Шамани меня

Вот так Антон бы просыпался всегда: в объятиях и ничего не значащих шутках про то, что сонный паралич — это отлежать себе бок, потому что поза для сна была такой взаимно удобной, что даже не хотелось разрушать идиллию.   Арсений, довольный тем, что наконец нормально выспался, уходит делать свою дыхательную гимнастику, а Антон вдруг впрягается так основательно в утренние дела по лагерю, что обнаруживает себя за приготовлением завтрака вместе с Максом.    Это тоже ощущается по-шамански, потому что мешать кашу приходится не половником, а специальной очищенной от коры палкой. Сережа наградил его таким серьезным взглядом, когда передавал управление процессом, что Антону теперь даже боязно. Еще сказал так пафосно, что палка-мешалка сделана из ольхи, будто бы это важно. Не какая-нибудь там береза, а благородное ольховое дерево.   Антон, забирая ее у Сережи из рук, пробормотал что-то вроде «здравствуйте, уважаемая ольха» — чисто на всякий случай.   И вот теперь он стоит и мешает кашу, как настоящий колдун. Если бы Гоша его таким увидел — обомлел бы, мягко говоря. Макс тусуется рядом, измельчает на маленькой разделочной доске курагу своим карманным складным ножом.   Антон вдруг вспоминает, как тот хотел взять в поход здоровенное мачете и хихикает про себя — перочинный ножик из мультитула выглядит сейчас максимально комично в его руках.   — Я вчера тучу прогонял, как мог, — вещает Макс что-то из очередного своего эзотерического, — но такая она мощная была, будто бы ее наслал крутой маг, много сил ушло, чтобы она улетела.   — Хорошо, что улетела, — машинально отвечает Антон.    Раньше эта болтовня раздражала, потом стала просто белым шумом, а теперь как-то и все равно, что он там ощущает, как справляется и во что верит. Лишь бы был счастлив.   Правда, сильно счастливым он, увы, не выглядит.   — Бедный Беззубик, — перепрыгивает он на другую тему с ловкостью СДВГшника, — если бы я был целителем, я бы сразу его поправил.   — Там вроде ничего серьезного, Арсению, скорее всего, показалось, хромоту бывает сложно определить. Ну, Дима сказал, — Антон чуть не сносит котелок на очередном движении палки-мешалки.   — Все эти волшебные практики не имеют никакого смысла, если нельзя помочь себе и близким, — еще мрачнее отвечает Макс.   — Что-то случилось еще?   — Нет, — тот качает головой, — просто, вот, у меня была цель, Аншунские озера, потому что там Шаман-гора, но мы дотуда в итоге не дошли. Я вчера поднялся вроде на гору, сделал там ритуал, но это тоже будто бы ерунда какая-то.   Антон напрягается немного на этом моменте — что Макс мог там видеть в горах? Или слышать.   — Почему ерунда?   — Да пустое все. Я, знаешь, думал вчера ночью про Олесю. Мы раньше вдвоем всегда ездили по таким местам, и смысла было куда больше. А в этот раз разделились, и я один ничего не могу. Наверное, она более сильный практик, чем я.   — А может, в другом дело?   Макс смотрит на него с полным пониманием. Очевидно, что такая мысль уже приходила ему в голову.   — Мы никогда об этом не говорили, — вздыхает он, — думаешь, надо? Или проще приворожить?   Он сам над собой смеется, сокрушенно качает головой.   — Иногда один честный разговор меняет все куда сильнее, чем любой ритуал, — говорит Антон.   А потом соображает, что кашу нужно было уже давно снимать.    Она, конечно, подгорает, и они с Максом пытаются доказать остальным, что это не горелый привкус, а просто копченая ольха, авторский рецепт, эко-био-квази-органик, но шутку понимает только Слава.   А Арсений дразнит Антона копченой ольхой все время, пока они собирают лагерь. Тот защищается тем, что влюбился, а соли под рукой не было — пришлось импровизировать.  

