Agnus Dei

Златиусы определяются случайностью. Очередной программный код, заложенный в систему: в каждом цикле начинается путь Преследующих пламя, они отбирают у местных богов сердца снова и снова, а потом цикл перезапускается с последним ядром. Очередность не важна — главное сохранять условие; никто не знает, что Амфореус никогда не увидит будущего. Война начнется вновь, первые пять тысяч лет повторятся по одному и тому же сценарию. Кирена помнит каждый из них. Каждый из них высечен в ее своеобразной библиотеке разума. Она единственная отдает дань уважения прошлому, которое никогда не вспомнит Амфореус. Охема купается в золоте и безмятежности — по воле Аглаи. Надо отдать должное — после смерти Керидры на посту нового главенствующего лица она выглядит более… органично. Дело не в эстетике, а в способах управления: Керидра, бесспорно, сделала многое для этого мира — не только для Охемы — ее завоевания не должны игнорироваться и быть расценены действующими законами морали и человечности, однако отрицать факт бессмысленно. Керидра — Цезарь, по сути своей, завоеватель и тиран, не поскупившийся ни пролитой кровью, ни жизнями обычных людей. Жажда власти развращает человеческое существо: Керидра жаждет властвовать не только на земле, но и на небе, и за пределами неба, Керидра жаждет лопнуть Циркадное Око, сжать в руке его глаз, ступить на трон повелителя облаков, а потом — покорить себе звезды. Закольцевать галактику, приручить тысячи плеяд, надеть поводок на кометы — у Керидры воистину зверские аппетиты. Кирена не хочет признавать — но, возможно, было в ее смерти что-то правильное; возможно, для Охемы так было лучше. Аглая в этом плане более рациональная. Ее амбиции глушатся протекцией, первое в ее списке важности — защита, а не завоевания. Для нее путь Преследующих Пламя — светлое будущее для Амфореуса, но никак не возможность властвовать новыми галактиками и землями. Ее многие критикуют за вседозволенность: за то, что нити тянутся по всему великому городу, за то, что без ее ведома невозможно ни вдохнуть, ни выдохнуть — Аглая контролирует чужие жизни тоже и держит в узде совет. Попытка свергнуть ее — лишь отчаяние обреченных. Аглая держится уверенно. Кирена уважает Аглаю. Она ей нравится. Есть что-то романтичное в ее потере человечности и в ее стремлении сделать все возможное для людей. Аглая стремится спасти даже тех, кто пытается ее убить — она держит свой кинжал с золотой окантовкой при себе, когда спит, и спит беспокойно, постоянно прислушиваясь к натянутым нитям. Она сама — как струна, готовая вот-вот лопнуть; и как только держится? Кирене, на самом деле, нравятся златиусы и нравится этот мир. Даже судьбу Керидры она считает трагичной, ее личность — знаковой в истории Амфореуса. Кирене нравится Гисиленса — ей нравилось, как она пела на пирах, организованных Цезарем, Кирене нравилось читать Трибиос сказки, а еще нравилось учить Касторию рукоделию. Кастория ее постоянно стеснялась — боялась, что ненароком коснется чужой руки, и ее пальцы постоянно дрожали, складывая журавликов из пестрой бумаги. Кирене бы очень, очень хотелось ее обнять, потому что она знает, что ее ждет в будущем. Кирена знает тысячи вариаций событий, но исход всегда остается один. Смерть всех златиусов — правило, которое никто не может изменить. Смерть Кирены — такое же. Кирена не златиус, но уверенно им притворяется, успешно избегая кровопролития. Никто не должен знать того, что кровь наследницы воли Оронис — красного цвета. Кирена держит с выдержанной аккуратностью ритуальный серп и делает вид, что находится на своем месте. Но правда в том, что здесь, где она стоит, в золотисто-пестрой Охеме, рядом с Аглаей, в битвах с наследным принцем Мидеймосом, во всех миссиях во имя светлого будущего Амфореуса — должен быть Фаенон. Не она. Кирена — лишняя. Кирена — не на своем месте. Кирена должна быть уже мертва. Каослана подарил ей право на жизнь — и сгинул сам.

***

— Розовая фея, исполнишь мое желание? Кирена поднимает голову, заглядывая в желтые кошачьи глаза. Цифер разваливается на черепице крыши, свесив пушистый хвост — смотрит на нее хитрюще, вкрадчиво-внимательно, пряча улыбку за рукавом одежд. Только потом, удостоверившись, что Кирена видит ее, Цифер грациозно спрыгивает со своего убежища. Тянется, разминая кости. — В детстве старейшины часто рассказывали глупым детишкам сказки о меморном лабиринте, — говорит она. — О том, что в нем обитают феи, исполняющие любое желание. Но вот беда — увидеть их никто не может, покуда они сами не захотят быть увиденными. Ты на них похожа. — Как же этих фей увидела ты? — А Цифер не раскрывает своих секретов. Кирена улыбается мягко — знает ведь, что Цифер их никогда не видела, но ее чувство — глубинное — заложено на уровне системы. Возможно, Кирена действительно похожа на сказочных фей. Возможно, их сделали специально похожими на нее — будто бы в шутку. Она часто рассказывала Каослане сказки про них. Каослана однажды рассказал ей, что видел одну такую: он, подобно Алисе, провалился в Страну Чудес и оказался в диковинном мире, населенным странными существами. Они превратили действительность в сон, реальность — в сказочную историю. Он тогда рассказывал, что не помнит, как вернулся обратно. Кирена думает, что в этом был глубинный, потаенный смысл. — Решила навестить Аглаю? — Кирена решает сменить тему; улыбается мягко, чуть склонив голову в бок. — Я думаю, она будет рада тебя видеть. — Слишком драматичным событием это может оказаться. Не люблю лишнюю слезодавилку, — Цифер пожимает плечами — всеми силами старается говорить бесцветно, будто бы судьба Ткача ее не волнует. — К тому же, тогда мне придется отвечать на ее вопросы, а мне совершенно не хочется здесь оставаться. Раз уж мы пересеклись в пути, передашь ей от меня информацию? В долгу не останусь. Ах, точно. Программный код Цифер, заскриптованная манера ее поведения — ставить свои потребности выше прочих; обманывать других и саму себя, пускать пыль в глаза, лишь бы никто не догадался о том, что ей не все равно. Цифер не вернется к Аглае — не потому, что она ей в действительности противна, как и весь путь Преследующих Пламя; она не вернется, потому что тогда ее величайший обман раскроется. Кирена ее понимает. Кирена тоже практически обманывает златиусов, занимая не свое место в этой истории. — Конечно, — поэтому она соглашается; поэтому она не задает вопросов — ей и так все известно; Кирена лишь делает вид, что ее это не касается, но хранит все свои секреты при себе. — Что-то важное? Цифер, однако, медлит. Она не смотрит на Кирену — куда-то вскользь, будто бы замечает неочевидное или то, что сокрыто от чужих глаз. Кирена силится не обернуться, но предполагает, что своеобразные подсказки ей передает воровской дух; она терпеливо ждет ответа, считая про себя секунды — будто бы отсчитывая таймер: десять, девять, восемь и так далее. Молитвами Оронис не получится остановить время, которое им отсчитано на существование; Цифер ведет себя странно, и подсознательно Кирена догадывается: ничего хорошего она сейчас не расскажет. Она, наконец, вздыхает, будто бы с чем-то смиряясь. А затем говорит: — Похититель Пламени в Стиксии. Скоро он доберется до Охемы.

