается у Антона, — шаришься по ночам, как привидение.   Слава улыбается и отвешивает шутливый поклон, мол, да, виновен, а Арсений разворачивается к нему и почти что тычется лицом в лицо, так близко, что можно испугаться — вдруг прямо сейчас поцелует?   — Ты знаешь песню про господина Горных Дорог, — констатирует он факт. — Споешь?   — Сейчас? — мямлит Антон, растерявшийся от ощущений. — У меня нет гитары…   Арсений его щадит, поясняя, что и эту песню любит тоже, и еще несколько, мягко намекая, что и акапельно бы с удовольствием послушал…    Атмосфера неуловимо меняется. Славе разогревают еду, журят его за происшествие, но так, походя, больше в шутку, и это тоже странно. Подумать только — ушел один в горы, добрел до озера, а до него, как говорил Арсений, час пути, никого не предупредил, но вернулся как ни в чем ни бывало, сидит, уплетает гречку с тушенкой и вещает про древних кельтов.   Мол, у них тоже вокруг мест силы «ведьмины круги» — тропинки, ведущие непонятно куда. И у амазонских шаманов, и в Индонезии, и где-то еще — подумать только, сколько он путешествует.    В какой-то момент Антону даже кажется, что Слава врет, но невозмутимость, не присущая человеку, только что заблудившемуся в темном страшном лесу, говорит об обратном.   «Что вообще это за компашка?» — вдруг думает Антон.   Сидят, так спокойно рассуждают о шаманстве, о трансе, о состояниях, прости господи, потока — все разом причем! Макс что-то приплетает из физики и боевых искусств, которыми занимается, Арсений тоже поддакивает со знанием дела, эти двое из ларца, Сережа с Димой, попивают свой бесконечный чай и ухмыляются загадочно.    И вместе с этим картина не вызывает ни отторжения никакого, ни скепсиса. Ну есть шаманы и есть, чего бубнить-то? Ну да, выглядят, как обычные люди, притворяются даже этими самыми обычными людьми. Хранят свои тайны.   — …вон, как у Антона в песне, — Арсений чуть пихает его локтем, вытаскивая из раздумий, — «просто играй свое сердце». Если нет бубна, нет орбы-колотушки, коня даже нет, как ты будешь в потоке? Мне кажется, все куда проще — у тебя есть ритм сердца, который можно слышать. Который всегда с тобой.   — Нет, правда. Вы тут все, что ли, шаманы?   Антон выдает это спонтанно, даже не понимая сразу, что сказал это вслух. В который уже раз.   — Конечно, — мгновенно находится Арсений, — и ты в первую очередь.   — А я почему?   — Тетушка Танай же назвала тебя послушным учеником, мистер уренчик.   Антон смеряет его подозрительным взглядом.   — Нет, — говорит он, — ты — шаман, я — ученик шамана, получается. Ты же с самого начала за меня взялся, — говорит он, имея в виду просто помощь, но что-то внутри плавится медовым сиропом, намекая, что не только к помощи это все относится, — так что все, мистер Шаман. Вы меня учите.   — Чему, плохому?   Антон, кажется, краснеет.    Под общий гогот не разобрать, кто что дальше говорит и как реагирует, но Арсений смотрит на него хитренько, выразительно и очень тепло.   Боже мой, а они же правда сегодня целовались!   — Есть у нас одна легенда, — Дима чешет бороду, — про ученика шамана. Так себе был ученик, вот, вроде нашего Антошки, — он подмигивает, и Антон хихикает, совершенно не обижаясь, — и камлать не умел, и лес читать не мог. А потом вдруг пришел на ярмарку, пристал к мужику. Говорит, вот этих двух лошадей купи и гулять вместе оставь. А жеребенок родится — сыну отдай. И соврал, что так учитель его велел, уважаемый шаман. Прикиньте?   — Так себе с моралью у человечка, — качает головой Антон.   — Ученика потом не прибили? — ахает Макс. — В этих ваших легендах всегда кто-нибудь умирает.   — Не прибили, — улыбается Дима, — не буду долго рассказывать, но эти лошади родили Огненного Жеребца, а сын у мужика этого богатырем стал — да не просто, а Баатыром, Великим Богатырем. Всю землю алтайскую спас на своем коне. С тех пор на Алтае живут золотистые мои рыжики, каурики и бурки, — он, любовно поджимая губы, вглядывается в даль, где пасутся лошади. — Все потомки Огненного Жеребца.   — Красиво, — обняв руками колени, тянет Макс. — А с учеником что потом стало?   — А ничего, — пожимает плечами Дима, — до шамана он так и не дорос, чудес больше не творил, ничего примечательного. Но одно хорошее дело иногда важнее целой великой судьбы.   