***

    Выходят все таким же строем — Слава с Антоном и Арсением плетутся в конце и даже немного на дистанции, потому что Беззубик, отлично отдохнувший и не показывающий совсем, что у него что-то вчера болело, снова исполняет балетные пируэты прямо с матерящимся Максом наверху.   Слава от греха подальше выдерживает достаточное пространство между ними, и половина группы, получается, отстает.    — Как же красиво! — тычет Антон пальцем в горы, в деревья и вообще в любой объект по дороге. — Красиво, красиво, красиво! Охренеть, это что, папоротник?   Слава оглядывается и со сложным выражением лица смотрит почему-то на Арсения.   — А я что? — реагирует тот. — Я ничего не делал, это он своей горелой каши наелся.    — Копченая ольха-а, это вам не чепуха-а, — громко поет Антон, срывая по пути маленькие веточки и листочки, чтобы потом попытаться бросить их в Арсения, но тот только качает головой укоризненно. И правда, зазря ломать растительность — не прикольно.   — Но как же тут красиво, посмотрите!   Держать язык за зубами все равно очень сложно. Пейзажи совершенно простые по своей сути — все те же залесенные горы с редкими скальными обнажениями, тропа в корнях, шум ручьев на дне долин; они в начале пути наблюдали все то же самое, но только сейчас Антон по-настоящему понимает, насколько же это круто. Каждый изгиб зеленых холмов, редкие пушистые облачка, совершенно не дающие поверить в то, что вчера здесь была лютая гроза.   Даже в седле сидеть удобно, и Чёрчхо, тоже, похоже, отдохнувший, шагает бодро вперед, недовольно тыкаясь в медлительного Вишенку и строя недовольное лицо — теперь Антон безошибочно понимает по положению ушей, в каком настроении конь.   Уроки Арсения по верховой езде даром не проходят, и неровности рельефа теперь не вызывают никаких трудностей, да и вообще — он будто бы наконец освоился, стал посильнее, и страх свалиться с коня в любой момент просто исчез.   Дорога приводит их к броду, где неглубокий ручеек бежит среди гладко окатанных камешков. Первые трое лошадей спокойно переходят на тот берег, а Антонов Чёрчхо обгоняет Вишенку, внезапно ускорив шаг, залетает в ручей и замирает посередине, тормозя Славу с Арсением.   Пьет так жадно, взахлеб, и Антон, вопреки команде Сережи, мол, двигай вперед, вдруг передумывает подчиняться.   — Щас, две минуты, — сам от себя не ожидая, уверенно говорит он, хотя понятия не имеет, можно ли: у лошадей есть нюансы в сочетании еды и воды, но какие — запомнить не удалось.    Но интуитивно кажется, что поступить нужно именно так.   — Пусть, пусть пьет, — внезапно одобряет его решение Дима, — нам сейчас в подъем последний тащиться, все он правильно делает.   Антон улыбается, мысленно хлопает коня по шее — в реальности не трогает и пальцем, чтобы не мешать.   Напившись, конь устремляется вверх по тропе, и Антон старается не отставать, предугадывать движения, быть максимально в нужной точке седла, чтобы не усложнять ему жизнь.    Время пролетает незаметно, и, когда Сережа останавливает колонну, Антон радуется, потому что он максимально к этому готов.   — Слезаем, парни, последний пеший участок.   Он быстро сползает на землю, утыкает коня в траву и расстегивает ремень на арчемаке, надеясь, что за короткую заминку, которую так удачно устроили Макс с Беззубиком, успеет все сделать.   — Чего это ты удумал? — сразу нарисовывается рядом Арсений.    Опирается локтем на круп никак не реагирующего Чёрчхо и улыбается так хитро, что его нестерпимо хочется поцеловать.   — Секрет фирмы, — интригует Антон, вытягивая из заметно опустевшего арчемака треккинговый ботинок.   — Ах ты продуманский жук, — цокает Арсений.   — Да неудобно в этих дурацких сапогах!    — Опять ноги натрешь. А у меня на твои ноги, между прочим, планы.   