***

Она ждала его тридцать три миллиона циклов. Ждала каждый раз, как собственную смерть, ждет и до сих пор. Знает, что рано или поздно он придет за ними всеми — за златиусами, за жизнями, за эфемерным спокойствием, охраняемым сердцами Титанов. Придет за ней. Негласное правило этой системы — ее смерть, и она всегда наступает от рук Каосланы. Не важно, как это происходит — случайность ли? Запланированное убийство? Вне зависимости от ее действий исход всегда остается один. Прописанный сценарий руками неумелого рассказчика, концовка — трагичная. Кирене никогда не нравились плохие истории, но ее как будто бы не закончится никогда. Кирена не жертвует собой — она просто смирилась, как и смирялась несколько раз до; но на тридцать третий миллионный цикл уравнение дало сбой. В уже заранее известный скрипт пробралось нечто, именуемое вирусом, разрушило все известные вычислительные функции, заразило своим безумием. Следом за безумием идет разрушение. Его конечная цель — тотальное уничтожение. Палата полубогов встречает ее теплом и золотом. В тепло и золото окунешься ты в последний раз. Кирене кажется все происходящее — насмешкой. Ликург сейчас наверняка в восторге от последних событий. Браво! На бис! Кирена чувствует что-то, подходящее под понятие негативных человеческих чувств. Ей от этого странно. Запрограммированная на определенное поведение, олицетворяя собой кроткость и жертвенность, неспособность причинять боль и месть, она ощущает себя в лучшем случае в делириуме. Система сбоит, она — тоже. Жертвой быть больше не хочется. Он наверняка это понимал, и дал шанс ей на нормальную жизнь; Он понимал это гораздо лучше кого-либо, подверженный такому же разложению личности, как и она. Не подумал, правда, что это — всего лишь отсрочка неизбежного. Кирена выросла, но златиусом так и не стала. В ней не было золотой крови, не было клейма Разрушения, хотя сейчас она его в себе ощущает особенно четко. Кирена — всего лишь продукт распада другой, более сильной личности, страдающей, как она, все тридцать три миллиона циклов. Однажды Солнце падет, однажды Солнце взорвется, однажды Солнце погаснет — вместе с ним угаснет Амфореус. Кирена уже угасает. Они стоят полукругом, имитируя равенство, но все прекрасно понимают, что последним словом всегда и беспрецедентно является слово Аглаи. Они здесь все, исключая тех, кто уже погиб в этой системе. Их места остаются пустыми, но никто их не занимает, будто бы отдавая дань уважения — или они просто создают иллюзию того, что они еще с ними? Кирена, однако, замечает еще одно место — оно пустует, недалеко от Ткача, будто бы в ожидании опоздавшего. Она обводит взглядом присутствующих. — Мы кого-то ждем? — Теор от имени Сената решил поприсутствовать на общем собрании, — голос Аглаи будничен и холоден; в сравнении с их первой встречей — абсолютно бесчеловечен. — Я решила удовлетворить их потребность. — Аги хочет сказать, что в Охеме снова начинают роптать о выбранном нами пути, — вмешивается Триннона. — * Мы * думаем тоже, что это наиболее безопасный вариант. Нужно показать людям, что нам нечего скрывать. Нечего скрывать? Кирена пытается сделать улыбку более естественной и не выдать своего напряжения, но от одного имени их ложного Бога ее практически бросает в крупную дрожь. Это не страх, это что-то другое; Кирена, по своему обыкновению, пытается заменить негативное чем-то светлым, но картинки из прошлого слишком яркие для того, чтобы спустить чужие амбиции с рук. Кирена будто бы не ощущает себя: она не ходит, но плывет, и не чувствует каждого шага. Она отодвигает стул, стараясь придать этому жесту наибольшую обыденность, но пользуется случаем, чтобы опереться ладонями о столешницу. По сути своей, кто такой Ликург, она не знала — и знать ей не хотелось. Ликург не вмешивался в происходящее ее жизни, пока она прекрасно знала, что последует за каждым днем; но теперь его появление спустя столь продолжительное время действует на нее, как красная тряпка. Ну же, смотри: вспомни все, что было до, вспомни свою главную ошибку, вспомни обещание, которое ты так и не выполнила, вспомни жертву, которую не принесла. Кирена прокручивает кольцо на безымянном пальце — оно отдает потускневшей смолой. Засушенные цветы — как пестрые пятна; смерть, замершая в одном украшении. Ликург появляется из неоткуда, но все не придают этому внимания — так положено по скрипту. Ликург обращается к ним по-своему, естественно-вычурно, его вежливость сквозит скрытой насмешкой, и крохами оставшейся человечности Аглая наверняка это чувствует — но не может придать этому ощущению должную формулировку. Возможно, все это замечают, но никто не готов прислушиваться к внутреннему «я». Все действуют согласно программе. Это естественно. Кирена смотрит на него. Ликург смотрит на нее тоже. Все, кажется, ждут от нее какого-то ответа. Кирена молчит.

