Джинсы в зеркале

— Они меня убивают, — выдохнул Чонвон, сбрасывая с себя очередные джинсы. — Прямо физически. Вот здесь, — Ян ткнул пальцем в живот, затем провёл ладонью по бедру. — И тут. Чёрт, я не чувствую свои ноги. — Ты их и раньше не особо чувствовал, — лениво бросил Хисын с пуфа, прижав к губам бумажный стакан с ледяным американо.  Кофе был слишком разбавленный и кислый, как во всех кофейнях торгового центра, но другого варианта не осталось — день шёл к концу, а Чонвон всё ещё в поиске идеальных джинсов. Миссия на грани мании и срыва. Это был пятый магазин. Или шестой. Хисын сбился со счёта ещё на третьем, когда они по очереди заталкивали Чонвона в примерочные с пачками одежды. На нём перепробовали всё: слим, карго, свободные, прямые, винтажные, укороченные, даже какие-то с разрезами по бокам. Ничего не подходило. Ни по крою, ни по цвету, ни по энергетике, как выразился сам Чонвон. — Эти как будто сшиты для человека, у которого вообще нет бёдер, — продолжал Ян, уже беззвучно матерясь и натягивая обратно свои свободные тренировочные штаны. — Я выгляжу в них как… как сосиска. — Так, может, сосиска — это твой силуэт. Смирись.

Подзатыльник №1.

— Я не собираюсь смиряться. Я собираюсь выглядеть безупречно. Хисын слегка увернулся и усмехнулся, но всерьёз спорить не стал. Ли знал, что Чонвон вряд ли когда-то выглядел плохо.  Даже сейчас, потный, злой, взлохмаченный, с отблеском флуоресцентного света на скулах, он был каким-то нереально живым. Слишком красивым для дурацких примерочных с пыльным кафелем и занавесками, которые всё время сдвигаются в самый неподходящий момент. Они вышли из магазина. Чонвон выдохнул так, словно пробежал марафон, и тут же зажмурился от дневного света, пробившегося сквозь стеклянную крышу торгового центра. Пахло едой — жареным картофелем, сладким тестом, чем-то кукурузным. Голова кружилась не от запахов, а от усталости. Или от безысходности. — Один остался, — сказал Ян. — Если там не будет ничего — я покупаю штаны с рынка. И просто больше никогда не смотрюсь в зеркало. — Погоди, ты же любишь себя, — Хисын сделал последний глоток кофе, выбросил стакан в проходную урну. — Ты не сможешь жить без зеркала.

Подзатыльник №2.

— Вот и проверь, насколько всё плохо, — бросил Чонвон и пошёл вперёд, быстрым, мелким, злым шагом. Ян устал. Это было заметно. Он знал, как выглядеть уверенным, но сейчас в каждом движении читалась раздражённая сжатость: плечи чуть приподняты, челюсть поджата, пальцы скручивают край рукава толстовки. Бутик оказался в дальнем конце этажа, почти спрятанным за витриной с дизайнерскими ароматами. Всё выглядело так, словно сюда пускают только по записи. Вместо стеклянных витрин — матовые панели, приглушённый свет, ковры цвета вытертого индиго. Пахло свежим деревом и пряной пылью — запах не продаваемый, а, скорее, запоминающийся. Внутри не было толпы. Даже музыка — какая-то тонкая, инструментальная — звучала еле слышно. Вещи висели просторно, словно каждая занимала своё личное место и не терпела вторжения. — Ну… стильно, — пробормотал Хисын, оглядываясь. — Слишком, — отозвался Чонвон, уже направляясь к стойке с джинсами. Ян молча перебирал вешалки. Хисын лишь смотрел, как пальцы ловко скользят по биркам, как тот оценивает на глаз крой и ткань, как чуть поднимает бровь, когда что-то не нравится.  Весь ритуал, словно не просто шопинг. Скорее, упрямство, граничащее с одержимостью. Но в этом была и правда: Чонвон знал, чего хотел. Он взял три пары. Одни — глубокого синего цвета, базовые, вторые — серые, с едва заметной варкой, третьи — черные, как мокрый асфальт ночью. — Идём. — Я иду с тобой? — Конечно, — спокойно отрезал Чонвон, словно это не подлежит обсуждению. — Мне нужно мнение. И, если честно, я сорвусь и порву их, если они будут сшиты как предыдущие. Примерочные — полноценные маленькие комнаты с дверями, латунными ручками, зеркалами в пол и толстым ворсом под ногами. Здесь тоже пахло свежим деревом и тканью, новой, только что распакованной из шелеста бумаги. Хисын зашёл следом, дверь щёлкнула за ними — мягко, но плотно, словно они оказались в отгороженном мире. Без света торгового центра. Без шума. Без ничего лишнего. — Первая пара, — сказал Чонвон и стянул с себя штаны, привычно, быстро, не глядя.  