Он многозначительно замолкает, и в образовавшейся паузе каждый думает о своем.   — Во всем есть смысл, — негромко говорит Сережа, — шаман ты или нет — не важно.   — Я бы не выбрал быть шаманом, — Слава смотрит в огонь, помешивая в тарелке ложкой, — ты себе не принадлежишь. Служишь. Приходится влезать туда, куда не хочется. И духи ведут тебя туда, куда нужно им.   Он замолкает, и искры в его глазах пляшут оранжевым.   — Ладно, — Дима хлопает себя ладонями по коленкам, — меня лично духи прямо сейчас ведут проверить лошадей, господа почитатели шаманских традиций. Серега, ты со мной?   Тот кивает и поднимается с бревна, расслабленным движением вылив оставшийся чай на камни кострища. Чай шипит, но огонь не гасит. Точное попадание.    Когда они уходят, Арсений заговорщически шепчет, наклонившись вперед:   — У них там просто заныкана бутылочка коньячку.   — А шаманы разве пьют? — хихикая, спрашивает Антон.   — Только кровь своих жертв, — твердая рука, сопровождая шутку, хватается за Антонову коленку так неожиданно, что тот ойкает. — Сорри.   — Ничего, — говорит Антон.   И думает: «мне понравилось».   Арсений кивает в сторону палатки.   — Спать?   — Да можно, — максимально нейтральнее отвечает Антон, стараясь скрыть волнение и предвкушение от того, что сейчас они останутся совсем одни.   — И молю тебя, — обращается Арсений к Максу, — не ходи ночью к озеру, это плохая идея.   — Да блин! — обиженно отзывается тот. — Откуда ты узнал!   — Он шаман, — пожимает плечами Антон, получая легкий тычок в бок.  

***

    В палатке холодно, но Антон весь горит — и дело, конечно же, не в температуре.    Пока они забираются, переодеваются, раскладывают вещи, то и дело задевая макушками фонарик под потолком — палатка хоть и высокая, но на такой рост явно не рассчитана, — Антона колбасит.   Арсений, отвечая на случайно брошенный комментарий, говорит что-то о том, какой на самом деле Дима добрый и что он просто ворчит, беспокоясь об участниках. Что он ужасно счастлив, когда слушают его рассказы про местную культуру, что это точно растопит его суровое алтайское сердце, и еще что-то там, но Антон не слушает.   Он смотрит на круглые плечи, на красиво очерченные тонким термобельем рельефные руки, на спину, такую тоже охренительно притягательную, а в ушах звенит ватная тишина.   Раньше он бы просто начал приставать, бездумно, сразу же в омут с головой, и плевать на все. Они же уже целовались, что еще нужно? Среди Антоновых партнеров, даже более-менее постоянных, все всегда было просто, но здесь…   Это как смотреть на закат, держа в руках камеру — и не понимать, делать сейчас снимок или смотреть глазами. Как касаться неподвижной зеркальной глади озера, замирая за секунду до момента, когда от руки пойдут круги во все стороны — и вся красота зеркала пропадет.    Арсений разворачивается и пару секунд изучает его лицо, чтобы, коротко улыбнувшись, потянуться за поцелуем.    Антон закрывает глаза еще на подлете, потому что это оно и есть — касание зеркальной глади воды, и круги во все стороны, и ветер в ивовых листьях, такой же теплый, как дыхание, уже их общее.    — Ты точно шаман, — шепчет Антон в короткую паузу между такими же нежными поцелуями, — как ты понял вообще?   Наверное, это всего касается. И этого момента, и в целом ощущения, что радар сработал.   — У тебя все на лице написано, — Арсений трется носом об нос, — ты чистый ли-ист.   Он мягко смеется, и Антон, неожиданно смутившись, утыкается лбом ему в плечо.   — И когда ты понял?   — Еще в начале, — мурлычет Арсений, но не как кот, а как пума, низко и горячо, — я сомневался. Но потом увидел, что ты, кажется, тоже не против.    — Ну шаман, я же говорю!   Антон хихикает прямо в следующий поцелуй и увлекает их обоих в горизонтальное положение. Арсений успевает по дороге приглушить фонарик, не выключая его полностью, так, чтобы разглядеть хоть что-нибудь в этой кромешной темноте. Оказывается, когда ночь безлунная или небо затянуто, в этих чертовых горах не видно вообще ничего. Совсем.   Хотя Антон и с прожектором бы не сообразил, где тропа. А прямо сейчас он вообще никуда бы не пошел.   Тем более не смог бы — Арсений практически на нем лежит, опираясь на локоть, что оставляет между ними более-менее приличную дистанцию. Хотя Антону уже хочется быть ближе.   