***

Сначала была любовь. Любовь была всегда, заложенная в ней изначально, как и вирус, из-за которого она помнит каждую свою смерть. Любовь была всегда: возлюби ближнего, как самого себя, или же возлюби Бога — Кирена любила этот мир также, как и любила себя. По крайней мере, ей так казалось. Кирена любила этот мир несколько циклов до, несмотря на то, как больно было умирать: она хранит в памяти до сих пор пейзаж с колосьями пшеницы, мягко касающихся ее рук, она помнит студеную реку, в которой Каослана пытался поймать самую большую рыбину голыми руками; Кирена помнит его смех — она не помнит своего, потому что ее радость притуплялась горечью и болью, но ради блеска в кристально-голубых глазах своего друга детства можно было вытерпить все. Каослана был хорошим мальчишкой: абсолютно обычным в своей сути подростком, который в будущем превратится в мужчину. Спасителем он никогда быть не хотел, но зато всегда лелеял мечту защитника их крохотной деревеньки на самом крае земли — Каослана жил мечтой мира и добра. Каослана ценил то, что имел, и не мечтал о большем — просто потому, что был счастлив, и счастьем своим был доволен. Кирена любила это в нем, и только потом, спустя несколько тысяч пройденных циклов, поняла: ее любовь к миру строилась на любви Каосланы к этому миру. Когда он улыбался, все казалось ярче, чем было; когда он улыбался ей, Кирене думалось, что она сможет пережить еще несколько тысяч циклов, оставаясь в здравом рассудке. Возлюби ближнего своего, как самого себя. Кирена, на самом деле, себя не любила — так о какой любви могла идти речь? Кирене чудилось, что она устает от мира, но на самом деле она уставала от себя. Просто от того, что она живет. До сих пор дышит, вновь возвращаясь в точку начал, уставала от того, что ей вновь приходилось заново выстраивать социальные связи. Улыбка становилась натянутой — мягкость в голосе легко имитировать, если ты несколько сотен лет до была искренней и знаешь, как работают собственные эмоции. Кирена слишком замкнулась в себе, хотя оставалась открытой для других. Кирена научилась мимикрировать под обыденность и нормальность так искусно, что ничего подозрительного не замечал Каослана — ровно до того момента, пока ему не приходилось ее убивать. Это всегда было по-разному, но одно оставалось неизменным: Каослана не помнил трансформацию в себе, когда это происходило; не помнил, как плакал, и как в агонии захлебывалась Кирена. Возлюби Бога своего. Кирена не верила в богов, не верила даже в титанов, хотя их существование являлась неизменным фактом. Золотая кровь — тому подтверждение. Причина заключалась в Ликурге. Он приходил к ней каждый цикл ровно два раза: когда она впервые открывала глаза в точке начал, и когда приближался день ее смерти. Он приходил, весь такой сдержанно-чопорный, с идеальной осанкой, с неизменной насмешкой на устах; приходил, говорил сладко и много, говорил, говорил-говорил-говорил; о всяком, о циклах, о том, что Кирена больше не может бороться, и что рождение очередного Лорда Опустошителя — лишь вопрос времени. Кирена сначала силилась ему противиться. Кирена ругалась на него первые циклы, Кирена отказывалась понимать и принимать, Кирена пыталась его убить: в одном из циклов она припрятала кочергу, которую в последствии так усердно искала ее матушка, и потом, когда Ликург вновь посетил ее с излюбленно-привычной насмешкой, она попыталась его ударить. Она била его, снова и снова, но это не придавало никакого эффекта. Она могла его сбить с ног, она могла искалечить его до вмятин, но голос механического существа оставался ровным и четким: ему не было больно, ему не было страшно — он продолжал над ней насмехаться. Каждая вмятина на его теле сопровождалась искрами, Кирена пыталась заставить его замолчать, развинтив каждую частичку его тела, превратив его лицо в груду металлолома, но голос продолжал раздаваться в ее голове. Ликург продолжал быть невидимым наблюдателем, Ликург был всем и ничем — был Богом этого мира, создателем этих вычислений, ученым, наблюдающим за лабораторными крысами. Ликург был их создателем — был и отцом, и проклятьем, потому что в действительности Амфореус никогда не должен был существовать, как планета. И Кирена — тоже. Так о какой любви к Господу может идти речь, если Бог сам их отверг? В следующих циклах Кирена уже не пыталась его уничтожить. Она просто принимала его, как данность — как вестника смерти. Ликург не принимал в объятья божьего агнца, но воспринимал ее жертву, как должное. И Кирена свыклась с этим. В этот раз все было по-другому. Ликург приходил к ней в ночь на ее восемнадцатый день рождения, а на следующий день после этого праздника Элизия Эйдес оказывалась стерта из этого мира. Кирена ждала его, как уже известную ей переменную. Ее праздник давно уже перестал быть таковым и уже давно ей не принадлежал — Кирена ждала его, как ждут заключенные свою казнь, склонив голову на гильотину. Сейчас, лежа в кровати и считая про себя минуты до полуночи, она смотрит на незатухающую свечу — пламя отбрасывает тень на деревянные стены. Ее родные думают, что она спит, но Кирена знает: матушка только недавно легла спать, после того, как испекла праздничный пирог из свежих яблок. Завтра она ее поздравит с днем рождения и подарит книгу — «Так написано мной»; о златиусах и пророчестве. Ведь все любят романтичные сказки о героях. Кирена тоже любила, но сейчас она начинает сомневаться, что этой любви в ней осталась хоть капелька. Пламя дрожит; Кирена считает это предзнаменованием и закрывает глаза, готовая увидеть знакомый образ. Кирена знает — когда часы пробьют полночь, она снова увидит Бога, которого обещала любить всем своим существом; Бог снова скажет ей истину и лицемерно попытается ее успокоить: на этот раз это будет не больно, Филия. Тебе нужно лишь немного потерпеть — и все закончится. Вновь. Стрелки часов останавливаются на двенадцати. Пламя дрожит — и гаснет из-за ноябрьского сквозняка. Слышится стук, и Кирена открывает глаза. В комнате никого не было. Она поднимается с постели, напрягает зрение, вглядывается в самые темные углы комнаты — никого нет; луна освещает помещение, касается серебром деревянного пола, обличая полное ее одиночество: Ликурга нет, а стук в окно усиливается, становится громче и настойчивее. Кирена медленно поднимается с кровати. К окну подходит с осторожностью — это не в духе Ликурга; потом, правда, увидев знакомый силуэт, вздыхает тяжко, отворяя ставни. — Заснула что ли? Каослана перегибается через оконную раму, подтягиваясь на руках, и ненароком цепляется краем рубахи за выступающие гвозди. Слышится треск — он даже не реагирует на него, спрыгивая с подоконника в ее комнату, и совершенно обыденно отряхивает штаны от пыли. — Время видел? — парирует Кирена, невольно ежась от прохладного ветра; она спешит закрыть окно, пока воздух неприятно проходит сквозь ее одежду. Весь ее вид, однако, очень потерянный: Каослана явно не тот, кого она ждала. — Да ну. Время же детское, — он важно шмыгает носом, рукавом его вытирая. Прячет взгляд, будто бы что-то скрывая; Кирена шикает на него, чтобы вел себя тише, и он стушевывается. — Тем более, когда у тебя день рождения. Как ты можешь так спокойно спать? Я бы весь извелся от нетерпения. Кирена неопределенно пожимает плечами. Не скажет, что ее день рождения давно превратился в «просто день» — день перед казнью, перед смертью. Праздником он является только для близких: для мамы, которая оставит ей самый большой кусок пирога, для друзей, которые наперебой прокричат поздравления — и Каослана будет одним из них. Она бы сказала, что все ее родные и близкие ждут этот день больше, чем она сама — вон, как Каослана мнется перед ней. Кирена догадывается о причине его визита, и внутри у нее что-то оживает и расцветает веточками оливы; правда, потом она себя одергивает: этого не было в других