Ян стоял спиной, худой, подтянутый, со своей широкой спиной. Хисын вдруг заметил, как красиво и мягко свет от ламп в потолке ложится ему на затылок, выхватывая блики в светлых волосах. — Тебе удобно? — Пока да. Дальше — посудим. Чонвон натянул джинсы. Ткань села по телу — мягко, но плотно. Чуть натянулась на бёдрах, не морщась. Талия легла ровно, молния застегнулась без борьбы. Чонвон повернулся к зеркалу. И замер. — Вот, — голос стал тихий, почти недоверчивый. — Кажется, они. Хисын молчал. Лишь смотрел на отражение. И вправду: всё сидело идеально. Не слишком в облипку, не свободно. Линия талии подчёркивала изгиб спины, длина доходила до самого низа ботинок. Цвет — насыщенный, тёмный, чуть выбеленный на сгибах. Ли подошёл ближе, глядя то на отражение, то на реального Чонвона. — Да. Эти — твои. Чонвон улыбнулся уголками губ.  Очень чуть. Почти что неуверенно. Они оба молчали. Несколько секунд. Пространство вдруг стало плотнее. Воздух — теплее. А в зеркале отражались не только джинсы. Отражались взгляды. И что-то ещё. Что-то, что Хисын пока не стал называть. Чонвон первым вышел из бутика с огромным пакетом в руке, не скрывая явного удовольствия. Он шёл чуть впереди, спина прямая, походка уверенная, а на лице — выражение редкого, почти детского триумфа. Эти джинсы действительно сели так, словно их шили специально под него — и, судя по его настроению, он словно стал в них немного легче, тоньше и спокойнее. Воздух теперь не давил, а вписывался в ритм собственных шагов. — Пять с половиной часов, двадцать три пары, три кофе и один бутерброд с яйцом, — задумчиво проговорил Хисын, догоняя Чонвона. — Всё ради них. История любви, достойная экранизации. Мне начинать ревновать? — История настойчивости, — поправил Чонвон и обернулся через плечо, прищурившись от мягкого света и недовольно цокнувши. — Ты просто не понимаешь, как это важно — найти «свою» вещь. Она сразу становится частью тебя. Не мешает и не сковывает. Дышит с тобой и твоим телом. Хисын кивнул. Улыбнулся даже, но коротко. На лице всё ещё оставалась усталость, чуть потемневшая кожа под глазами, а взгляд стал каким-то расфокусированным — словно после всего марафона он теперь просто плыл по течению, позволяя Чонвону быть рулевым. Ян это заметил. Он остановился на полпути к эскалатору, резко, но без напряжения — просто замер и посмотрел на Ли так, словно услышал что-то внутри него. — Эй, — Чонвон протянул руку, мягко, не тянуще, просто касаясь запястья. — Идём обратно. — Что? — Рубашку выберем. Тебе. Хисын опешил. Брови слегка приподнялись, губы чуть разомкнулись, словно он хотел что-то сказать — отговориться, пошутить, сделать вид, что это лишнее. Но затем просто тихо вздохнул, почти неслышно, как человек, который знает: сейчас сопротивление — только лишняя трата сил. — Чонвон, я не… — Нет, ты идёшь, — улыбка Чонвона стала шире. — Иначе я выберу тебе шёлковую с цветами. С огромными. Хисын громко фыркнул и покачал головой. Они снова развернулись, вошли в знакомую прохладу бутика. Ковёр под ногами чуть пружинил, воздух оставался насыщенным ароматами ткани, дерева и чего-то ещё — почти как мандариновая цедра с горчинкой, оставшаяся после праздника. В зале теперь было больше людей. Пара женщин у витрины рассматривала длинные платья, мужчина у стеллажа с верхней одеждой щурился, пытаясь разобрать ценник. Консультант — высокий, с тщательно уложенными волосами, в идеально отглаженной тёмно-синей рубашке — уже не наблюдал за ними, как раньше. Внимание переключилось на одну из женщин, возможно, постоянную клиентку. Он наклонился к ней ближе, чуть склонил голову, выслушивая что-то с преувеличенным интересом. Чонвон хмыкнул про себя. Он не особенно жаловал консультантов в дорогих магазинах: слишком много