Agnus Dei

Человек так устроен: если его ранить, польется кровь. Кирена об этом знает. Человеческая кровь — настоящая, живая — красного цвета; симбиоз лейкоцитов, тромбоцитов и эритроцитов, обернутых в плазму, как в защитный кокон. Плазма — это вода; жидкость кораллового цвета, она — вместо ваты, которой набиты игрушки амфореуского кукольного дома. Кровь — символ человечества, конца и начала этого мира, кровь — то, что отличит правду ото лжи и человека от бога. Говорят, что у титанов она золотая. Кирена знает это, потому что сама плела законы этого мира. Сплетала тонкие узелки картин, вышивала лица, придавала им форму и цвет; придумывала сказку — о полубогах и пророчествах, об избранных и золотой крови, об агнце и путнике, застрявших в петле. Кирена плела собственные предсказания и вышивала на собственной коже узоры — в память об утраченном; в память о том, что когда-то умрет. Цикл повторится вновь — и Кирена умрет; умрет снова, снова и снова. Ее голову размажет рукоятка меча, ее проткнет насквозь лезвие, ее смоет Черным течением, а палачом ее станет самый близкий и самый родной человек. Кровь от крови и кровь за кровь — он обрекает ее на повторение истории лишь для того, чтобы сохранить собственную тюрьму. Амфореус — инкубатор по созданию эманатора, а Кирена — главный ингредиент; взращённый болью и крещенный ненавистью, ее Спаситель окунется в золотую кровь и познает тяжесть судьбы. Когда он поймет, кто главный злодей, будет слишком поздно — и цикл повторится вновь. Никто не должен знать, что Кефала, держащего на своих плечах бесконечность, не было никогда — была лишь Кирена, запертая в бесконечно повторяющемся дне; был лишь он — Спаситель и губитель во плоти, черное и белое, освободитель и убийца, не знающий своей сути. Однажды — снова, в ином цикле — он убьет ее; убьет ее, а после — всех. И история вновь повторится — о титанах и полубогах, о пророчестве и золотой крови, в которой крещен будет он. Но сейчас Спаситель улыбается ей с присущим наивным очарованием. Колосья пшеницы склоняются к солнцу и мягко касаются их скул и щек — как будто бы языки огня, слизывающие остатки плоти. Кирена улыбается тоже, но получается не очень удачно — слишком свежи еще в памяти ее последние секунды жизни. Кирена только-только открыла глаза под навесом плакучей ивы, не пережив очередной цикл, на которой ее обрекли против воли — и в памяти то и дело всплывает отблеск золотой крови. — Все в порядке? — Спаситель спрашивает искренне-обеспокоенно — он вглядывается в ее лицо, щурясь от солнечных лучей. — Ты выглядишь бледной. Я тебя напугал? Кирена щурится тоже. Спаситель сам — золотой мальчик; пока что не крещенный кровью, но явно ее носитель, сверкает и искрится, сливается с пшеницей и затмевает солнце своей детско-непосредственной искренностью. Герой, которому суждено стать злодеем. Кирена вспоминает: сейчас им около пятнадцати лун и Элизия Эйдес процветает в своей обыденности. Живет и существует в уединении — крохотная деревня, о которой не знает никто; крохотный маленький мир внутри большого мира, которому суждено стать проглоченным тьмой. — Ну что ты, — Кирена поддерживает сценарий очередного цикла — играет роль так, как ей суждено. — Как ты мог меня напугать? Я просто задумалась. «Задумалась о том, с какой сладкоголосой нежностью ты вырвешь мне сердце». В очередной раз. Снова, снова и снова. Спаситель наклоняет голову в бок и крадется к ней среди золота; пока что не хищно — только играючи. Плечом прислоняется к плечу, совершенно безобидно-доверительно; чуть толкает в бок — Кирена бы и рада выдавить смех, да только не может. — Ты сегодня какая-то особенно задумчивая, — замечает он, заглядывая к ней в книгу. — Что читаешь? Только не говори, что это снова какой-то учебник. Я не переношу учебу в свое свободное время. — Смело предполагать, что ты хоть когда-то мог перенести ее без приступа прокрастинации, — Кирена треплет его по волосам — типично и обыденно; Спаситель смеется, не замечая, что у Кирены ноют разорванные мышцы и вывернутые сухожилия. — Ничего такого. Это просто сказка. — Не слишком ты старовата, чтобы в таком возрасте сказки читать? — Кому-то