Agnus Dei

Ликург говорит ей: финальная цель любви — потеря личности. Нет в этом ничего праведного и светлого. В конце концов, любовь становится частью концепции разрушения. Ликург объяснял это так: жертва во имя любви — абсолютно такая же, как и любая жертва во имя разрушения вселенной. Любовь обуславливает сакральное: потерю самого себя. Любить — значит раствориться в объекте своей любви. Скажи, Кирена, что бы ты отдала, чтобы твой горячо любимый мир узрел самую счастливую из возможных концовок? Всю себя. — В этом и заключается смысл, — Ликург стоит напротив Омута — он не смотрит на нее, будто бы ему совершенно неинтересно наблюдать за потерей человечности; Ликург любуется на творение всей своей жизни, заключенное в двенадцать ядер, и только Нус известно, о чем он думает сейчас. — В этом и заключается твоя роль как Филии. Ты говоришь, что божественность — это абсолютная человечность, но правда в том, что все люди по природе своей грешны. Твое убеждение, основанное исключительно на романтической концепции, абсолютно нелогично и нецелесообразно: главная цель каждого человека, рожденного в этой вселенной — ошибаться; на собственных ошибках строить мир и себя, а потом — разрушить, найдя в своей жизни то, благодаря чему он отдаст себя без остатка. Боги в этом плане более… утонченны. Я говорю и о титанах, и об Эонах: смысл богов в том, чтобы быть обособленными от привычного нам человеческого. А значит — ни капли людского в них нет; и уж любви — тем более. — Есть ли любовь в таком, как ты? — Кирена складывает руки за спиной, будто бы боясь того, что он заметит, как до побеления костяшек она сжимает рукоять своего ритуального серпа. Кирене хочется снова превратить его в груду металлолома, даже со знанием того, что оболочка их личного бога зареспавнится вновь. Это как кнопка сохранения в самый напряженный игровой момент. Здесь, скорее — сохранение программного кода: Ликург — постоянная единица, не поддающаяся изменениям. — Я люблю свое творение, — Ликург оборачивается к ней, и на его извечном холодном лице нет ни капли эмоциональной подоплеки — что свойственно неорганической форме жизни. — Люблю так, как Бог любит людей. Разве это не очевидно? Он делает шаг к ней, но Кирена рефлекторно выпрямляется, расправляя плечи; готовая к любому исходу, готовая в очередной раз выгрызать себе право на жизнь. — Я не злодей, Филия, — голос Ликурга приобретает иные черты; он становится мягче, ниже, будто бы говорит со своим любимым ребенком, готовый перерезать ему глотку в колыбели. — В разрушении нет ничего, что могло бы попасть в категорию «плохо». — Уничтожение цивилизации для тебя — не плохо? — Разрушение — конечная точка всего живого. Рано или поздно каждый из нас оказывается в могиле. Конец — это не всегда про печаль; порой конец означает успокоение. Разве ты не хочешь покоя для Каосланы? — Не пытайся вывести меня на эмоции. — Ну что ты. Я всего лишь задаю вполне логичные вопросы. Логика Ликурга — разрушительна; Кирена практически чувствует укол прямиком в сердце. В нее вводят ржавые иглы, медленно, с особой заботой, прокручивая в каждой ране; иглы протыкают легкие, каждый ее орган лопается, как воздушный шарик. Ликург пытается деформировать ее, вернуть к началу, к тому, из чего она состоит и кем была эти миллион и тысячи циклов. Кирена понимает это рационально — но эмоционально она все еще человек. — Ты же понимаешь, что тебя не должно здесь быть, — он говорит по-отечески, как будто бы объясняет ребенку базовые истины. — Это не твое место, и ты не предназначена для этой роли. Своим изменением в системе ты самолично эту систему губишь; как и губишь свой любимый мир и Амфореус. — Каослана позволил мне жить — в отличии от тебя. Я не собираюсь винить в этом ни себя, ни его. — И поплатился своим именем. Ты не дала ему стать Фаеноном. Не дала ему стать главным героем своей романтической истории. Снова укол. Кирене больно так, будто бы с нее заживо сдирают кожу, но она почему-то все еще продолжает дышать. Ликург умело на нее давит — давит тем, что она безбожно любит, что было для нее смыслом всего — историями, рассказанными под деревом, когда они были детьми. Кирена любила рассказывать сказки, потому что бессознательно пряталась в них, позволяя главному герою спасти себя и весь мир. Каослана всегда был этим главным героем — сильным, волевым, добрым; Кирена — даже не второстепенный персонаж. Лишь рассказчик, судьба которого — быть за кулисами истории. Рассказчик стал главным героем. Из этого не выйдет ничего хорошего. — Твоя судьба, Филия — числа и координаты, увядающие графики функций — то, что может называться твоим самосознанием. Тебе не сбежать от этого, как бы ты ни старалась. Ты существуешь в этом цикле, думая, что способна что-то исправить, но на самом деле ты не исправляешь ничего. Пожиратель Солнц пробудится при любом раскладе и любой переменной; это — его код и его программа; а ты умрешь. Умрешь вместе с домом, ядром этой вычислительной системы, но станешь подпиткой для новой жизни — станешь первопричиной, новым ядром воссозданного мира. Так чем не романтичная судьба? Всяко лучше, чем начистую уничтожать уравнение. — Никто из златиусов не хотел бы, чтобы их собственными руками создавалось зло. Все они борются за светлое будущее их мира. — Светлое будущее — во тьме; единение разумов через разрушение. — Ты навязываешь свою точку зрения людям. — Этих людей создал я. Мне же и решать, как изменятся их вычислительные функции. — Ты меня совершенно не слышишь, — Кирена с удивлением обнаруживает в голове печаль, и разочарование соленым комом подбирается к ее глотке. Она чувствует себя преданной отцом, хотя таковым Ликурга никогда не считала. — Ты совершенно не ценишь жизнь созданных тобой существ; Амфореус — не просто скипетр по созданию разрушительного бога; возьми на себя ответственность за то, что создал наполнение для этой системы, прими тот факт, что мы дышим и существуем, что в нас есть самосознание — что у нас есть свобода воли. Почему ты все еще думаешь, что мы — всего лишь уравнение? — Потому что таковыми я вас создал. А все остальное — расхождение. Программный вирус в ядре бесконечно работающего компьютера. Вирус носит имя Филии и она прячется за Киреной так, будто бы стыдится своей сути. Существо, созданное любить, не может познать суть этого слова, чтобы не приблизить час катастрофы — ну что за ирония. Ликург уверен, что ее любовь становится точкой невозврата, и раз так, то Кирене не остается ничего более, кроме сопротивления. Сопротивляйся, Кирена, ведь именно этого от тебя хотел Каослана: Каослана хотел, чтобы ты жила, Каослана хотел, чтобы ты заняла его место, чтобы ты приобрела друзей, чтобы обзавелась социальными связями; он хотел, чтобы тебя приняли златиусы, чтобы госпожа Аглая сшила тебе самый лучший наряд, чтобы ты рассказала свои лучшие сказки Трибиос, чтобы ты стала направляющей рукой для сердобольной Гиацинтии, чтобы Кастория видела в тебе подругу и товарища, чтобы наследный принц Кремноса справился с бременем своей родины, чтобы он принял раздор и соединил его с любовью; ты здесь, чтобы вырвать из сердца Циферы страх перед разоблачением, ты здесь, чтобы почтить память великого цезаря и его дукса войны, ты здесь, чтобы объединить разум и чувства под иссохшими корнями в Роще Мудрецов; ты здесь, чтобы сделать все это за Фаенона, который так и не появился на свет. Спасение — в любви; не жди пепельного рассвета, как было завещано в пророчестве, которое наверняка попросту сгенерировал искусственный интеллект. Стань сама спасением — стань не первопричиной, но следствием. И если для того, чтобы изменить судьбу Амфореуса, нужно стать программным вирусом, — так тому и быть. Кирена смотрит на спину Ликурга. Он созерцает двенадцать ядер — непоколебимый в своих убеждениях, возведенный в абсолют верой в разрушение эрудиции; Кирена делает несколько шагов, и эхо от ее каблуков раздается по всему тихому Омуту. Их Создатель, их Отец и их проклятье даже не оборачивается. Но Кирена уверена — он знает, что она хочет сделать. Позволяет ей наиграться вдоволь. Позволяет создать иллюзию ее победы. Кирена замахивается над его головой ритуальным серпом. Слышится треск.