пережитых ею циклах. — Ты странно себя ведешь. Что-то случилось? — Ты случилась. Кирена моргает, пока Каослана из-за пазухи достает крохотную шкатулку. Он протягивает ее, все еще не глядя на Кирену, как будто бы это что-то ужасно смущающее. Может, именно так оно и выглядит в глазах восемнадцатилетнего мальчишки: в полутьме комнаты не видно, как сильно меняется его лицо — и Кирена, впрочем, не заостряет на этом внимания. Она смотрит на протянутую шкатулку, немного неловко берет ее в руки. Крышка открывается легко: мягкая музыка растекается по комнате под еле слышимый треск самодельного механизма. Внутри музыкальной шкатулки — колечко: совершенно обычное, такое же самодельное — из смолы, с засушенными цветами. Кирена аккуратно его достает, пытаясь вглядеться: кажется, в нем застыли крохотные бутоны незабудки и листочки клевера. — Вот. С днем рождения, — Кирена не видит, но знает — Каослана улыбается; возможно, смотрит на нее украдкой — пытается счесть реакцию. — Не мог дождаться завтрашнего дня и решил подарить сейчас. Кирена молчит. Пальцами она проводит по огранке шкатулки, вслушиваясь в мелодию: в разных циклах Каослана дарил ей много разных вещей, но ни одна из них не оставались с ней в других. Все они исчезали — как и исчезала память о ней. Шкатулка с этим колечком исчезнут также, как и прочие, память о ней исчезнет также, как и тридцать три миллионов циклов до, и Кирена думала, что свыклась с этим, но отчего-то ей становится ужасно тоскливо от мысли, что она больше не услышит этой мелодии. Каослана все вещи делал сам, все подарки — своими руками. Вырезать из дерева коробочку для него — плевое дело, а вот разработать музыкальный механизм — уже за гранью его понимания. Кирена не знает, кто помог ему, но он определенно заморочился с этим подарком. — Прелесть, — говорит она тихо, не замечая, как меняется ее голос. Кирена будто бы растворяется в этой комнате и в деревянных стенах; сливается с музыкой, врастает в доски пола. Пальцы не слушаются, и она неловко роняет колечко — оно катится к ногам Каосланы, и тот поднимает его. — Не нравится? — с беспокойством уточняет он, заглядывая в ее лицо. — Ты как-то странно себя ведешь. Ты так никогда не реагировала. — А ты никогда не поздравлял меня ночью, — Кирена находится с ответом быстро, смаргивая собственную тоску: она улыбается ободряюще, чтобы пустить пыль в глаза, и протягивает руку, растопырив пальцы. Ей интересно, как поведет себя Каослана: она наблюдает за ним практически с неприкрытым любопытством, и замечает, как он смущается — как самый обычный мальчишка. Она бы поняла, если бы он что-то сказал, если бы струсил — но он надевает это совершенно обычное, самодельное колечко ей на безымянный палец. Кирена замечает: его пальцы немного дрожат. Она улыбается. Ну как романтично. Каослана не смотрит на нее, а Кирена знает его достаточно хорошо, чтобы понять, что дело не только в подарке. Она гулко захлопывает крышку шкатулки — она отправляется прямиком на небольшой письменный столик, прежде, чем Кирена возвращает взгляд. Говорит — прямо и без прикрас: — Но ведь подарок мог подождать. Она не давит на него — но ждет: всем своим видом показывает — она не будет лезть дальше положенного, если Каослана не позволит. Кирена не собирается вытягивать из него слова клешнями, ровно также, как и не собирается манипулировать чужими чувствами. За все прошедшие тридцать три миллиона циклов она никогда не лезла в чужую душу — хотя мысли были: обличить, срезать, достать. Кирене важна человечность, потому что она — самое прекрасное, что осталось на Амфореусе; и Кирена хочет быть человечной. Каослана, наконец, смотрит на нее. Кирена не надеялась на ответ, но он самолично делает шаг к ней. Сокращает дистанцию доверия, позволяя впустить ее дальше: — Ничего от тебя не скроешь. Он посмеивается неловко, но больше натянуто. Кирена замечает в чужих глазах знакомую тоску всмятку с тревогой, и внутренне напрягается — по-привычке. — Незадолго до этого мне приснилось, как ты умерла. Сон был беспокойным и поверхностным, поэтому я до сих пор его помню. Когда я открыл глаза, я почувствовал такую… яркую тревогу. Будто бы что-то должно было произойти с тобой прямо сейчас — что-то очень нехорошее; что-то, что перевернет наши жизни. Это чувство так охватило мной, что я не смог дождаться часа рассвета — поэтому и пришел к тебе. Хотел удостовериться, что ты в порядке. Что ты… не умерла. Это все может быть совпадением — Кирена так думает, но про себя сопоставляет возможные факты. Она всматривается в темноту за окном, в даль их маленькой, закрытой от всего мира деревни — всматривается так, будто бы прямо сейчас там, за стеклом, собирается появиться их Бог с очередным известием о ее скорой смерти. Но Ликурга нет. Бог сегодня не выходит в люди, не читает ей Новый Завет, и Кирена перестает быть жертвенным агнцем. Почему-то сейчас, когда нет их Бога, несмотря на чужую тревогу и выворачивающие наизнанку чувства, Кирена чувствует себя человеком — и ей нравится это чувство. Она впервые понимает: ей нравится любить. — Но я здесь, — Кирена берет его за руку: пальцы Каосланы немного холодные — месяц скорби в Элизии Эйдес теплый, но ночи всегда холодные, осенние; Кирена согревает его пальцы касанием, сердце — улыбкой. — Со мной все в порядке. Видишь? Я не умерла. Пока что. Видишь? Я пока что здесь, с тобой; я дышу, мое сердце пропускает удары — слышишь? Я состою из плоти и крови, тебе достаточно лишь перерезать мне глотку, чтобы забрать жизнь; тебе достаточно сжать пальцами мою шею, чтобы перекрыть доступ к кислороду, и цикл запустится вновь, когда я перестану дышать; тебе достаточно припечатать меня головой к стене, расколов черепную коробку, тебе достаточно окрасить руки в красный, чтобы стать погибелью Амфореуса. Сломаться — это так просто; умереть — еще проще, и ты это знаешь. Кирена не скажет этого вслух, как и не даст повода усомниться в своей вере. Божий агнец молчалив и безропотен — он со смирением принимает свою судьбу. Жертва на алтаре очищения грехов людских. — Да, — Каослана выдыхает, улыбается немного неловко — так, будто бы прямо сейчас сделал какую-то несусветную глупость. — И я рад. Кажется, это было всего лишь ощущение. Кирена наклоняет голову в бок — она выучила наизусть привычки и повадки: знает, когда он врет, и когда что-то недоговаривает. Каослана думает, что сможет ее одурачить; что никто не заметит, как он постоянно морщит нос, когда нервничает. У Кирены теперь есть выбор: указать ли на его ложь, или пропустить сквозь пальцы? Она не знает. Она не знает, что будет после — поэтому опасается как-то менять настоящее. — Ты можешь остаться, — вдруг говорит она, — если хочешь. Под твоей защитой я точно не умру, верно? Улыбка — как оружие, как защита от нападения, как-то немногое, что держит Каослану в облике человека, а не отпрыска Разрушения. Ему, наверное, сейчас также неловко — остаться! на ночь! я девчонкой! Что за стыд. Кирена и сама не подумала о последствиях, но забирать слова обратно не собирается. Это, в конце концов, романтично — то, как рыцарь их крохотного мира пытается ее защитить. Она не отпускает его руки — а он не уходит; вопреки тому, что ожидает Кирена, он все еще неловко мнется, будто бы думая, что в этой ситуации будет правильным решением — но кивает с удивительной уверенностью. У Каосланы всегда была хорошая интуиция, взращенная программным кодом — подсознательно он знает, что рано или поздно иррациональное и разрушительное в нем одержит вверх, чем все человеческое. Чувствует, хотя не может объяснить логически; так чувствуют опасность дикие звери. У Кирены такого ощущения никогда не было: у нее было лишь знание — и из этого знания она состояла полностью. — Почитаешь мне главу? — спрашивает он тихо-тихо — его шепот тонет во мраке комнаты. — Из твоей новой истории. Кирена кивает — и зажигает свечу.