сейчас влетит. Спаситель в абсолютном доверии и с детско-непосредственной наивностью кладет голову ей на плечо — от него пахнет хвоей, речной свежестью и далеким путешествием. Кирена все это принимает с данностью обреченной и с горестью жертвы — Агнец никогда не скажет о том, что не хочет умирать, ведь это не прописано в ее роли. — Расскажи мне тогда, — просит Спаситель тихо-тихо — так, будто бы хочет услышать их самый главный секрет. — Мне лень читать книги. Кирена щипает его за нос — слабая цена за все то, что ей пришлось пережить. Спаситель фырчит недовольно, и она даже выдавливает из себя смех — не ее. Лишь потому, что такого требует сценарий цикла. — Ну, хорошо. Но только сегодня. Тебе бы пора самому читать книжки — глядишь, хоть немного ума наберешься, — дразнится она в ответ. И открывает Путь Преследующих Пламя.              ***        Агнец молчалив и безропотен. Его удел — стать жертвой.        Кирена смирилась с этим. Смирилась как человек, который не в силах ничего сделать. Кирена приняла свою судьбу и свой удел каждой смерти, как данность, приняла правила игры, но — не сразу. Сначала было больно. Больно, когда самый близкий и самый родной человек пробивает тебе грудную клетку, когда он ломает кости и вырывает с мясом позвонки; больно до слез — когда своими глазами видишь, как самый добрый и самый светлый человек под гнетом судьбы ломается и обращается в чудовище. Они были обречены с самого начала: Спаситель — стать катастрофой для этого мира, она — стать первопричиной; умирать каждый раз, каждый чертов раз от зубов того, кого любила всем сердцем, от его рук и от его меча. На альтер-эго вину не спихнешь — Кирена ведь знает, что это в любом случае он. Кирена ведь знает — какой бы ни была оболочка, кем бы он ни был, сколько бы ни пытался сбежать от собственного «я» и от всего злого, что кроется внутри — рано или поздно он станет погибелью для самого себя. Самый светлый человек взрывается особенно громко; зло всегда искушает самых сильных просто потому, что это намного интереснее искушения слабых. Склонять на темную сторону, нашептывать потаенные желания, озвучивать все то, что скрыто внутри. Спаситель любит Амфореус — любит любовью родителя, который создал свое чадо, любит так же, как любит Кирена, но обрек его на страдание просто своим существованием. Говорят, предопределенность — удел всего; Амфореус закольцовывается петлей Мебиуса и становится бесконечным циклом, в этом цикле каждый раз, каждый чертов раз Агнец молчаливо принимает свою судьбу, пока Путник ищет способ выбраться. Путник не знает — ему не выбраться никогда, покуда он все еще продолжает дышать. Агнец молчалив и безропотен. Агнец наблюдает за окружением — за тем, как формируется мир и как складываются воедино пространство и время. Сливаются, создавая новую форму уже известной всем сказки. Это естественный процесс, настолько, что Кирене тошно — хотя не должно. Забыли? Агнец молчалив и безропотен, но Кирена устала. Устала настолько сильно, что и сама бы не прочь перерезать эту петлю — а заодно и уничтожить мир соответственно. Но Кирене просто не позволена такая роскошь: сценарий есть для каждого златиуса, они все — марионетки в руках кукольника-судьбы, куклы, которыми играют гении и эрудиты в жалкой попытке обратить на себя внимание Нус. Кирена, как неиронично, знает правду лучше, чем кто бы то ни был — но рассказывать ей не позволено тоже. Кирене нужно лишь быть эфемерным воспоминанием для будущего злодея, а потом смириться с тем, что и вовсе ее забудут. Ведь Кирена — прошлое; настоящим всегда будет Путник. У златиусов кровь золотая. Кирена смотрит на разбитые коленки Спасителя, а потом замечает, что он еле сдерживает слезы. У него изодраны локти и опух нос, но перед ней он мужается. Нацепляет маску непроницаемости, будто ему все нипочем — будто крови нет, и раны не щиплет от дезинфицирующего раствора. Спаситель по обыкновению пытается казаться сильным, но Кирена знает — в любом цикле Каслана останется собой. В любом цикле он — мальчик, которому не повезет потерять слишком много. — Не двигайся, — велит она строго, на манер старшей сестры, хотя таковой не