уверенности, слишком мало настоящего интереса. Они были как зеркала — отражали то, что ты им показывал, но не чувствовали. А значит, были бесполезными. Чонвон провёл рукой по ряду рубашек и принялся выбирать. Без спешки, но целенаправленно. Хисын просто стоял рядом, слегка отстранённо, словно весь процесс происходил где-то вне его участия. Ян время от времени кидал на него взгляды — оценивая не просто внешность, а… энергетику рядом. — Вот эта, — он протянул серо-зелёную, с мягким переплетением ткани, слово сотканную из осеннего тумана. — И эта. Графитовая. И вот ещё одна — чёрная, с коротким воротом. Хисын аккуратно принял их, пробежался взглядом, затем медленно кивнул. — Неплохо. — Я знаю. — Чонвон вдруг протянул руку в сторону другой вешалки и вытащил ещё одну, для себя. — И я возьму вот эту. Чтобы мы были в комплекте. Смешно? — Немного, — пробормотал Хисын, уголки губ дрогнули. Они направились к примерочным. Почти все двери оказались закрыты, под каждой — чьи-то ботинки, тени, еле слышные звуки переступаний и разговоров. Осталась одна — в самом конце. Чонвон обернулся, бросил короткий взгляд в сторону консультанта: тот был по-прежнему занят. И тогда, не спрашивая, просто протянул руку к латунной ручке и открыл последнюю дверь. — Быстрее будет, если вместе, — сказал Ян, уже входя первым. — Не переживёшь же, да? Хисын ничего не ответил. Только посмотрел на него — немного дольше, чем стоило. И зашёл следом. Примерочная была чуть больше остальных — почти как маленькая комната с большим зеркалом во всю стену, приглушённым светом и тяжелой дверью, которая закрылась за ними с глухим, окончательным щелчком. Внутри было тихо, но не глухо — просто защищённо. Словно снаружи растворился весь шум торгового центра, и остался лишь приглушённый запах новой ткани и тихое, едва слышное дыхание обоих. Чонвон скинул пакет на пуфик, нацепил рубашки на крючки. Движения были спокойными, уверенными, словно он не впустую заполнил этот день поисками — словно искал не только джинсы. Ян развернулся к Хисыну и, не спрашивая, протянул руки к подолу футболки. — Стой, я сам… — начал Ли, голосом, который прозвучал скорее как неуверенное ворчание, чем протест. Он даже коснулся запястий Чонвона — мягко, не удерживая, скорее по привычке, по рефлексу. — У меня с руками всё в порядке. Но дальше он не договорил. Чонвон уже начал тянуть ткань вверх — медленно, словно давая время, но не спрашивая разрешения. И Ли, послушно замолчав, не стал мешать. Футболка прошла по животу, груди, плечам — оставляя за собой чуть мурашковый след, как прохладный ветер после жары. Чонвон аккуратно бросил ту рядом, а затем — всё тем же молчаливым ритмом — начал расстёгивать собственную рубашку. Пуговица за пуговицей, без лишнего взгляда в зеркало, просто делал своё — ловко, точно, словно знал, что за ним наблюдают. А Хисын наблюдал. Не специально, не откровенно — но взгляд сам прилип, как тень, подсознание и дыхание, которое вдруг стало чуть глубже. Чонвон был не худым — жилистым, гибким, с тонкой линией талии, кожа под светом выглядела чуть тёплой, матовой, и Хисын, сам того не замечая, сжал пальцы в кулак — чтобы не потянуться. В комнате стало на полградуса жарче. Или это просто воздух перестал двигаться. — Примерь эту, — сказал Ян, спокойно, словно ничего между ними не сдвинулось.  Он протянул Хисыну рубашку цвета зелёного камня — мягкую, чуть тяжёлую на ощупь, с тонкой линией швов. Сам взял свою — пепельную, с широким воротом. Они стояли в пол-оборота друг к другу, меняясь местами у зеркала, словно отражались зеркально — синхронно. Хисын медленно надел рубашку. Почувствовал, как ткань касается плеч, ложится на спину, чуть обнимает шею. Та сидела идеально: не жала, не висела, не мешала — просто была на месте, словно должна была быть здесь всегда. Застёгивая верхнюю пуговицу, он мельком взглянул на Чонвона. Тот уже заканчивал — поправлял рукава, стоя ближе к зеркалу. Лицо в отражении было чуть сосредоточенным, брови сведены, но уголок рта всё-таки дрогнул, когда