***

Первой всегда была любовь. Потом было самосознание. Истинное «я» обусловлено потоком твоих чувств. Ликург пытался взрастить существо посредством программного кода и набором определенных данных. Его цель всегда оставалась одна — возвести фиксацию в абсолют, довести до точки кипения лишь одно чувство, благодаря которому родится самое страшное существо для вселенной. Новый Лорд Опустошитель возвысится над бренной землей Амфореуса, поглотит солнце и аннигилирует галактику; превратится в бесконечно-голодную черную дыру, движимую только ненавистью и жаждой разрушения. Разрушение ради разрушения. Кирена не особо понимает сакральный смысл уничтожения Эонов — для нее они, как и титаны, далеки, как Бог от рода людского — но предполагает, что в этом есть определенная концепция освобождения. Во всяком существе природой заложено бороться за жизнь. Выгрызать право на возможность дышать, но когда останавливается твое сердце — ты погружаешься в ничто. Нет ни боли, ни страдания, ни страха; нет ничего, что тревожило бы тебя как живой организм. Тебе не нужно думать о своем существовании, как и не нужно думать о том, как поддерживать жизнь, как самореализоваться, как удовлетворить базовые и иные потребности. Разрушение — это аннулирование всего; разрушение — это не просто желание уничтожения; это жажда свободы, вывернутая наизнанку. Разрушение — это отсутствие мыслей и боли; отсутствие самосознания. Ликург верит в эту заповедь больше, чем верит в собственные научные открытия. Весь Амфореус — лаборатория по созданию абсолютно разрушительного существа. До нового Бога он не вознесется, но станет его верным последователем — будет нести угрозу, как посланники — проповеди, будет новым Сыном Божьим, в котором не будет ни божественности, ни человечности. Каослана — идеальный сосуд для идеального разрушения. Каослана и есть разрушение. Однако любое чувство рождается от человеческого сердца. Природой в человеке заложен разнообразный спектр эмоций, но Ликург на своем полигоне экспериментов прокручивает фильтр дозволенного до нуля. Человечность — временная переменная; ненависть, так долго лелеемая, но скрытая в глубине мальчишеского сердца, рано или поздно взорвется. Каослана утонет в ней — и от него не останется ничего; ничего, кроме желания разрушать. В этом и заключается смысл. Кирена знает, что была рождена противоположностью. Они — причина и следствие этого мира: и ей суждено стать мотивом для дальнейшей деградации. Кирена — это всегда прошлое, всегда обстоятельство и побуждение, но никогда будущее. Кирене не суждено увидеть, во что превратится ее горячо любимый мир — и превратится ли? Она и конец не застанет никогда — в следующий раз, при очередном цикле, который по воле их создателя станет последнем, она умрет окончательно. Исчезнет и растворится, превратится в бесконечный набор чисел и команд на экране монитора. Goodbye world. Кирена, рожденная противоположностью, созданная любить, не успела влюбиться в мир в ответ — не успела ни увидеть, ни почувствовать, ни попробовать. Кирена, рожденная любить, любовь как таковую никогда не испытывала — лишь на словах; чтобы сохранить образ «правильного» программного кода. Каослана, на самом деле, вел себя странно. Это понятие странного выходит за рамки естественного с точки зрения самой Кирены, потому что за несколько тысяч или миллион циклов она выучила наизусть его поведение. Для Кирены не должно быть ничего неожиданного: все персонажи, созданные Ликургом, действуют по определенному установленному скрипту, и Каослана — в том числе. Но отчего-то Кирена осознает: что-то не так. Что-то выбивается из рамок обыденного на каком-то ином, глубинном уровне. Кирена все пытается определить причину этого странного чувства, наблюдает за поведением Каосланы, пытается заметить детали, но ничего не бросается в глаза особенно сильно. Все идет своим чередом — но странное чувство не исчезает. Оно только усиливается, когда Кирена понимает: Ликурга нет ни утром, ни днем, ни когда родители поздравляют ее с днем рождения, ни когда дворовые ребята устраивают ей сюрприз с самодельными хлопушками. Они все — в праздничных колпаках, деревья украшены самодельными вырезками из цветной бумаги. Колпак именинника на ее макушку надевает и сам Каослана. Он улыбается со свойственной мягкостью, вместе со всеми поет глупую песню под аккомпанемент гитары, вместе со всеми выносит торт — и ничего не предвещает беды. Для всех ее день рождения — праздник; Кирене кажется, что ребята ждали его даже больше, чем она сама, и улыбается немного неловко, имитируя радость. Она сквозит взглядом по местности, на каждом углу ей чудится и видится знакомый образ Создателя, но по факту — никого там нет и не будет. Ликурга нет — в этот день он не почтил ее своим присутствием. Осталось лишь стойкое ощущение чего-то иррационального. Кирена в этот миг понимает особенно четко: она была уверена в себе и в завтрашнем дне лишь потому, что знала, что будет дальше. Когда знание это испарилось в неизвестности, она чувствует себя потерянно и угнетенно. Людям не нравится чего-то не знать. Люди не любят сталкиваться с неизвестным. Каослана проспал у нее всю ночь, опустив голову на ее покатое плечо — и ушел с рассветом, когда запели первые петухи. Кирена так и не смогла сомкнуть глаз, и сейчас ощущала себя дрейфующей в этой потускневшей реальности. Голова будто чугунная, а в глаза насыпали песка. Одновременно с этим на доселе солнечную Элизию Эйдес наступают тучи. Месяц скорби всегда томно-меланхоличный, но сейчас в этой естественной печали Кирена видит что-то сродни предостережения. Что-то грядет. Завтра Элизии Эйдес не станет. — Ну ничего себе. Кажется, ливанет сильно, — Каослана щурится, вглядываясь в небо. Кирена не спешит раскрывать правду — она знает, что за ней последует, и знает, что от ее предостережения толку не будет. Это естественное уравнение для нового Лорда — ее смерть, смерть родного дома. Как ни старайся — этот закон мира не исправить. Кирена пробовала. Кирена пыталась. Кирена бесконечно раз пробовала и пыталась, что смирение ее можно сравнить с тем, что она попросту сдалась. Может быть, так оно и есть. Самосознание и воля гаснет в миллионном цикле и очередной петле. Иногда Кирена думает: было бы лучше, если бы она растворилась окончательно, было бы лучше, если бы Лорд Опустошитель родился бы из этого бесконечного программного кода, поглотил солнце, уничтожил Кефала и исчез за пределами неба. Иногда Кирена думает: было бы лучше, если бы ее не стало. Последнее, что она хотела бы увидеть в своей жизни — Каослану. Пусть он вновь пронзит ее тело церемониальным клинком, пусть он вновь выпотрошит ее тело, пусть он превратится в дикого зверя для того, чтобы забыть собственный грех и пробудиться существом могущественным, познавшим сакральный смысл Памяти и Эрудиции. Пусть это все произойдет — и Кирене не будет дела ни до чего; она, наконец, будет свободной. Почему-то сейчас, вместе с неизвестностью, обрушившейся на нее тягучими тучами, Кирена осознает: у нее, наконец, спустя долгие-вечные циклы — появился шанс. Шанс вырваться из петли, сделать так, чтобы действие происходило не по заданному скрипту. Ликурга нет — рядом с ней Каослана, будто бы оберегающий ее от взгляда Создателя; понимающий на каком-то глубинном уровне, что что-то не так, но не способный обличить свое чувство в форму. Кирена вспоминает Черное течение. Вспоминает, как выловила его из болота вирусов и неправильной кодировки. Связано ли изменение его поведение с этим? На протяжении всех прожитых годов Кирена пыталась уловить хоть какие-то изменения в нем — она считывала его эмоции и поведение, она наблюдала за ним, пыталась анализировать с точки зрения своего опыта, но Каослана не говорил ничего странного, не делал ничего странного, и при этом был самым странным в декорациях Элизии Эйдес. Будто бы он больше не вписывался в предложенный сценарий. Будто он — затерявшаяся переменная. — Ну и ну! — их общая подруга боязно косится, прячась под навес. — Вот так подвела сегодня нас погода. Кирена, может быть, посидим у тебя дома? У тебя все еще сохранились гадальные карты? Титан времени Оронис сменяет день и ночь, меняет стрелки часов, переиначивает их реальность. Время — субстанция, стекающая с рук, как золотая кровь; время не щадит и не лечит, но всегда решает, что должно произойти. На них смотрит глаз времени и глаз Бога — невидимый взгляд среди темных облаков фальшивого неба. Кирена наблюдает за тем, как из загона соседского дома, раскачивая скрипучую калитку, выбегает маленький ягненок. Он бросает на нее взгляд — короткий, но полный осознанности. Шлейка болтается у него под копытцами. Ягненок не блеет и не зовет — но отворачивается от нее, убегая прочь. Кирена считает это знаком. У ягненка были такие же глаза, как и зараженных Черным течением. — Идите в дом, — она не замечает, как голос ее меняется от строгого тона: он слышится взрослее и увереннее, но все ее спутники достаточно юны и невинны, чтобы не обратить на такое незначительное изменение внимание. — Я скоро вернусь, — и, чуть подумав, добавляет, — он все равно не мог далеко убежать. Лучше вернуть. — Успей до того, как начнется ураган! Кирена не отвечает — она не дает себе права ответить; ровно также, как и не дает себе возможности обернуться. Она почему-то чувствует: ее дорога — в один конец. Темнеет быстро; дело не в естественном закате солнца в месяц скорби, дело в затянутом небе. Говорят, если на Амфореус надвигается ураган — значит, Аквила обрекает злостью своей на страдания смертных. Кирена одна из немногих знает, что никакого Аквилы на самом деле нет, как и нет титанов и богов их крохотной планеты. Есть лишь один, истинный Бог, и далекий мир за пределами их клетки под названием жизнь — и если сейчас Создатель использует такой программный код, значит, что-то случится. Ягненок ловко перепрыгивает через корни деревьев, маячит белесым пятном прямо перед глазами — растворяется в лесной мгле. Кирене приходится двигаться на ощупь, держась за стволы деревьев и выступающие ветки, чтобы не скатиться кубарем в овраги. Она напрягает зрение, стараясь запомнить, куда ведет ее животное — и, перелезая через очередное поваленное, высушенное дерево, она видит яркое пламя. Терновый куст горит огнем, но не сгорает; языки пламени — тепло: как тепло сердца, как тепло крови, как тепло жизни. Кирена замирает — смотрит, как завороженная, на то, что по природе своей является противоположностью Черного течения: все самое светлое, что собрал в себе этот мир, все прекрасно-человеческое, все, что определению является частью мира и жизней тысячи существ, концентрируется в этом чуде. Кирена решается подойти ближе — и пламя ее будто зовет, будто ждет, будто жаждет; Кирена решается протянуть руку — пламя обхватывает запястье, но не обжигает. Оно будто обнимает ее — говорит: «ты не одна». Она не одна. Мысль это врывается в ее сознание, раскалывает черепную коробку ударом молота о наковальню, и Кирена оборачивается. Слышится первый гром — первый удар: она оказывается в Залегендье. Реальность сбоит телевизионными помехами, перед глазами всплывает ошибка данных. Ctrl-C, ctrl-V. Синий экран смерти — единственное, что ты увидишь перед своей смертью. В Вашем Скипетре Возникла Ошибка Мы Лишь Собираем Некоторые Сведенья А Затем Будет Сразу Выполнена Перезагрузка Пожалуйста Обратитесь К Администратору Сервера