является. Она обрабатывает ватку перекисью, опускается напротив него, ненароком — заглядывает в глаза. У Спасителя они кристально-чистые, как ясное небо и спокойная гладь озер. У Кирены они более грязные — помутнели со временем, хотя никто не замечает отличий. — А я не умру? — он спрашивает по-детски наивно, и Кирена посмеивается мягко, но искренне. — Ну эй, не смейся! Вдруг это вирус какой-нибудь, окрашивающий кровь? Или вдруг я медленно обращаюсь в монстра, как в твоих сказках про оборотней и волкодавов? — Ну что ты. Если и обратишься в кого, то только в лягушку, и то — потому что я так сказала, — отшучивается она. Спаситель морщится, когда Кирена проводит ваткой по разбитой губе, и она осторожно дует на рану, пока на руках поблескивает золото. — Вообще-то, золотая кровь — знак великого дара. Это значит, что ты защитишь планету. — Да ну? — он щурится почти недоверчиво. — И откуда ты это знаешь? Снова своих книжек начиталась? — Будешь себя так вести — вообще ничего не скажу. Спаситель переводит взгляд в потолок небольшого домика его родителей, пока Кирена монотонно разматывает бинт. Она знает его, как облупленного — и знает, что он о чем-то хочет спросить. За спиной Кирены минуло несколько сотен циклов и сценариев, Кирена — пережиток прошлого, так и не сумевшая стать воспоминанием. Навряд ли Спаситель сможет скрыть от нее хоть что-то: она знает своего врага в лицо и держит близко настолько, чтобы назвать его самым родным человеком. Самый родной человек впивается зубами в ее плоть, разрывает на тонкие лоскуты сухожилия, сдирает кожу, чтобы слиться в одно целое — ведь Кирены физически больше нет. — Почему не спросишь меня, что я пытался сделать? «Потому что я знаю и без этого. Знаю, что ты полез в драку с соседскими мальчишками, в два-три раза больше и старше тебя лишь потому, что в тебе сыграло твое понятие «справедливости»; знаю, что на спор дошел до ручья рядом с горой лишь для того, чтобы найти диковинный цветок, по легендам приносящий удачу; знаю, что кубарем свалился в овраг, но вернулся обратно, чтобы доказать всем, что ты не трус. Да только это все равно пустое все, Спаситель: я знаю тысячи исходов событий, я знаю все, что произойдет до судьбоносного дня, сколько бы ты переменных не использовал. Мне незачем спрашивать — ведь ты все равно меня не удивишь». — А ты хочешь об этом поговорить? — примирительно спрашивает Кирена — и топит в себе свою тоску. Она не злится на него. Как можно злиться на человека за то, что он не знает или за то, что он не в силах контролировать? Она не злится на него за тысячи смертей и собственные страдания, не злится за откат времени и за то, что она — единственная ошибка в этой системе. Программный код, подверженный атаке вируса. Сбой. Пока все остальные златиусы вынуждены становиться титанами, она была им с рождения просто потому, что так положено. Просто потому, что ей повезло больше, чем остальным. Кирена осторожно проводит ваткой по разбитой губе, заклеивает пластыри на чужих коленках, раствором заливает ободранные локти, пока Спаситель наблюдает за ней с излишней внимательностью. Иногда Кирене начинает казаться, что он что-то подозревает. Потом — отгоняет эту мысль. — Ты какая-то странная в последнее время, — говорит Спаситель после небольшой паузы — и качает головой. — Но, вообще-то, кажется, я увидел то, что не следует. Это меня тревожит. — И что же ты увидел? — Черное течение. Рука предательски дрожит. Кирена замирает — и заглядывает в льдистые глаза Спасителя. Она хочет прочитать в них ложь или шутку, но он никогда не умел скрывать ни эмоции, ни свои мысли; Кирена замечает нескрытое беспокойство и какую-то естественную, затянутую меланхолию — будто бы она всегда с ним была. — В Элизии Эйдес? — с сомнением переспрашивает она. По ее воспоминаниям, катастрофа настигла их несколько позже — когда Спаситель был взрослее, но все еще недостаточно силен, чтобы держать в руках меч. — Я знаю, все говорят, что до нас оно не дойдет, — выпаливает он. — Или дойдет не скоро. Но я видел, как тьма разливается рекой и смешивается с обугленной землей, и все живое оказывается затянутым в трясину мглы. Оно поглотило