он встретился с глазами Ли. — Тебе идёт, — сказал Чонвон. Просто. Без нажима или поддёвки. Констатация. Хисын не ответил. Только кивнул. Тихо, чуть упрямо. И отвернулся — не потому что не хотел смотреть, а потому что смотреть стало слишком. Сдерживаться — это работа. Работа мышц, дыхания, взгляда. Работа, которая у них пока получалась. Но с каждой секундой внутри закрытой примерочной ткань становилась чуть тоньше, воздух — тяжелее, и любое слово могло звучать как нежное-грубое касание. — Думаю, возьмём обе, — сказал Чонвон и снова взглянул на Хисына. — На тебе она идеальна. Хисын так и не ответил, лишь громко сглотнул, когда Ян медленно расстегнул верхнюю пуговицу своей рубашки. Ткань послушно разошлась в стороны, открывая линию ключиц и тонкую впадину у горла. Свет сверху лёг на кожу мягко, как ладонь. Чонвон не спешил — проверял, чувствует ли что-то в этот момент, пробует ли собственное дыхание на вкус. Хисын смотрел, словно впервые. Взгляд стал совсем мутным, тёплым, словно за стеклом, запотевшим от прикосновения.  Ли не сразу понял, что его рука, сама собой, скользнула вперёд и обняла Чонвона за талию. Осторожно. Не требовательно, а словно с просьбой остаться на этом расстоянии. Чонвон чуть вздрогнул от нового движения, но не отстранился. Наоборот — выдохнул глубоко, как после долгого молчания, и медленно откинул голову назад. Глаза остались открытыми, полуприкрытыми, в них — без слов — была тишина, позволение и доверие. Молча, между двумя вдохами, Хисын провёл ладонями от плеч вниз — сквозь ткань, ощущая, как напряжение под ней уходит. Ли расстегнул оставшиеся пуговицы — пальцами медленными, уверенными, чуть дрожащими. Рубашка упала с плеч, оставшись на локтях, как чьи-то крылья в покое. Он провёл Чонвона к стене. Не толчком, не напором — аккуратным шагом, в котором было больше просьбы, чем давления. Просто чтобы быть ближе. Чтобы остановиться. Чтобы уже не уходить. Хисын опустился перед Яном на колени. Медленно, не как в порыве — как в признании. На уровне уязвимости. Пальцы коснулись пояса джинсов — нового, ещё чуть шероховатого от фабрики, но уже принявшего изгибы его тела. Чонвон оказался спиной к прохладной стене. Смотрел вниз, прямо в лицо Хисына — взглядом, от которого дрожит воздух, но ни один мускул не сжимается в страхе. Только ожидание и непереносимая боль-близость. Застёжка поддалась слишком легко. Хисын посмотрел вверх, чуть усмехнулся — тихо, почти что про себя. — Действительно твои, — прошептал Ли. Чонвон ничего не ответил. Только положил руку на затылок, почти нежно и бережно — так, как касаются чего-то очень своего. Не чтобы удержать — чтобы быть ближе. Всё происходящее не требовало особой спешки. Не было нужды и в словах, потому что каждое движение уже было признанием. Хисын опустился ниже, осторожно, словно касался не тела — святого. Колени ощущали мягкость ковра, ладони легли на бёдра Чонвона — чуть выше сгибов, туда, где кожа особенно тонкая, живая. Джинсы были расстёгнуты, сдвинуты до середины бедра. Тело Чонвона открывалось перед ним так, как открывается только тому, кому безусловно доверяют. Ли провёл губами вдоль внутренней стороны бедра, от колена вверх, чувствуя, как вздрагивает чужая кожа. Он коснулся губами нижнего края белья — чёрного, тонкого, влажного ровно по центру. Предательски красноречиво.  Хисын провёл подушечкой пальца по центру, затем стянул ткань в сторону, неспешно, не отрывая взгляд от Чонвона. Тот стоял, всё также прижавшись спиной к стене, подбородок чуть опущен, рот приоткрыт, грудь вздымалась. Взгляд, направленный вниз, был тёмным и стеклянным. Полным чего-то, чего словами не опишешь. Описывать джинсы у Чонвона выходит лучше. — Боже, — шепнул Хисын. — Каждый раз будто впервые. Щёки Чонвона начали розоветь почти сразу — не ярко, сначала лёгким, прозрачным оттенком, словно кожа просто отреагировала на прикосновение воздуха. Но стоило Хисыну наклониться ближе, провести языком от влажного входа вверх к клитору — румянец вспыхнул по-настоящему. Пошёл