Взгляд, которым он сейчас оглядывает скрючившегося в попытке быстро нацепить ботинки Антона, способен растворять на человеке одежду за считанные секунды.   — Если ты, конечно, не против, — поспешно добавляет Арсений, — просто я помню, что самолет у тебя даже не завтра, а у меня уже на базе домик забронирован, и…    — Он еще спрашивает, — Антон притворно закатывает глаза, подходит ближе, смахивает несуществующие пылинки с его плеча и, собрав в кучу всю свою способность флиртовать, выдает с придыханием, похлопывая ладошкой по плечу. — Вот сюда их собираюсь положить. Если ты, конечно, не против.   Арсений прикрывает глаза и так мощно втягивает воздух, что кислорода во всем лесу не должно остаться ни молекулы. Никак не бережет гарвардские сосны, транжира.   — Все готовы? — кричит Сережа.   — Всегда готовы! — весело отзывается Антон, подмигивает жадно смотрящему на него Арсению и подталкивает коня вперед.   Лагерная тема не отпускает — в памяти всплывает не то «Орленок», не то какие-то мощные казаки-разбойники по всей территории, и он бодро шагает по камням первые метров пять.   А потом берет темп помедленнее, наученный горьким опытом, удерживая Чёрчхо строго сзади себя, а то будет снова наступать на пятки, и начинает нормально дышать.   Шумно, широко, так, как получается, уже не стесняясь того, как это звучит. В конце концов, таких блондинов со странными звуками на подъеме здесь два — Чёрчхо тоже хрюкает, запрыгивая на тропиночные ступеньки.   Антон старается попадать дыханием в ритм собственных шагов, внимательно смотрит, куда ставить ноги. Конь, для которого этот темп слишком медленный, развлекает себя излюбленным способом — чавкает всем, что находит по дороге, весело измазывая зелеными слюнями его рукав.   — Кушай-кушай, котичек, — ласково приговаривает Антон и даже не морщится. А когда сзади раздается хихиканье, закатывает глаза: — Ой, можно подумать, ты своего так не называешь.   Арсений фыркает, но молчит.   А еще Антону, скорее всего, кажется, но весь подъем его не покидает ощущение, что кое-кто пялится на его обтянутый походными штанами зад. Впрочем, он сам заправил лонгслив за пояс, чтобы, так сказать, открыть вид на самое интересное.   — Блин, жаль, что я только в последний день допер, как это делается, — жалуется он, переводя дыхание уже в конце подъема, когда Сережа вновь останавливает колонну на короткую передышку. — Мог бы не заруинить себе поход.   — Типичная проблема последнего дня, — отзывается Арсений, — это как на горнолыжке, опаснее всего в последний день, потому что раскатался и не видишь преград.   — Ты еще и лыжник? — поднимает брови Антон.   — Сноубордист.   — Слава богу! Я тоже.    — Покатаемся? — игриво рокочет Арсений.   — Я подумаю.   Антон подмигивает ему, напустив на лицо максимум кокетства, а потом разворачивает коня поперек тропы, зашагивает на ближайшую кочку и, подпрыгнув, забирается в седло, почти что одним движением перенеся ногу на другую сторону.   — Ну вау, — восхищается Арсений, похлопав беззвучно в ладоши пару раз, — мои поздравления! Теперь ты официально тоже мистер Ковбой.   — Спасибо, — смущенно отзывается Антон, — сам не понял, как залез.   — Навык интегрировался. О чем я и говорил — никакой магии, только чудеса мастерства.   Не только это оказывается сбывшемся пророчеством — на спуске Чёрчхо так лихо скачет по неровному рельефу вниз, что Антон с благодарностью вспоминает строгое «нет» Арсения по части проникающего секса. Все ровно как он и говорил: во время такой тряски Антон бы реально умер — и так ощущение, что всю пятую точку себе отбил и понаставил синяков. Обидно даже. Хочется сегодня вечером выглядеть как можно более хорошо.    Хотя что-то ему подсказывает, что и так все будет классно. Это новое ощущение все крепче прорастает в нем, как упрямая Йельская ель.  