оленя так, будто бы ничего не стоило — и от него остались только кости. Правда, я видел! Кирена медлит. Она лепит пластырь на поцарапанную щеку Спасителя и выпрямляется. Она говорила ему, что до Элизии Эйдес течение дойдет в последнюю очередь — деревня скрыта от посторонних глаз и защищена ее благословением; она говорила это, потому что точно знала, когда и как ее могут убить. Кирена не то удивлена, не то опечалена; она пытается сообразить, что ей делать дальше, потому что нынешняя переменная слишком выбивается из известного уравнения — и при этом дает надежду на то, что все может закончиться. Опасное чувство — Кирена его почти забыла. — Проведешь меня к этому месту? — спрашивает она. — Только не говори старейшинам. И другим. Вообще никому не говори, ладно? — Разве это не опасно? — переспрашивает Спаситель. — Я имею в виду. Разве это не несет угрозу деревне? Кирена улыбается снисходительно. Милый, самая главная угроза здесь — это ты. *** Кирена знает эту тропинку вдоль и поперек, как знает и сам Спаситель. Кирена знает этот лес, знает в нем каждое дерево и знает все до единого колосья пшеницы — за столько циклов смогла выучить назубок. Она даже знает, сколько всего на плакучей иве сережек листвы, насчитала, сколько всего в Элизии Эйдес встречается ростков дурмана и полыни — Кирена знает назубок, из чего состоит Амфореус, но то, что происходит, выбивается из ее воспоминаний. Спаситель играет в героя, хотя сам не спешит становиться им в действительности. Ну, в глобальном плане — сейчас Спасителю достаточно быть героем для своего крохотного мирка. Мирок сужается до отдаленной деревни — и Кирены, просто потому, что она находится рядом. Это почти умилительно: он никогда не хотел становиться последней надеждой человечества, но хотел быть важным и нужным для тех, кого он любил. Иногда Кирене от этого становится дурно — потому что он не заслужил такой жестокой судьбы; потому что _они_ не заслужили быть пешками в божественной игре Эонов. Все, что происходит — всего лишь сценарий для кукольного театра; Кирена кажется той, кто дергает за ниточки, но на самом деле она — давно забытая кукла. Потрепанная и старая, ее оставили где-то в углу с остальным поломанным реквизитом, ее все хотят заменить, перешить и пересобрать, но руки никак не доходят. Кирена, если честно, не хочет быть разобранной вновь; не хочет, чтобы ее забывали — и, наверное, именно поэтому она так стремится остаться в памяти у Спасителя светлым образом. Парадокс: он убьет ее, а потом будет жаждать мести себе же, и когда узнает правду — цикл повторится вновь. Иногда Кирена думала о том, что для окончания любого цикла нужно сделать так, чтобы Спаситель ее возненавидел — но не могла чисто физически причинить ему боль. Она знает его давно — очень, очень давно, еще до того, как он подвергся Разрушению; и просто не может предать его доверие. Спаситель защищает ее от опасностей в виде колючих еловых веток и выступающих кривых корней — заботится о ней так, как заботятся самые обычные мальчишки. Кирена благодарно улыбается ему. С удивлением отмечает — улыбка искренняя. Она, кажется, за все эти циклы еще не растратила своей нежности. — Я видел черное течение к западу от этого места, — говорит он, когда они проходят мимо старого дуба с высушенными ветками — Кирена замечает пожелтевшие от времени и старости листья и разрушенные корни: все они превратились в труху. — Мне показалось странным, что такое древнее дерево начинает чахнуть так быстро. Теперь я знаю, почему. Вот, сюда! Только осторожнее, здесь очень крутой овраг. Спаситель сцепляет их руки — спускается вниз по рыхлой земле, прямиком в пасть лесной чащи. Аккуратно поддерживает ее, на этот раз выбирает дорогу получше, чтобы Кирена смогла ступить уверенно, не споткнувшись и не поскользнувшись. В прошлый раз Спаситель полетел кубарем вниз, на этот раз он сдерживает Кирену под локоть и тщательно следит, чтобы кубарем не покатилась она. Рука Спасителя — теплая-теплая; Кирена чувствует шершавость мозолей и ткань пластырей на чужих пальцах. Тепло рук Спасителя напоминает ей, что даже в нескончаемом цикле они все еще живы — и все еще продолжают