3

2

1

12%.

— Ты ведь заметила, что что-то идет не так? Ликург стоит сзади нее. Его механические руки чинно-чопорно сложены за спиной, голова чуть наклонена в бок. На его лице — искусственная улыбка: больше насмешливая, сардоническая, выверенно-идеальная, как и он с головы до пят. Бездушная машина с дырой вместо сердца. Кирене тошно от мысли, что внутри нее тоже ничего нет — что она просто набор цифр и команд, а не живой человек. — Конечно, — она выпрямляется: терновый куст продолжает гореть, но в Залегендье будто бы каждая ошибка мерцает пламенем. В красном растворяется любой цвет, в бесконечно-вечном механизме — любая душа. — Каослана все это время был со мной. Из-за этого ты боялся показаться мне на глаза?

46%.

Эта игра — исключительно для них двоих: Кирена никогда не дает повода стереть себя из этой реальности. За несколько миллиардов циклов она поняла несколько вещей: то, что Ликургу, как местному Богу, ничего не стоит переписать ее программный код и заново слепить личность — одна из них. Но Ликург никогда не проникал в мысли своих подопечных. Ликург никогда не считывал точки зрения златиусов. Ликург — молчаливый наблюдатель; Кирене пришлось быстро научиться скрывать истинные намерения за улыбкой и притуплять собственную боль. Меньше всего ей хотелось, чтобы он видел ее страдания — и Кирена вывела для себя совершенно простую, но действенную формулу. Улыбайся. Делай вид, что все так и должно быть. Пускай пыль в глаза — пусть Бог этого мира думает, что ты играешь по его правилам.

59%.

Божий агнец молчалив и безропотен лишь для чужих глаз. Кирена, если честно, давно уже запуталась в себе, но знает одно: обмануть Бога ей вполне под силу. — Посчитал, что ему еще не время лицезреть главного кукловода? — Тридцать три миллиона циклов я наблюдал за исходом пути Преследующих Пламя, тридцать три миллиона циклов я наблюдал становление Каосланы как Похитителя Пламени, наблюдал его разрушение и падение, как личности; тридцать три миллиона циклов я видел твою смерть, — Ликург говорит обыденно-спокойно; Кирена привыкла к его тону и интонации, но соврала бы, если бы сказала, что никогда не хотела вырвать его голосовой синтез. — Должен признаться, я не ожидал, что в этом будут изменения.