А еще у Арсения, совершенно не задумывающегося по поводу своего положения, плечи выделяются еще красивее. Хочется потрогать. Собственно, почему бы и нет? Антон ведет осторожно ладонью от локтя вверх, и тот довольно улыбается.   — Это интуиция, — негромко говорит он, — просто подумал, что нас таких здесь два. И я рад, что не ошибся.   — Тем более я спалился тогда с конем.   — О да, — смеется Арсений. — Это было очаровательно! Хотя спалился и я тоже.   — Когда?   — Утром. Ты лежал слишком близко, и прости, что игнорировал тебя, нужно было, так сказать, успокоиться.   — Так вот почему у тебя пульс подскочил, — догадывается Антон, — я решил, что ты разозлился.   — Р-р, — притворяется Арсений, — я так зол, так зол…   Улыбнувшись в самые губы, он тягуче целует его.   Не хочется ничего спрашивать — они оба взрослые люди, неожиданно проявившие друг к другу взаимную симпатию, хотя в случае Антона это конкретное вкрашивание. Непонятно, почему это случилось и что будет дальше, но Антон слишком рад сейчас, чтобы загоняться.   Он двигается ближе, мычит от удовольствия, ощутив крепкую ладонь на своей спине. Пальцы сами собой ползут по шее на затылок, забираются в волосы, и ритм дыхания учащается, кажется, у обоих.   Арсений мягко отстраняется ровно за пару секунд до того момента, когда Антонова рука была готова отправиться в путешествие по груди вниз.   — Боишься, что мы снесем палатку? — шепчет Антон, все-таки украдкой поглаживая где-то возле ключиц.    — Не снесем, но весь лагерь скоро будет знать, что ты отчего-то тут мычишь. Почти стонешь. А на зубную боль это не похоже.   Антон фыркает.   — Мы же в палатке.   — Два кусочка тонкой ткани для звука — ерунда. Они даже сейчас слышат, что мы тут что-то бубним, — Арсений ложится на бок, расположив совершенно естественно руку поперек Антонова живота. Будто бы они так каждый день валяются уже тысячу лет. Антону так тепло и по-настоящему комфортно не было вообще никогда.   — Мне пофиг, если нас услышат, — сглотнув, все-таки тихо говорит он.   Перспектива интересно провести время манит так сильно, что даже незапланированный каминг-аут перед парнями можно было бы пережить. Но Арсений, скорее всего, прав. А еще непонятно, как далеко они могут зайти и что потом делать со всем… ну короче. Арсений прав.   — Мне тоже, — улыбается Арсений, — но у нашего Макса может отвалиться челюсть, например. А как он без нее будет практиковаться в горловом пении?   Антон уже второй раз за неделю пропускает мимо головы все ассоциации с этим словом и фыркает тоже:   — Ему приснится «Горбатая гора».   — Хотя он хотел бы «Крадущегося тигра, затаившегося дракона». Когда заказал себе сновидение по мотивам работ великого режиссера, но не указал картину. Просчитался, но где.   — Ты шаришь в кино? — удивляется Антон.   Немногие в курсе, кто вообще снял оба этих фильма — тем более что это был один и тот же человек.   — Интересуюсь, — уклончиво отвечает Арсений.   — Ну точно шаман.   — Да перестань, — он лениво улыбается, сжимая ладонью Антонов бок, и приходится постараться, чтобы не сбить дыхание — так почему-то прошибает сейчас. — Это смешной прикол, но ты же не считаешь меня всерьез…   — Дима сказал, — перебивает Антон. — И он был максимально серьезным. Ну сам посуди: медведь отвязался, с погодой более-менее норм, я не умер, опять же.   На этих словах его невольно передергивает, и Арсений с сочувствующим видом гладит его по плечу, но ничего не говорит.   — И я, честно говоря, ощущаю присутствие чего-то такого, вот, мощного, — продолжает Антон, вглядываясь в глаза напротив, — так что даже если ты меня не обманываешь и действительно не шаман, то шаман здесь кто-то еще.    — Я совершенно точно никакой не шаман, — повторяет Арсений, возвращая ему такой же прямой взгляд.   — Может, ты пока не знаешь?   — Да как можно этого не знать? Тебя же колбасит всего, если ты не принимаешь этот путь, крыша едет, типа, духи не отступают, не отпускают тебя просто так, иначе бы не пришли вовсе.    — Вот видишь, ты даже это все знаешь.   — Но у меня нет этой шаманской болезни, я не проходил никаких испытаний, — улыбается Арсений, укладываясь поудобнее, натянув незаметно на них обоих спальник уже наполовину. И как только успел? — Так что я тебе клянусь.   — Но кто-то ведь есть! — хмурится Антон. — И мы узнаем. Мы проведем шаманское расследование.   