 

***

    Вместо обеда сегодня привал, и они сворачивают с заметно расширившейся тропы вбок, останавливаясь на простой поляне, не оборудованной под кострище.    — Я обещал тебе шаманское место, Макс, — говорит Сережа, — вот тебе шаманское место!   — Поляна в лесу? Да там на плато было куда круче, энергетика перла, а тут чего? — возражает Макс, хотя не ясно совершенно, с чего он решил, что это место не подходит.   Антон, оглядевшись, видит очень живой лес, яркий, светлый, с ровной плотной травой. Ни болота, ни буреломов каких-нибудь, даже насекомых нет, хотя и все дни до этого комары никого не беспокоили.    Вполне себе шаманское место, короче. Как и любое другое в этих горах.    — Ох, сейчас ты охренеешь, — смеется Сережа, — энергии ему мало. Коней вяжите на длинный аркан, мы надолго.   Антон с энтузиазмом берется за веревку и справляется вполне сносно — Арсений, проверив узел, одобрительно кивает.   — Мы куда-то пойдем? Пикник на обочине?   — Без понятия, — отвечает он, — но колбасу давай достанем.   — М-м, колбаса, — играет бровями Антон.   — Дурак.    Пока они вытаскивают из арчемаков все, что осталось и сгодится на перекус, Антон вдруг слышит странные звуки — что-то под седлом пищит, как мышка.    Замерев, вслушивается сильнее и понимает — у него, похоже, включился телефон, и из-под вещей звук эсэмэсок кажется писком.    — Боже, зачем мы живем в этом веке, ты не знаешь? Я вообще забыл, для чего нужен телефон.   Арсений забирает продукты и ехидно хмыкает, когда Антон не с первого раза открывает водонепроницаемый чехол.   — Чтобы скидывать мне нюдсы, конечно же, — шепчет он, наклонившись, и отходит, оставляя Антона наедине с табуном мурашек.   Жук.   Быстро отписавшись Гоше, что он жив, цел и орел и получив сто сообщений с требованием подробностей, Антон пихает телефон в карман. Будет еще время.   Сережа просит оставить еду и термосы с чаем почему-то на этой поляне, и по неприметной тропинке они поднимаются немного выше. Попетляв через на первый взгляд непролазные заросли, они выходят на еще одну небольшую и ровную площадку.    — Охренеть, — задрав голову, произносит Антон, хотя дерево перед ними не настолько высокое.   Просто… большое.   Раскидистое, как, наверное, дуб, хотя больше похоже на кедр — Антон так и не понял, как отличить его от кедровой сосны, но сейчас это не важно.   Большое дерево выглядит мистически и инородно в этом лесу, потому что на ветвях тут и там аккуратно привязаны белые ленточки, придавая ему совсем потусторонний вид. Призрачный почти.   — Макс, только не сломай ничего, — с беспокойством в голосе предостерегает Дима, — а то я тебя туда повяжу вместо ленты.   — Да что сразу Макс-то? — обижается тот, но близко к дереву не подходит.   Пока парни рассматривают дерево и коротко переговариваются, Антон залипает на ощущения.   — Здесь так хорошо дышится, — наклонившись к Арсению, негромко говорит он, — прям как будто в горах.   — А то мы на равнине, — хихикает тот и, украдкой глянув в сторону остальных, трогает пальцами его ладонь. Самыми кончиками, едва-едва, а потом отстраняется, равно в тот момент, когда Антон пытается захватить и его. — Не буду мешать тебе загадывать желание.   Глаза у него такие яркие, особенно сейчас, синие-синие. Влюбленный мозг плавится, хочется сказать, что это чистый космос, самая суть вселенной. Будто бы он — житель далекой планеты, весь сотканный из волшебной звездной пыли.    — Я вот загадаю узнать, кто все-таки настоящий шаман, — веселятся эти глаза, но Антон видит — в глубине там так много всего, чего не заметишь сразу под этими слоями — маской Мрачного Хмыря, секси-ковбоя, веселого хулигана. — А ты? Если вместе загадаем, тогда точно сбудется.   Антон улыбается и берет его нормально за руку. Увидят — наплевать.   — Я не буду это загадывать, потому что знаю, что шаман — это ты. Ты — мой настоящий шаман.   