дышать. Расскажи мне, Кирена, ты все еще хочешь умереть? Хочешь, чтобы все закончилось? Тогда ты никогда больше его не увидишь. Спаситель отодвигает ветки березы, но замирает практически сразу. Некоторое время Кирена видит лишь его спину; неловко переступает с ноги на ногу, ожидая, пока он скажет хоть что-нибудь — но Спаситель молчит. И тогда она решает выглянуть из-за его спины — и ничего не обнаруживает. Совершенно. Пустынная локация — небольшая опушка с поваленным высушенным деревом — вероятно, сгорело от жары и палящего солнца; под ногами скрипят пожелтевшие листья. Здесь все кричит о том, что нет жизни, но Кирена не чувствует ни признаков Черного течения, ни гнетущей безысходности — лето выдалось жарким, это естественно, что страдает лес. Она переводит взгляд на Спасителя. Он белеет прямо на глазах, растерянно смотрит в пустоту. — Не может быть. Я же видел! Он делает несколько шагов — прямо в центр опушки; будто неверяще наклоняется, осматривая землю. Оглядывается. Ничего не происходит. — Быть такого не может. Оно точно было здесь. Оно поглотило землю, деревья, кустарники и все, что было поблизости. Оно затягивало в себя, как трясина, и… — Может быть, ты видел не здесь? — аккуратно спрашивает Кирена. Ей это не нравится. Она верит Спасителю — не может ему не верить, как бы ей ни хотелось, и на уровне подсознания чувствует, что что-то не так. Сам факт, что он стал свидетелем, выбивается из известного скрипта. Такого быть не должно. — Нет. Я точно помню. Я не мог забыть, — отвечает он; но в глазах Кирена читает сомнение. — Постой здесь, я сейчас осмотрюсь и вернусь. — Нет, я пойду с тобой, — Кирена не успевает произнести это до конца; Спаситель скрывается за высушенными ветками и оранжевой листвой, лишь поднимая пыль после себя. — Да куда же ты, постой! — восклицает она озадаченно — но отвечает ей только жаркий ветер. Кирене это не нравится. Очень не нравится. Но она остается — возможно, потому что поверила; возможно, потому что хочет разобраться сама. Но на самом деле, она просто обманывает себя, ведь агнец молчалив и безропотен — и она приседает на корточки, вглядываясь в сухую почву. Когда зачерпывает ее в ладони, она обращается в пыль — от нее не остается ничего, кроме осадка на руках. Черное течение уничтожает все на своем пути. Спаситель не врет. Она ждет некоторое время. Садится на поваленное дерево — оно еле выдерживает ее вес и неприятно скрипит так, будто готово тоже обратиться в труху. Ветки ломаются, осыпается желто-коричневая листва, но пока не развеивается по ветру. Вокруг — тишина; нет ни голосов птиц, ни шума ветра, и Кирене становится невероятно душно. Наверное, от тревоги. Она оттягивает ворот одежды, чувствуя, как пыль и пепел оседают в легких. Вокруг ни души. Спасителя нет. Солнце клонится к закату. Под последними лучами опушка и без того становится оранжево-красной, и этот цвет выедает Кирене глаза. Она щурится — красный она видела слишком много за все годы своего существования; снова, снова и снова. Красный сменяется на золотой, но все это одно и тоже, потому что означает кровавую баню. Погибают или люди, или златиусы. Конец всегда один и тот же. Тревога съедает ее, оборачивает в кокон, как в паутину, и Кирена чувствует себя пойманной бабочкой. Она поднимается, все еще не очень понимая, что ей нужно делать; ей нужно позвать его? Стоит ли ей искать его? Агнец молчалив и безропотен, он следует четкому сценарию, который повторяется вновь и вновь. Судьба агнца — стать жертвой ради вознесения ближнего своего; она — инструмент для искупления чужих грехов, одновременно и причина и сдерживающая сила, значение, которое всегда — неизменно. У Амфореуса, как у скипетра Руперта, клетки для Эманатора и самостоятельной сознательной личности, есть четкое представление о том, какой должна быть Кирена. Расхождение неприемлемо. Не забывай, где твое место. Но Спасителя все еще нет, и это — уже расхождение от изначального сценария. Кирена неловко переминается с ноги на ногу, пока не принимает решение — она покидает это место. Если Спаситель вдруг все-таки вернется, он не найдет ее. Кирена идет вглубь высушенной лесной чащи, и ей даже