Арсений наклоняется очень близко и с вызовом смотрит в глаза.   — У-у, вы ли это, мистер Холмс?   Губы обжигает так, будто бы между ними стрекочет электричество, и Антон срывает поцелуй первым, потому что они уже неимоверно зудят.   — Хорошо. Если ты не шаман, — шепчет Антон, снова придвигаясь к нему всем телом, — значит, у тебя нет никакого обета целомудрия.   — Только ужин целоглупия.   — Чего?   — Ничего, — фыркает Арсений и опрокидывает его на спину, снова нависая сверху, — это все производные от «целоваться».   Поцелуй получается долгим, насыщенным вдохами и шуршанием ткани. Антон чувствует теплые ладони на своей шее и щеках, ласковые, будто бы Арсений-пума стал домашним котом с мягкими лапами.    Удивительно — раньше трогать лицо он никому не позволял. Да и в целом неясно когда в последний раз был таким расслабленным, будто бы погруженным в ванну с пеной. Арсений не делает ничего особенного — целует в лицо и щеки, немного проходится по линии подбородка, не углубляясь дальше, потому что Антон охает, ощущая дыхание возле мочки ушей.    Ему перепадает под ладони спина. Нет, не так — спина. Мышцы перекатываются под тонкой тканью, и Антон знает, что ничего стереотипно качковского в Арсении нет — он видел, — но мышцы все равно упругие, живые.    Это как вообще — охреневать на полном серьезе от простого и естественного рельефа спины. Антон нормальный, не?   Кажется, он даже тормозит первым, пока объятия не стали крепче, а поцелуи не переползли уверенно на шею, потому что Арсений, конечно, был прав — сдерживать стоны в таких условиях абсолютно невозможно.   Да и, честно говоря, больше хотелось бы просто обниматься, купаясь в этой пенной ванне, нежась в чужих теплых руках. И нет в этом желании ничего для Антона предосудительного — он любил и умел получать удовольствие в расслабленности, пока партнер пыхтел, доставляя его ему.   Только и здесь тоже — все не так, все по-новому. Непонятно пока как, но точно не так, как он привык.   И, залезая вместе с Арсением в спальник во второй раз, потому что в этой возне они успели выпутаться, он ловит классное чувство совместности, от которого на удивление не воротит. Наоборот, они будто делают это уже в сотый раз, так естественно, спокойно. Безопасно. Никаких стремных бабочек в животе.   Арсений как-то удачно сооружает подушку из их же вещей, прижимается со спины, сразу близко, и уже совершенно законно обхватывает его рукой поперек.   Антон вдруг думает, что сегодня утром, наткнувшись на «пульт от телевизора», а потом решив, что это рука, сильно просчитался. Потому что не было там никакой руки, как нет ее и сейчас.   — Ты чего хихикаешь? — раздается шепот около уха.   Вместо ответа Антон подается бедрами назад, и Арсений шипит.   — Ладно, ладно, — снова хихикает Антон, — извини, я понимаю. Не сегодня.   — Я запишу в свой мстительный блокнотик, — угрожает Арсений, и, помедлив, поясняет: — Не пойми меня неправильно, просто…   — Не, не, — Антон поворачивает голову набок, чтобы ему было лучше слышно, и говорит тише обычного, — все хорошо.   Он жмурится, как котенок, когда ему прилетает поцелуй в незакрытую часть шеи.   — Что ты там говорил про горную долину? — Антон закапывается в спальник, жмет плотнее Арсову руку к себе.   — Шамони? Альпийские райские кущи в снегу.   — Ага. Ты сегодня нашаманил мне полное Шамони. Только через «а», Шамани́. Объявляю тоже эту долину курортной.   Арсений тихим смешком касается его затылка.   — Добрых снов, шаманишка.   Свет уже погашен, куртки сверху накинуты, и Антон растворяется в этой неге, улыбаясь себе под нос.   Так странно — они ведь даже не поговорили, но будто бы и не требуется. Формальности, что они оба не гетеро и заинтересованы друг в друге, можно и опустить.   Антон, правда, не то что заинтересован — он влюблен, но дело это привычное, курортный роман всегда заканчивается одинаково, и это грустно, но к таким грустям он тоже уже привык. Каждый раз — одно и то же, но такова судьба парня, любящего других парней в современной России. У них есть еще несколько дней, и Антон собирается насладиться ими по полной.   Но об этом можно подумать завтра, а сейчас он сильнее прижимает к себе руку Арсения и все чувствует. Чувствует сердцем. Арсений же говорил, что так и нужно?    Просто чувствовать сердцем. И жить.