Смотрит на дерево, похожее на Эйву из «Аватара» с этими тонкими ленточками, истрепавшимися от времени, и думает — как это красиво. Вся земля здесь и правда — храм под открытым небом, потому что не нужны никакие посредники, чтобы быть в контакте с силой большей, чем человек. Ни ленточки, ни деревья тем более.   Загадывать ничего не хочется, но вот поблагодарить — очень.   «Спасибо, — думает он, обхватив крепче теплую руку Арсения, — спасибо вам, кем бы вы ни были, и пусть у вас все будет хорошо. И у нас тоже. У Арсения. Пусть он будет счастлив по-настоящему, и если мне есть место в его жизни, я бы очень хотел там быть. Помогите мне понять, пожалуйста, что я могу сделать, чтобы в мире было больше добра и света. Я хочу делать хорошие вещи. Хочу любить».   Арсений поглаживает легонько его запястье, спустив пониже рукав на всякий случай, и это даже мило, как он старается Антона защитить. Запомнил, наверное, что ему неловко от публичности, хотя вот сейчас они стоят — и все хорошо.   И почему-то у него возникает четкое ощущение, что все так и будет — хорошо. Он улыбается сам себе, но Арсений замечает.   — Загадал?   — Не уверен. Но меня тут интересно штырит, я будто что-то понял, но пока не понял, что.   — Это у тебя третий глаз открылся, — смеется Арсений.   — Чтобы смотреть на тебя, красивого, во все глаза.   Он фыркает, морщится от очевидно слащавого подката и увлекает их обоих поближе к дереву. Вблизи ветки кажутся еще интереснее, и хочется даже поразглядывать ленточки, но глаза все равно прикипают к Арсению, который в окружении этих белых «лиан» выглядит совсем нереальным.   Кепку он оставил около лошадей, и теперь волнистые волосы ниспадают к ушам густой копной, оттеняя удивительно светлые глаза. На фоне бесконечного белого они почти светятся, как драгоценные камни, как волны, которые мерцают в темноте, когда фосфорится море, как лучи, проникающие на глубину в гротах с голубой водой.   — Стой так, — тихо говорит Антон, тормозя Арсения одной рукой, а второй быстро лезет в карман за телефоном, — не смотри на меня.   Не осознавая, что именно сейчас делает, открывает камеру и делает снимок, а потом еще один и еще.   Арсений тоже включается, меняет позу, устремляет взгляд вдаль, потом в объектив, потом лезет под ветку так, чтобы белые ленты красиво прикрывали лицо. Антон аж рот открывает от восторга — тот явно знает, что делает, и не только по части поведения в кадре. Дыхание Арсений тоже сбивает профессионально, быстро и качественно. Прямо вот хоть сейчас хватай человека — и тащи в спальню. Хотя тут, конечно, кто на кого охотится.   — Я тоже хочу фотку! — Слава подходит сзади, поправляет панамку на голове. — От нашего суперфотографа.   Антон не сразу понимает, о чем он, а потом, замявшись, смотрит на открытое окошко видоискателя. Он что, в самом деле сейчас это делает?   — В очередь, — смеется Арсений, — сначала мне нужна новая аватарка.   Он так лучится, выглядит таким счастливым, что даже рефлексировать ничего не хочется, хочется только взять поудобнее телефон и прибрать яркость, чтобы получилось поймать этот интересный контровой свет…   И только после, когда они возвращаются к лошадям и организуют себе нехитрый перекус из бутербродов и оставшихся сладостей, Арсений говорит:   — Ты всем наделал фоток, а тебя так никто и не снял.   — Меня и не надо, — хмыкает Антон, — это я тебя должен снимать. И не на телефон, а в кино, самом большом. И я уже начал об этом думать, кстати.   — О-о, — Арсений отстраняется, чтобы, развернувшись, приблизиться к уху и прошептать, — у меня будет карьера через постель?   — Сначала у тебя будет просто постель, — вздрогнув от такого близкого дыхания, тихо отвечает Антон, — я очень на это надеюсь.   Арсений щурится и тянется за печенюшкой, нападая теперь на второе ухо.   — Конечно будет. А еще я скажу, что ты выглядишь охуительно, — шепчет он, почти касаясь губами кожи, — особенно когда увлечен работой.    Антону приходится закашляться, изображая что он подавился куском, чтобы скрыть красноту, прилившую мгновенно к щекам. Арсений и его манера материться исключительно в контексте флирта убивают едва ли не сильнее, чем факт этого флирта.    