66%.

— Ты напрягся лишь из-за того, что мальчишка отказался идти на поводу у своего скрипта? — Мальчишка не просто отказался от заранее просчитанного действия. Неужели ты не заметила? Мне казалось, за столько лет ты научилась отличать переменные от возможных отклонений. Кирена моргает. Ликург явно на что-то намекает. Он явно что-то знает, и это абсолютное знание он смакует вместе со своей естественной жаждой доминирования. Ликург очень любит показывать, кто здесь главный, но достаточно элегантным способом — через безысходность. Он слишком педантичен: очаровательный мерзавец с блестящими манерами, психопат, маскирующийся под нормальное существо. Дело не в том, что он неорганическая форма жизни: наблюдать за тем, как мыши никак не могут выбраться из клетки, доставляет ему особое удовольствие. Это практически как любовно ковыряться в рваной ране, поглубже вбивая осколки. Сейчас он поступает с ней также: перетягивает статус ведущего в этой игре, делает себя выше; не втаптывает в грязь, но ступает ногой на макушку. Помни, кто твой хозяин. Кирене нужно правильно на это ответить. Для этого — нужно подумать.

83%.

Что он имеет в виду, говоря, что она что-то упустила? Что она могла пропустить сквозь пальцы касательно своего убийцы? Кирене думалось, она знает его назубок: знала, что может его сломать, расстроить, вывернуть наизнанку; знала его подноготную, знала его как человека, как воина, как убийцу, как друга, как самое дорогое, что у нее было, как самый страшный кошмар. Это стокгольмский синдром? Она больна? Кирена никогда на него не злилась и никогда не хотела его смерти; наверное, потому что понимала: все они — жертвы; все они — пешки в руках психопата, возомнившего себя Богом. Так что она упускает? Самое начало. Тот самый лес.

99%.

Истина оказывается предельно проста — Черное Течение в их детстве было вызвано самим Каосланой. Как он это сделал? Что способствовало этому? Кирена чувствует, как паника подкатывает к горлу. Истина оказалась предельно проста: рождение нового Похитителя Пламени считается ни днем, когда оказывается стерта с лица земли Элизия Эйдес, ни днем, когда умерла Кирена; в этом цикле он родился задолго до этого мгновенья — когда их чуть не затянуло в программную ошибку. — А теперь, подумай, — мягко говорит Ликург; он делает несколько шагов вперед, наклоняется к ней — так, будто бы хочет видеть ее лицо, — подумай, что станет теперь, когда твой дорогой мир отклонился от предначертанного сценария. Похититель Пламени был создан задолго до. Каослана — и есть Похититель Пламени. Значит ли это, что?.. — Кажется, тебе нужно поспешить обратно.