по скулам, по ушам, по шее, как разлившееся красное вино под кожей. Хисын остановился на клиторе, провёл круг, затем второй, чуть сильнее, с нажимом. Ответом стало тихое подобие скулежа, Чонвон чуть раздвинул ноги шире, поощряя и открываясь. — Ты весь розовый, — выдохнул Ли, не отрываясь от тела. — Как будто распускаешься у меня под языком. Ян зажмурился, даже не пытаясь скрыть, как его это пробрало. Слова легли поверх удовольствия, как последний камень на разогретую поверхность. Язык двигался быстро, точно. Хисын знал это своё тело: как оно отзывается на долгие мягкие круги, на короткие острые нажатия, на лёгкий укус. Он чувствовал, как пульсирует клитор, как вибрирует Чонвон — чуть подрагивая, замирая, разжимаясь. Хисын отстранился ровно на пару секунд, не отпуская бедра. — Смотри, — сказал он тихо, охрипшим голосом. — В зеркало. Смотри, как ты красив. Чонвон еле приоткрыл глаза, тяжело дыша. Перед ним — большое, в рост, зеркало. Тело — полураздетое, в распахнутых джинсах, чуть подрагивающих от напряжения. Щёки розовые, губы распухшие. А внизу — Хисын, на коленях. Между его ног. Вся картина — словно из сна. Или изнутри желания. — Я… — прошептал Ян. — Просто смотри, — повторил Хисын чуть твёрже и провёл языком вдоль складок, вверх — прямо к клитору, снова обхватывая его губами и прижимаясь глубже, дольше. — Это ты, Чонвон. Это твоя красота. Пальцы скользнули ниже, по влажным складкам, коснулись входа, обвели его. Внутри всё было горячее, чем снаружи. Чонвон издал низкий звук — уже не стон, не просьбу, а просто звук, животный и живой, родившийся внизу живота. Спина выгнулась, грудь поднималась тяжело. Хисын ввёл один палец — медленно, на выдохе, чувствуя, как мышцы принимают, втягивают и жаждут. Затем — второй. Стал двигаться ритмично, в такт языку. Каждое движение — плавнее, почти как волна в февральском море. Чонвон смотрел. Не сразу — сперва по инерции отводил взгляд, но затем— остался. Глаза расширились, дыхание стало сбивчивым. Он видел себя — в своей открытости, дрожащей уязвимости, абсолютно правдивой, смятой, живой красоте. Видел, как бедра позорно движутся в такт рту Ли, как грудь поднимается, как влажно блестит кожа. Видел, как Хисын — его Хисын — целует его так, словно больше ничего в мире не существует. — Хисын, пожалуйста, не останавливайся, — прошептал Ян хрипло, почти сорвавшись. Ли лишь усилил темп. Он издевался-извивался над клитором, вводил пальцы ещё глубже, чуть скрючивши, нащупывая ту самую точку, которая вызывала судорогу в бёдрах. Он нашёл её, без особых усилий. И больше не отпускал — романтика.  Хисын держал Чонвона за талию свободной рукой, прижимал ближе. Особенно, когда Яна начинало бить мелкой дрожью. Оргазм накрыл Чонвона быстро, словно все нервы в теле резко сошлись в одну линию, зажглись и вспыхнули. Он почти вскрикнул — губы плотно прижались друг к другу, чтобы не выдать себя. Ноги дрожали, грудь сотрясалась, спина сжалась в непонятную позу, а руки вцепились в плечи Хисына, как якорь. Ян даже не отвёл глаз — и кончил, смотря в зеркало. Видя себя. Видя Хисына. Видя их — вместе, в этом одном… примерке рубашек. Хисын взглянул на свои пальцы. Движение было почти что сакральным — Ли не спеша провёл ладонью по внутренней стороне бедра Чонвона, чуть выше колена, собирая остатки примерки, затем провёл языком по собственному пальцу — легко, словно пробовал вкус какого-то мороженого или ещё хуже — мёда.  Хисын не отпрянул сразу. Просто оставался там, на коленях, касался чужой кожи, гладил и выдыхал прямо в бедро. Затем поднялся медленно, мягко, ладонями провёл по изгибу талии, пока Чонвон не обмяк окончательно в его руках. Они стояли молча — обнявшись, с влажной кожей, раскрасневшимся подрагивающим телом Яна и влажными пальцами, в тишине примерочной, где воздух до сих пор хранил сбитое дыхание. Чонвон первым подал голос, хрипло: — Если кто-то сейчас зайдёт, скажем, что я примерял духовный опыт. Хисын хмыкнул, уткнувшись в шею: — В твоём случае — размер подошёл идеально.