***

 

  Когда они собираются в путь, Арсений, отвязав своего коня, смотрит куда-то в сторону и коротко смеется.   — Гляди, твой дружбан, — он указывает в сторону тропинки к шаманскому дереву.   Высоко на ветке, так, что и не заметишь сразу, сидит черная птица.   — Здрасьте, — констатирует факт Антон и вздыхает, — пожалуйста, только не каркай, я хоть тебя и вижу, но обосрусь все равно!   Но ворон, просидев еще пару секунд, почти бесшумно взлетает с ветки и пропадает где-то за деревьями. Почему-то Антону кажется, что эта встреча отнюдь не была последней, но он мысленно заставляет себя перестать параноить. Это же просто глупый лесной ворон, вовсе не мистическое существо.   — Слава богу, — он выдыхает снова, — он такой криповый, просто ужас, а не птица.   — Это не пти-ица, это дух леса проявляет себя через пти-ицу, чтобы подать тебе знак, Анто-он, — нараспев произносит Арсений, забираясь на коня, — чтобы ты перестал считать воро-он, и занялся уже де-елом.   Антон, тоже сев в седло, подруливает стартанувшим сразу вперед конем, чтобы подобраться поближе и, улучив момент, ущипнуть Арсения за бедро. До задницы дотянуться не получается.   — Предпочитаю вот таким! — заявляет он, с удовольствием наблюдая довольную улыбку напротив.   И никаких больше зловещих черных птиц.    

***

 

  Оставшуюся часть пути до финиша они проводят в шуточных догонялках, благо рельеф позволяет.   Высокие залесенные горы сменяются пологими ровными холмами, покрытыми сплошь сочной травой, которой лошади интересуются так активно, что догонялки могут запросто превратиться в одноразовую чехарду.   — Вот так! — Арсений дотягивается до его задницы и прихватывает правую половинку, взбаламучивая не только самого Антона, но и Чёрчхо, не понимающего совершенно, почему Тэки вообще к нему так близко подошел.   И сам Тэки фырчит без конца, выполняя команды Арсения с видом: «Да что я сделаю, я просто иду куда говорят, мне конфликтов не надо, не кипятись, дорогой».   Но когда Антон, выкатившись на ровном пространстве из колонны, делает вольт и заходит с тыла, Тэки, испугавшись такой резкой перестройки, отпрыгивает вбок неожиданно даже для самого Арсения.   Они хихикают и шумят, заставляя даже Вишенку впереди навострить уши и периодически оглядываться на них половинкой глаза.   Арсений тоже делает хитрый ход, взлетая на пригорок рядом с тропой, как лихой ковбой, и на скорости атакует Антона прямо в бок. Недостаток опыта маневрирования компенсирует неожиданно включившийся в игру Чёрчхо — шарахается в сторону, чуть не выскользнув прямо из-под Антона, и угрожающие приседает, так, чтобы всем было понятно — достанет одной левой, даже не напрягаясь.   — Не бойся ножа, бойся ложки, один удар — откинешь ножки! — радостно заявляет Антон, прихватывая на всякий случай переднюю луку седла свободной рукой.    Вдруг конь еще что-нибудь выкинет.   — Обходи его, Тэки, мы сейчас вскружим им голову, — коварно улыбаясь, командует коню Арсений и реально начинает ездить вокруг Антона кругами, пока Чёрчхо, то и дело прижимая в негодовании уши, бодро шагает вперед.   