не нужно быть аккуратной, потому что ветки от любого прикосновения осыпаются в пыль. Кирена сравнивает это со временем — здесь оно почему-то застыло до отметки между полным исчезновением и последним вздохом: деревья, почва, цветы и растения еще живы, но стоит коснуться — они сразу теряют свой вид. Последнее издыхание, гербарий между пожелтевшими страницы истории. Под ногами что-то хрустит. Кирена опускает взгляд и видит кости животного. Когда она отходит на пару шагов назад, они окончательно рушатся — и так же превращаются в пыль, смешавшись с землей. От когда-то живого существа не осталось ничего. Спаситель говорил о том, что Черное течение заживо поглотило оленя — не оставило ничего после. Кирена догадывается — это _его_ кости. В сравнении с мировой катастрофой, с миллионным циклом и с предназначением Амфореуса даже сама Кирена — всего лишь крохотная песчинка в бесконечном потоке времени. Она не в силах ни сделать что-либо, ни изменить. Она не в силах помочь. Внутри нее точит когти тревога, страх хватает ее за глотку и перекрывает кислород. Где он. Где Спаситель? Куда он делся? Ей нужно его найти. Она ускоряет шаг. Кирена бы хотела, чтобы этому миру не нужен был Спаситель — она не говорила ему о великом предназначении, не растила из него героя; Спаситель — обычный мальчишка, которому не повезло оказаться центральной фигурой в шахматной партии Эонов. Ни один человек не должен стать оружием для разрушения цивилизации, и ни один человек не должен быть навечно заточен в четырех стенах маленького мира. Кирена думала, что смирилась со своей участью — может быть, и так; но с участью Спасителя — точно нет. Почему она до сих пор продолжает его так называть? Это неправильно. Она ведь знает его настоящее имя. Она ведь не хотела, чтобы этому миру он понадобился. Кирена надеется, что этому миру не понадобится Спаситель, но также она надеется, что и Путник никогда не найдет свое место. Окончание его путешествия — это перезапуск цикла; мир, который они создали, никогда не перейдет черту в пять тысяч лет. Мир, который они создали, снова и снова потерпит крах от разрушения. Кирена мечется. Как птица в клетке — божий агнец перестает быть смиренным и кротким. Ни одному существу в этом мире не хочется умирать, и Кирене, на самом деле, тоже. Сухие ветви леса царапают ее щеки и щиколотки, жаркое летнее солнце разгорается у нее над головой аккреционным диском. Пахнет металлом и гнилыми яблоками; Кирена вдруг обнаруживает, что сухая земля сменяется на вязкую черноту — она, как трясина, тянется к щиколоткам, и Кирена шаркает ногами, опираясь о повалившиеся деревья, наполовину утопленные в темной материи. К глотке подкатывает страх. Это Черное течение. Где. Где он? Она не призывает спасителя, чтобы он ее спас — Кирена сама будет тем, кто спасет Спасителя; кто, если не она? Кто защитит его? Божий агнец перестает быть таковым, когда в сердце его зарождается грех. Кто-то скажет, что это все эгоистичный альтруизм — но Кирена ответит, что это, наверное, единственное, что она сделала правильного за все эти тридцать три миллиона циклов. Черная вода ей по колено. Болото затягивает ее, и Кирена слышит плач златиусов — всех, кого убил Амфореус и всех, кого уничтожило Разрушение. Их голоса рикошетят и черепную коробку и взрываются в сердце. Страх всмятку с печалью захлестывает ее ударной волной. Вода ей по пояс. Еще немного, и она утонет в этом страдании — но продолжает идти. И видит его. Черное течение его почти поглотило — от него остается только пустая оболочка на поверхности; чернота тянется по рукам, оплетает запястья и локти, обнимает, укачивая в колыбели вечного разрушения — и тянется к шее, прямо к солнечной метке — знаку золотой крови. Черное течение — дар лукавого; прямо сейчас Кирена становится свидетелем грехопадения. Кирена кричит его имя — это же так просто! Ну же, назови его настоящее имя, ты ведь его знаешь, ты почти единственная, кто знает, назови, ведь это так просто, это всего лишь переход гласных, всего лишь отскок языка от неба к зубам и обратно: Каслана. Каслана. Кирена обнаруживает, что из ее глотки не идут никакие звуки. Амфореус стирает Каслану — и формирует нечто новое; то, чему в будущем суждено умереть. Она почти не дышит. Она перестает звать и делает еще несколько тяжелых шагов. Ноги подгибаются — она проваливается в Черное течение по шею, тьма застилает глаза и остается вязко-металлическим привкусом на губах. Глотай. Глотай, пока все это не кончится вновь, ведь божий агнец должен быть молчалив и безропотен. Да к черту все это. Кирена устала быть жертвой в бесконечных циклах. Она подгребает к нему — вязкая тьма пытается оплести ее руки, тянет в утробу. И тело, и одежда становятся невыносимо тяжелой, но Кирена знает — здесь главное не останавливаться. Нельзя давать слабину разрушению. Кто, если не она? Она тянет к нему руку. Течение попадает ей в легкие, и Кирена почти захлебывается в этой тьме. Она хватает его за край рубашки и тянет к себе — Черное течение не готово отдавать свою жертву, но пока не смогло растворить тело в себе же. Он в ее руках будто бы совершенно безвольная кукла, хотя все еще дышит и смотрит взглядом пустым и бездушным. Кирена всматривается в его лицо, не замечая, как течение пришло в движение — оно воронкой тянет к себе жертв, раскрывает чернильную пасть, готовая поглотить. Кирена не знает, что делать. Она — не златиус, у нее нет никаких сил. Она — всего лишь безропотный агнец, решивший пойти против бога. Бог умирает в ее руках. — ■■■■■■■! — она все еще не может сказать его имени. — … Фаенон. Фаенон! — она вспоминает _одно_из_ его имен — припадает ухом к груди, пытаясь услышать сердцебиение, встряхивает, ударяет по щеке в надежде, что он очнется — но ничего не происходит. Очередной волной течение накрывает ее голову, забирается в рот и нос, потом — в легкие и смешивается с кровью. Больно. Ее будто бы съедает изнутри. Нет никаких сил. Они почти в центре воронки, и Кирена не может выбраться. Воронка — вечный их цикл; она обнимает его в надежде, что течение доберется до него в последнюю очередь, растворит в себе сначала ее, чтобы было не так больно. Кирена зажмуривается, когда вода ее накрывает полностью, задерживает дыхание, хотя тьма все равно набирается в легких, а потом — он делает вдох. Энтропия Разрушения стирает чернила и растворяет пятно. Воронка всасывает саму себя, сливается с тем, что сама же и поглотила. Кирена открывает глаза, но все еще не может вдохнуть — ей кажется, легкие вот-вот порвутся, если в них попадет воздух. Она сидит посреди выжженного поля. Вокруг нее — кости; зверей и людей. Она все еще обнимает его; вены Спасителя вспыхивают золотым — кровью Разрушения. — Кирена?... Он все еще помнит ее имя. Ее собственное имя звучит чужеродно из его уст. Она сидит, не шевелясь, и Спаситель мягко отводит ее руки в сторону. Кирена видит, как за его спиной раскрывается острое крыло лживого божества. С него капает черная вода — как будто бы кровь. — Что произошло? Почему ты здесь? Энтропия Разрушения в его глазах — чистейший сульфит железа. Глазные яблоки подвержены гниению. Он, кажется, совершенно не замечает, что что-то не так. — … Почему ты боишься? Только сейчас Кирена осознает, что вся дрожит, пока смотрит на него. Она не выдерживает — воздух со свистом выходит из легких, и она опускает голову низко-низко, будто пытаясь стать меньше и спрятаться. Тень от золотых крыльев исчезает вместе с последней каплей Черного течения — Кирену рвет кровью, смешанной с водой, и Спаситель не понимает, что происходит. Кирена тянется к нему и хватает за плечи. Делает вдох и выдох. Держится за него цепко — будто боится, что Черное течение его снова унесет. — Все хорошо, Кирена, — он пытается ее успокоить, берет ее лицо в свои ладони, но совершенно привычно-неловко — как будто он все еще тот же ■■■■■■■. — Все хорошо, я здесь, и все закончилось. Тебе плохо? Я могу понести тебя на спине. Мы выберемся отсюда, я обещаю, я защищу тебя и все будет хорошо. Ты только скажи что-нибудь. Слышишь? Скажи что-нибудь, пожалуйста. Кирена молчит, но находит в себе силы качнуть головой. Она знает: ничего уже не будет хорошо. Черное течение пробудило в нем разрушение. Он же, сам — с головы до пят — первопричина катастрофы. Петля Мебиуса затягивается на ее шее. Цикл запускается.