***

И она бежит. Залегендье перестает существовать, а неопалимая купина продолжает гореть; ее провожает взглядом ягненок с неоново-малиновой радужкой, как кровь людей, превратившихся в монстров благодаря ошибке программного кода. Кирена бежит, не чувствуя, как ветки искусственных деревьев царапают ее щеки, бежит, не чувствуя ни боли, ни страха; в голове — пульсацией, набатом, предзнаменованием крутятся-вертятся слова Ликурга; хороводом из солнечных зайчиков, всего самого светлого и доброго, что она пережила — картинки из прошлого: все моменты, которые она так отчаянно берегла тридцать три миллиона циклов. Кирена спотыкается о корни, чуть ли не слетает с крутого выступа, пока не выбегает к из леса — и она перестает дышать. Черное Течение везде, оно въедается в деревянные домики, оно проглатывает в себя людские души, оно перемалывает кости в труху, и Кирена слышит треск, треск, треск, бесконечный треск сломанных костей, Кирена слышит запах горелой плоти и металлического, повиснувшего в воздухе; Кирена видит, как Черное Течение проглатывает людей, как оно прожорливо смыкает зубы из кубических формул, как в ошибке тонут, захлебываются скрипты неизвестных судеб. Это кошмар во плоти. Если весь этот мир — симуляция одного Бога, то все происходящее — Судный день. Но чем же люди так провинились? Чем так провинился Каослана? Кирена вдруг понимает особенно четко: она умрет. Она умрет сегодня, в свой день рождения, она умрет и снова перезапишется система, она вновь вернется в ядро для того, чтобы переродиться в новом мире. Как это будет? Что сейчас сделает Каослана? Он сделает это быстро, или Кирена до последнего будет сохранять сознание? Когда она бежит по маленьким улочкам деревни, когда она переступает месиво из плоти и органов, когда она видит своих друзей, захлебывающихся кровью и гноем, она осознает, что дом родной стал фантасмагоричной пародией ада. Последний день Помпеи — самый настоящий. Кирена ни раз видела конец, но привыкнуть никогда не выходит. Разве можно свыкнуться со смертью? Человек привыкает ко всему, но к боли привыкнуть сложнее, чем к счастью. Внутри нее — отрицание; Кирена не хочет умирать. Кирена не хочет склонять головы, Кирена не хочет быть агнцем без воли и мыслей. Никто из них не является всего лишь программным кодом. Все они — люди, которых создал их жестокий Бог. Нет, не так. Ликург не имеет права называться Богом. Бога нет. На этой бренной земле, в ее горячо любимом мире — Бога нет и не будет. Дом родной — ее плаха, Каослана — ее палач. Кирена не узнает то, что сделалось с Элизией Эйдес. Паника перекрывает глотку, внутри нее все уничтожается также; Кирена не то сгорает, не то взрывается. Отчаяние бьет по ребрам, и Кирена еле сдерживается, чтобы не расплакаться. Возможно, в этом есть ее бесконечно-лелеемая человечность: зная свое положение — она любила этот мир. Кирена всегда плачет, когда он умирает. Кирена плачет и сейчас. Каослана каждый раз жертвует собственной идентичностью, когда пытается всех спасти, не зная, что именно он — причина их смерти. Кирена видит, как он в исступлении наносит удары серпом. Второй, третий. Еще раз, и еще. Сколько он уже убил монстров? Кирена знает, что все они когда-то были людьми. Кирена пытается сохранить здравомыслие, не замечая, как ее всю трясет; она спешит к нему снова, касается плеча: хочет обнять, защитить, успокоить, остановить; но так и замирает, глядя на тело. Это была их подруга. Это была ___. (Почему она не помнит ее имени?) Каослана поднимает голову. Он смотрит на нее пусто и блекло. Радужка его глаз наливается золотом — кровью Разрушения: Кирена чувствует, как он одним своим взглядом выбивает ей воздух из легких. Осознание происходит мгновенно. Все, что она видела, вся кровь, все перемолотые кости и изуродованные трупы — принадлежат не монстрам. Это все были люди. Каослана создал Черное течение. Каослана и есть Черное течение. — Что случилось? — он все еще смотрит на нее пусто; в его глазах нет ничего человеческого. — Ты чем-то напугана? Что. Что? Он не понимает, что происходит? Кирена отходит от него. Шаг, второй, третий. Все ее существо кричит ей об опасности: в голове лишь одна мысль — бежать. Бежать от него дальше, как можно дальше, спастись, уйти отсюда, больше никогда не возвращаться в Элизию Эйдес, выгрызть себе право на жизнь, вырвать его из чужих рук, нарушить причинно-следственную связь, разбить правило этого мира. Сделать хоть что-то, потому что все внутри Кирены кричит ей о том, что Каослана ее убьет. Прямо сейчас убьет. Так было раньше, так будет вновь. Но ноги Кирены не слушаются. Она спотыкается о вывернутое наизнанку тело и падает прямо в кровавую лужу. Пахнет металлическим, сожженными телами и пожаром. Элизия Эйдес полыхает в огне и тонет в крови — ее последний день выдвигает приговор всему миру. Каослана поднимается медленно. Его руки по локоть в крови; красное капает с лезвия серпа. Он наклоняет голову в бок. — Кирена? PhiLia093? Он правда не понимает? Не понимает, что происходит? Что он чувствует? Как он видит этот мир? Что он хочет? Зачем он все это сделал? Он делает шаг к ней. Второй, третий. Кирена закрывает глаза. Кирена готовится к самому худшему: к боли острой и быстрой, тягучей и долгой — не важно, если исход один. Как бы Кирене не хотелось верить в лучшее, как бы ей не хотелось вырвать из петли — исход всегда был один. Конец пьесы был написан давно и без соавторства с ней, Кирена — второстепенный персонаж, которому суждено стать точкой опоры для произошедшего сюжета. Кирена не дышит: ее сердце разбивается на куски и осколки, однако ничего не происходит. Секунды длятся долго. Бесконечность затягивает ей петлю на шее. Кирена разлепляет ресницы и видит перед собой Каослану. Он близко — настолько, что она может пересчитать вкрапления созвездий в его радужке. Всем звездам суждено сгореть. Ему самому — тоже. Что поразительно: в его глазах нет жажды убийства. Последнее, что Кирена видела всегда перед своей смертью — жажду разрушения; это естественно, когда в тебе пробуждается изначально заложенная чернота. Рано или поздно все темное преобладает над всякими благими намерениями; Каослана наверняка чувствовал это на протяжении всей своей жизни; все это усиливалось Черным течением — оно въелось в него, слилось с ним, заменило ему кровь, оно начало жить в нем вирусом и болезнью, которую не получится вылечить никак. Кирена много раз видела этот взгляд — но сейчас, в этом пустом и блеклом зареве, она видит что-то, похожее на сожаление. Он тянет к ней руки, и Кирена видит, как в прошлый раз этими самыми руками Каослана сворачивал ей шею, как вырывал трахею, как пробивал насквозь, как резал поперек, отделяя от плеч — но сейчас он заправляет ей пряди волос за ухо. На ее щеке остается росчерк золотой крови. Небо пылает над ними в агонии, Элизия Эйдес захлебывается в предсмертном крике. Черное течение не оставляет в живых никого. Кирена не выживет тоже. — Мне жаль, — говорит он, — мне так жаль, что все это происходит. Кровь с его рук капает на их бренную землю. Кирена не может отвести взгляда. — Извини, я не могу рассказать тебе всего. Я не могу рассказать, что случилось. Ты же простишь меня? Пожалуйста, не злись. В Вашем Скипетре Возникла Ошибка Мы Лишь Собираем Некоторые Сведенья А Затем Будет Сразу Выполнена Перезагрузка Пожалуйста Обратитесь К Администратору Сервера Никакого, к черту, перезапуска. Никакой, к черту, смерти. Кирена не умрет. Их горячо любимый мир рябит телевизионными помехами. Ошибка данных — Черное течение проглатывает текстуры, но она, Кирена, остается в эпицентре черной дыры. Она, Кирена, едва ли осознает свое положение, едва ли знает, что сейчас происходит в мыслях ее самого дорогого человека — но подсознание кричит о том, что прямо сейчас происходит что-то, что не вписывается в известные законы этого мира. Вирус, созданный новоявленным Эманатором Разрушения, обретает единство с симуляцией. Кирена никогда не знала мир после уничтожения Элизии Эйдес. Сейчас она наблюдает будущее своими глазами. Будущее краснеет, рдеет, алеет и кровоточит, пока страшная догадка острием клинка не поражает ее сознание. Мысль — как удар церемониальным кинжалом, как разрез серпом — остается в голове, костенеет, приобретает форму; зрачок Кирены расширяется, пока она хватает Каослану за руку, ощущая подушечками пальцев, как Черное течение разъедает его плоть. — Не смей, не смей, не думай об этом, не– Не смей перенимать на себя роль жертвы. Божий агнец молчалив и безропотен, и Кирена никогда не хотела быть жертвой во имя вознесения сына Божьего. Она так долго противилась этой роли, но одновременно с этим находилась в каком-то естественном, обусловленным цифровым кодом, смирении, что не заметила, как в этом цикле все пошло не так с самого начала. Что тогда увидел Каослана в Черном течении? Как долго он вынашивал этот план? Кирена знает, что он собирается сделать. Каослана не убьет ее. Не собирается убивать. Но он не станет Фаеноном, и не примерит на себя роль Спасителя, он не вознесет ядро Кефала и не станет титаном. Чтобы выйти из бесконечной петли, нужно ее разорвать. Каослана уничтожит ее, став Похитителем Пламени с самого начала. Как. Почему. Как он к этому пришел? Это Ликург? Это Ликург все ему рассказал? Пришел к нему вместо нее? Ликург все знал? Он все знал. Каослана улыбается ей. В его взгляде разрываются черные дыры и взрывается их вечное солнце, он шепчет ей что-то — Кирена не слышит; Кирена уже ничего не слышит, она, повинуясь не то отчаянью, не то отрицанию происходящего, тянется к нему, пытается встать, но рука погрязла в трясине. Черное течение ее поглощает, укрывает одеялом из бесконечных циклов, но Кирена не чувствует, как у нее останавливается сердце. Она проснется посреди пепелища, в деревне, от которой ничего не осталось. Она проснется, не веря в то, что продолжает дышать. Петля разорвалась. Она увидела будущее. Ее найдет Керидра, их цезарь и правитель Вечного города Охемы. Увидя золотую кровь на ее щеках, она поймет, что перед ней — обещанный пророчеством златиус. Но это будет ложью.

***

Кирена, сжимая кулаки на пестрой юбке, смотрит на Ликурга исподлобья. Он стоит перед ней абсолютно такой же, как раньше: чинно-спокойный, со сложенными руками, с легкой ухмылкой на своей маске, имитирующей лицо. Фальшивка. Кирена молчит. При нем она не расскажет, где в последний раз видели Похитителя Пламени. Но и он — не расскажет всего, что знает. Начинается обсуждение. Продолжаются дебаты. Кирена не слышит ничего, кроме запаха пожара и крови. Что же, Ликургус, божий агнец больше не безропотен, как ты думаешь.