Антону очень хорошо. Наконец ему так комфортно и удобно в седле, будто бы это его четыре ноги, а не лошадиные — ровно то, что говорил Арсений сто лет назад на плато, когда они встретили чужой табун.   Как жаль, что уже последний день! В таком расслабленном режиме Антон и правда бы покатался с недельку. Легко притормаживая и ускоряясь, свободно разворачиваясь в седле, чтобы поправить съехавшую штанину, если нужно, или белую лошадиную челку, когда та лезет коню в глаза. Спокойно рулить, не округляя глаза в ужасе, что твое колено останется вот на этой сосне.   — Я еще ни одного дерева не собрал, прикинь? — в паузу между нападениями с гордостью заявляет Антон.   — М-м?   — Ну деревья. Не чиркаю по ним даже арчемаками, управлять получается.    — Это потому, что ты хороший всадник, я же говорил.   — Наездник? — Антон делает ехидное лицо и оборачивается назад, поигрывая бровями.   Арсений так показательно прикрывает глаза, что Антону все больше кажется — вечером ему просто кабзда.    И как же это восхитительно!   Тропинка выходит на очень ровное поле, даже, кажется, засеянное специально чем-то, и прорезает его по прямой, упираясь в виднеющуюся вдалеке автомобильную дорогу.    Прямо по тропинке навстречу им на небольшом черногривом коньке едет девочка лет тринадцати. Она здоровается с Димой, перебрасывается парой слов, а потом кивает Сереже и торопливо проходит мимо, выдерживая порядочную дистанцию.   Лошадка у нее тоже навьюченная, но арчемаки аккуратно увязаны так, что даже не трясутся при ходьбе. Она внимательно рассматривает каждого и, пройдя колонну, прищелкивает языком, переходит в рысь и быстро уезжает в лес, из которого они пришли.   — Нифига себе! Это что за маленькая амазонка?   — Крутая, да? — Арсений тоже провожает ее взглядом. — Здесь каждый мелкий даст фору даже нашему Диме. Только ему не говори.   Антон задумчиво поглаживает белую гриву. Как же круто ехать, когда уже умеешь! Разбираешься с равновесием, привыкнув к лошадиной походке, понимаешь наконец, зачем люди придумали стремена, куда реально должно смотреть колено и как это все работает.   Вот теперь лошадь и правда ощущается как крылья.   Кажется даже, что магия течет внутри коня, как и говорил Макс — снизу вверх, из самой земли, по ногам к спине, через седло прямо по Антонову телу — тоже вверх, в голову и куда-то дальше, на что не хватает фантазии. Наверное, так и ощущалось у древних воинов, если верить Арсению, у их прямых предков, единение с конем. Когда силой мысли можно было отдавать команды, не трогая ни бока, ни повод.   Исключительно ради любопытства Антон выдыхает, расслабляет спину и давит тазом вниз, представляя, что ему очень лень идти и хочется постоять прямо сейчас. Визуализирует, как задние ноги замедляют шаг, прочерчивая зацепами копыт полосы в мягком грунте, как перестает качаться шея…   Чёрчхо встает на месте, шумно выдыхая и, поскольку следующие пару секунд от ошалевшего Антона не поступает никаких распоряжений, тянется к траве.   — Балуешься? — интересуется Арсений, подъезжая вровень.   — Он остановился, прикинь!   — Ага.    — Что?   — Ты бы видел свое лицо, — хихикает он, — давай догонять, а то и так отстали сильно.    

*** 

 

  Наблюдать асфальт на дороге до того непривычно, что хочется протереть глаза.   Интересно, конечно, как можно было так быстро привыкнуть к лесным пейзажам. Должно быть, когда Антон увидит самолет, подумает, что это большой белый ворон.   Их встречает маршрутка, небольшой грузовичок и несколько людей на лошадях — Димины не то помощники, не то сыновья.   — Станция Березайка, — весело кричит он, — а ну-ка слезай-ка!   И спешивается одним мощным прыжком.    В суете сборов теряется суть происходящего — путешествие закончилось, совсем, целиком и полностью. Антон больше не увидит ни этих гор, ни лохматую гриву Чёрчхо, внезапно притихшего сейчас и даже не звенящего по своему обыкновению удилами во рту. Он просто стоит, опустив голову, покорно выжидая, пока Антон справится с ремнями на арчемаках.   Дима подходит помочь «распаковать» коня, потому что их всех уведут теперь на пастбища отдыхать и восстанавливаться после последнего рейса в сезоне.   — А что такое с Тэки? — спрашивает Антон, глядя, как тот беснуется, низко ржет и дергает Арсения, мешая ему справляться со снаряжением.   — А вон, кобылу видишь? — кивает Дима на одну из лошадей помощников. — Привели специально, чтобы его отвлечь. Без кобылы он от Арсения хрен отойдет. Басурманский конь, одна морока! То ли дело наш поросеночек, да?   Дима любовно треплет Чёрчхо по мясистому плечу.   — Сам ты поросенок! Нельзя нормальным именем называть, что ли? Я в курсе, что оно есть, — Антон и не думает снижать тон. — Это же не скотина какая, это конь! Охуенный, между прочим, конь! Да и любая другая скотина — тоже не скотина! Ну короче! Перестань, пожалуйста, быть таким вредным, я же знаю, что ты другой.   — Хороший ты парень, Антоха, — тепло усмехнувшись, Дима стягивает со спины седло, упирает его себе в бок. — Я буду скучать.   Лошадей цепляют паровозиком по трое, параллельно арчемаки и седла грузят в машину, чтобы отвезти все на базу, а Антон стоит в сторонке и держит Чёрчхо, ожидая своей очереди.   В голове пусто. Очень хочется остановиться, что-нибудь сделать, чтобы задержать процесс. Чтобы никто никуда не уезжал. Кто бы мог подумать, что он так вольется, что сейчас хоть сентиментальную слезу пускай — настолько не хочется возвращаться! Ладони касаются бархатные губы и он сначала вздрагивает, решив, что конь собрался его укусить, но уши у него — вперед, а брови так изогнуты, что котик из Шрека в обличье коня был бы написан точно с него.   — Эй, ты чего? — Антон разворачивается, подставляясь под мягкие тыканья лошадиного носа.   А потом происходит нечто совсем невероятное.   Подшагнув вперед, конь прислоняется всей своей здоровенной головой к Антоновому животу, провоцируя обнять себя за морду. А потом выдыхает так шумно, будто бы он и не конь вовсе, а человек, который прощается надолго. А может, и навсегда.   Антон зажмуривается сильно-сильно, и пусть уж лучше у него сведет мышцы глаз какие-нибудь, чем он от избытка чувств принесет коню дискомфорт. Потому что обнять, крепко сжать и никогда не отпускать сейчас хочется именно его.   — Я тебя не забуду, благородный алтайский Спирит, — шепчет он, игнорируя слезящиеся глаза, — неукротимый дух, господин Горных Дорог, мой добрый друг. Прости меня, пожалуйста, за то, что был идиотом. И спасибо за все. Такие как я, тебя не заслуживают.   Он стоит еще с минуту, несмело гладит гриву, стараясь не спугнуть момент.   Конь шуршит губами около его кармана и вдруг цепляется зубами за край ветровки.   — Отдай, — смеется Антон, но конь и не думает разжимать зубы, мотая головой, как заигравшийся пес, — ну отдай, Чёшечка!   И сложно даже передать, как нехотя он вручает повод парню, вскоре пришедшему за конем.    Всё так сильно изменилось. Лошадь, казавшаяся сначала самым бесячим созданием на земле, уходит вдоль по дороге за караваном, и это разбивает сердце так мощно, будто бы из жизни пропадает нечто очень важное.    

***

 

  До базы едут молча, каждый в своих мыслях, Арсений снова натягивает кепку на самый нос, превращаясь в Мрачного Хмыря образца начала похода. Он тоже долго прощался с конем, и Антону даже неловко спрашивать, как он сейчас, не хочется бередить чувства — сам начнет наверняка реветь.   — Че, нашаманить вам музычки-то, а? Для антуражу, — водитель оглядывается через плечо, и от него слышать что-то про шаманство ужасно нелепо. Это просто слова, конечно, но после такого путешествия кажется, что каждое имеет смысл.    Арсений, вынырнувший из своих мыслей легонько пихает Антона в бок.   — Нашамань, чтобы печку починили в главной бане, — шепчет он, — мы когда уезжали, она еще не работала. А оттуда с веранды охренительный вид.   — Я? Это ты шаман, ты и шамань, — оборачивается Антон, а потом до него доходит. — О. Это что, свидание? Первое из двухсот?   — Четырех тысяч семисот, — поправляет Арсений.   — Было же три!   — Счетчик тикает, — ухмыляется он, — набегает по тыще в день неустойки. Что поделать, такая у нас в Шамани экономика.   Антон, коротко оглянувшись и убедившись, что никто не смотрит, сплетает с ним пальцы, с удовольствием представляя, как после всех бань и проводов они останутся сегодня только вдвоем. Смотрит, как красиво выглядят их руки, его, чуть темнее и белоснежная арсеньевская, и замечает вдруг, что запястье у него голое.   — А другую руку покажи?   — М-м? — Арсений вытягивает ладонь, но кроме крутых спортивных часов на руке ничего нет.   — Браслеты. Снял?   — Ого, — вдруг замечает Арсений, — нет, не снимал. Потерял, похоже.   Он улыбается, глядя на Антона тепло-тепло, так, будто бы прямо сейчас поцелует.   — Значит, желание исполнилось? — догадывается Антон.   — Еще как.