***

Кирена сама по себе — паутина; паутина соткана из нервов, вен и кровеносных сосудов; ее сознание — в самом центре; куколка, запечатанная в кокон, она все никак не может выбраться наружу, не может разорвать ни собственные убеждения, ни роль, ради которой и была создана. Ее держит в заложниках программный код, и когда Каослана перерезал нити, сказал заветно-сакральное: «Лети и живи вместо меня» — ничего, в сущности, не поменялось в ее жизни. Одна паутина сменилась на другую, и Кирена вновь была запутана в нити обязательств по чужой воле. Она должна отдать должное: жить, потому что так захотел Каослана — лучше, чем не жить вообще; лучше, чем цикл за циклом исполнять роль безропотного агнца. Кирена — путина нервов, кровеносных сосудов и воспаленных вен. Кирена — то, чем можно наполнить сосуд — Похитителя Пламени. Кирена сама по себе — ничто: в ней нет ни костей и нет мяса, как и нет в любом человеке на Амфореусе, Кирена живет между строк и дышит печатной латиницей, Кирена — команды вычислительной машины, Кирена — то, что должно быть стерто еще в самом начале программы. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Все это иллюзорно и, по сути своей, не имеет никакого значения, как и ее пресловутые, мирские желания. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Она все это видит снова и снова. Сначала была Керидра — Гисиленса проткнула ее грудь собственным клинком. Свергла цезаря ее самая сильная шахматная фигура. Все было просчитано до мелочей, и смертью цезаря Гисиленса выиграла время для остальных златиусов. Их ядра титанов покоились в Омуте все это время. Дитя Фагусы принесло себя в жертву, чтобы стать алтарем для неугасаемого пламени Преследующих. Кирена все это видела. Видела, как золотая кровь Керидры растворялась в водах Фагусы; видела, как расслаивалось тело Гисиленсы, как Омут впитывал в себя ее каждую частицу, как растворялась кожа в бесконечных водах вычислений, в конце концов, дав жизнь новой надежде для этого бренного мира. Пламя согревало их души в ядрах. Кирена смотрела на свои руки и думала, что состоит из такого же материала, как они. Потом осознавала — нет; никто из них не был людьми; все они — персонажи истории с плохим концом, написанные рукой их Создателя-Бога. Все они приобрели форму только благодаря вычислительной мощи Эрудиции. Тело — всего лишь сосуд; в их случае — всего лишь иллюзия, способная визуально обмануть читателя. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Мидей рассказывал ей об этом, когда они пили вино на безымянных могилах умерших златиусов. Он рассказывал о том, как его отец избавлялся от неугодных солдат, как от сломанных вещей: безрукие и безногие, с насквозь простреленными телами, с вывернутыми наизнанку венами, с изувеченными костями — все они оказывались на дне глубокой ямы. Туда скидывали всех, кто больше не мог сражаться. Кремносу нужна была сильная нация под его руководством, и Мидею, на самом деле, ужасно повезло, что его скинули в воды Реки Душ, а не туда, где во времени застывала сама смерть. — Бывает, — сказал тогда Мидеймос; и Кирена навсегда запомнила эти слова, — я до сих пор слышу этот запах. Смердящий, зловонный, немного сладковатый; обманчивый в своей сути. Бывает, я до сих пор слышу звук, с которым туда падают эти бедолаги; гулкий, короткий — и после него не раздается ничего. Груда тел, погребенная там, оказывается подушкой для других — и когда они достигают дна, они все еще живы, и все еще способны дышать. Они умирают там, измученные, сломанные и сломленные, они кричат, они пытаются выбраться, ломая ногти и пальцы, когда лезут вверх по стене. Я выжил в Реке Душ лишь потому, что она находится в бесконечном движении; в той яме движения не было совсем. Все застыло в триумфе приближающейся смерти. — Значит ли это, что твое бесконечное воскрешение — это всего лишь движение? — Это и есть движение. Смерть всегда статична — она приходит, и ты застываешь; застывает твое тело, застывает твое сердце. Когда происходит моя смерть, я все еще продолжаю двигаться — я будто бы вновь иду по течению Реки Душ. И я вновь прихожу туда, куда все начиналось. Кирена утопила свой голос в бокале с вином. Ей остро хотелось ему ответить: «Я тоже. Мы так похожи с тобой, Мидеймос». Чувствовал ли тоже самое Фаенон? Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Кирена видела все это в Роще Муз, когда пришло Черное Течение. Кирена видела изувеченные тела; Кирена видела, как срастаются чужие позвонки, как тело монстров сливается с телом человека. Вакханалия ужаса: одна сторона лица — человечья, а другая — чудовища, вылезшего из вод бесконечных вычислений, смердящая, шакалящая телевизионными помехами — в них Кирена отчетливо видела лоскуты гниющего мяса. Все они когда-то были людьми, но люди пожирают людей, люди сливаются с людьми, люди поглощают людей, как Пожиратель Солнц поглотит их вычислительный скипетр. Чудовища сливаются с людьми в мнимом единении с теми, в ком подсознательно видят отголосок себя — и появляется агония умирающей жизни. Под ее каблуками хрустит крошево костей. Лопаются кровавые пузыри. Вся кровь — золотая. Тогда она впервые увидела Его. У Древа Мудрецов, среди бесформенной груды мяса, пока на троне Разума покоилось бездыханное тело одного из златиусов. Он пришел незаметно и тихо, Он даровал успокоение страждущим, перерезая им глотки, собственноручно разрывая соединенные Течением тела. Его рука опустилась на плечо Анаксагора, пока вторая забиралась под ребра; трещала разорванная кожа, хлюпала вспенившаяся золотая кровь. Он ковырялся в нем с завидной осторожностью, будто бы, по сути своей, не хотел ломать чужое тело; Он отдавал дань уважения жизни, созданной лишь для того, чтобы сгинуть в бесконечных числах, Он обращался с ним бережно настолько, насколько мог — по старой ли дружбе? Вспомнил ли Он все циклы, что были до? Кирена не знала. Она стояла, пока кровь, смешанная с золотом, пропитывала деревянную поверхность Рощи, пока стекала сквозь трещины, пока золотыми слезами захлебывалась Керкес; стояла и смотрела, как Он забирает ядро. Нити чужих нервов разрывались на ее глазах, лопались легкие, крови под ее ногами — целое море; она заляпала ее платье и туфли; кровь везде — на ней, в ней, в ее глотке, в ее рту, на ее руках, в ее теле. Кровью пропахло все. Об этом ли запахе говорил ей Мидеймос? Кирена не знала; но, не помня себя, движимая жаждой встречи, жаждой позвать его по имени, она сделала несколько шагов — неловких, аккуратных; она тянула руку к нему, желая схватить, удержать, остановить, обнять убить; она хотела коснуться его, пока все внутри нее горело радостью и щемяще-нежной безысходностью. — Каослана, — но из ее рта не вырвалось ни звука. — Фаенон! — но ее голос не дошел до него. Каослана мертв, а Фаенон никогда не рождался. Похититель Пламени тогда обернулся. Посмотрел на нее, пока осколками памяти рассыпалась кожа на его лице. Он улыбнулся ей. Его улыбка была такой же, как раньше. И рассек ей грудную клетку. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Все это она чувствовала в себе. Память собрала ее по кусочкам, осколками витражей и зеркал; слепила из нее новую оболочку — излишне пеструю, переливающуюся аметистом и хризолитом, как будто бы склеила разбитую драгоценность; все это казалось неправильным — и Кирена ощущала себя разбитым сосудом. Буквально. Кровь в ней была красного цвета, но тело ломалось, будто стекло: Похититель Пламени расколол ее, как расколол этот цикл, но даже так Кирена была ему благодарна. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Она чувствовала боль. Проводя по трещинам в области своей грудной клетки, она ощущала, как бьется ее сердце — не искусственное, не иллюзорное, не выполненное программным кодом и неправильными уравнениями; ее сердце было живым. — Я все видела, — сказала ей тогда Кастория. — Видела, что произошло. Она сложила руки перед собой в излишне чинно-чопорном жесте — но на Кирену не поднимала взгляда. — Мне очень жаль, госпожа Кирена. Но мне придется рассказать Аглае. Ах, да. Точно. Ее кровь же — красного цвета. Каослана подарил ей лишь возможность. Но Кирена никогда не была одной из избранных. Она не злилась на Касторию. Более того, она ее понимала. Кастория слишком предана Аглае, потому что она ее когда-то спасла также, как спасла Керидра Гисиленсу. Все в итоге находит свою параллель: от настоящего дракона принцессу не нужно было спасать, но Аглая спасла ее от самой себя — от вечного одиночества. Аглая подарила ей пристанище: крышу над головой, социализацию, статус и смысл существовать дальше, и это намного, намного больше, что могла бы предложить сама Кирена. Каослана тоже ее спас. Каослана подарил ей завтрашний день — подарил ей будущее после ее злосчастного дня рождения. — Вы ничего не хотите мне сказать? — Кастория спросила с осторожностью — вероятно, в благодарность за то, что они когда-то были подругами. — Я бы очень не хотела лишний раз бередить ваши старые раны — но Аглая ведь все равно узнает, а вы, как мне показалось, знали Похитителя Пламени. Не лучше ли мне все рассказать? Кирена лишь пожала плечами. Сидя на больничной кушетке, после того, как Гиацина наложила повязки на ее грудную клетку, она постоянно от всех прятала взгляд. Розовые пряди волос закрывали ее лицо — чтобы никто не видел, как постепенно разрушается ее надежда. — Я устала, Кастория, — сказала тогда Кирена. — Очень, очень устала. И она не лгала. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Ее статус — большой обман. С Цифер они в этом довольно похожи. Цифер тоже обманывает всех, но не своим существованием — она просто поддерживает величайшую во всем Амфореусе ложь. Кирена узнала об этом случайно, и, в общем и целом, знать не должна была — просто ей, как вирусу, как отравляющему организму в этом механизме, открывается гораздо больше, чем показывается остальным людям. Это все равно, что взломать компьютер, это практически как сломать в повествовании четвертую стену. Кирена увидела наполнение скипетра — увидела бесконечные cntrl + c и cntrl + v, увидела злосчастный hello world, увидела все скрипты и вычисления, как и то, что кроется за фасадом вечного города Охемы. Ложь во благо — ложь, чтобы спасти всех. Цифера хотела как лучше, но не хотела числиться героиней для этой планеты. Цифера, в общем и целом, всегда хотела тишины и покоя — поэтому сбегала снова и снова; оставляла единственного человека, который о ней беспокоился, оставляла свои уязвимости и страхи. Для того, чтобы создать абсолютную ложь, нужно самой в нее поверить. Верила ли ты в златиусов до самого конца, Цифера? Кастория не смогла рассказать Аглае. Она слилась с Рекой Душ, наконец, обретя целостность. Кастория не успела рассказать Аглае. Вероятно, это был ее прощальный подарок — для Кирены. Сама Кирена не собиралась разоблачать блеф Цифер — потому что никто не собирался разоблачать и ее блеф. Она чувствовала с ней некую солидарность; возможно — родство на ментальном, духовном уровне; потому что они обе поддерживают ложь во благо. Во благо ли? Для чего ты врешь, Кирена? Она не смогла ответить на этот вопрос; не смогла на него ответить даже тогда, когда Цифер пригвоздили мечом к стене. Когда Аглаю скинули в золотые воды купален. Трибби передала ей костяной браслет. Кирена чувствовала, как задыхается. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Золотую кровь из-под ногтей вымыть никак не получается. Кирена сидела, сжимая в руках костяной браслет, и чувствовала, как внутри нее что-то взрывается. Что-то взрывается, подобно звезде, и превращается в черную дыру; что-то взрывается, поглощая в себя всю любовь, что когда-то в ней была, и на ее место приходит что-то темное, гнетущее, мерзкое по своей сути; что-то разрушительное завладевает ей, сливаясь с каждой частичкой ее тела, заменяя собой кровь, сосуды, нервную ткань, наполняя собой органы, заменяя все людское, что в ней может быть. Кирена сжимала в своих похолодевших ладонях браслет из позвонков, не ощущая в нем человеческой души. Дышать становилось все больнее и больнее. Разрушение поглощало ее изнутри. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Это все, что осталось от златиусов. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Это все, что останется от Амфореуса. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. — Кирена?.. Это был голос Гиацины. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. — Что ты здесь делаешь? Тебе надо вернуться в постель. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. — Ты выглядишь неважно. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Это все, что останется от Кирены. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Это все, что останется от Амфореуса. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Это повторится снова и снова. кровь нервы мышцы вены кости — Кирена, что ты делаешь? Кровь. Нервы. Мышцы. Вены. Кости. В голосе Гиацины проклевывается страх. Кровь Нервы Мышцы Вены Кости. Это ждет ее тоже. — Кирена, в тебе — Черное Течение?! КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ ЭТО ВСЕ ЧТО ОСТАНЕТСЯ ОТ ТЕБЯ — Кирена, пожалуйста, послушай меня! КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ КРОВЬ НЕРВЫ МЫШЦЫ ВЕНЫ КОСТИ Гиацина обняла ее. И поглощающее чувство ушло; Кирена, наконец, сделала вдох — полной грудью, давясь кислородом, поступающим в легкие; она чувствовала жжение, будто пламя, вновь вспыхнувшее, сжигало ее изнутри, но боль эта — лечебная, отрезвляющая; боль эта — символ того, что она до сих пор жива; что они живы, оставшиеся златиусы, что они живы вместе с надеждой на светлое будущее, и что они не сдались. Кирена еще может увидеть рассвет, Кирена еще может все исправить, используя свои знания и возможности, Кирена — не паутина и не сосуд, Кирена не жертвенный агнец, Кирена не причина и не толчок для становления чужой личности. Кирена — человек; как и Гиацина, положившая подбородок ей на плечо, как застрявший в вечных битвах Мидеймос, как Анаксагор, сохранивший знания, как Аглая и Керидра — вечные правительницы Охемы, как их бесконечно преданные Гисиленса и Кастория, как прячущая правду и ложь Цифер, как распавшаяся на тысячи частичек Трибиос, как Каослана, подаривший ей то, о чем она никогда не мечтала. Никто из них не готов быть всего лишь программным кодом, и все они жаждут жизни — полноценной, человеческой; и самая главная ошибка Кирены за все это время — считать себя недостойной человечности исключительно из-за своей роли. — Пожалуйста, поверь мне, все будет хорошо, мы справимся, мы все продумали, все будет хорошо, пожалуйста, вернись к нам, пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, не бросай меня одну, все будет хорошо, Кирена, мы справимся, верь мне, пожалуйста, Кирена, сопротивляйся этому, пожалуйста, я не смогу все сделать одна, если тебя не будет! Гиацина — исцеляющая раны: одним своим присутствием, одной своей верой в будущее она развеяла ее опасения и открыла ей истину, сама того не подозревая. Браслет выскользнул из рук Кирены и со слабым всплеском упал в теплые воды купален. В тепло и золото ты окунешься в последний раз, Аглая. Кирена молчала, положив ладони на чужие трясущиеся лопатки. Гиацина плакала у нее на плече. Кирена плакала тоже. Только сейчас, спустя время, когда последний златиус слился с небом Аквилы, Кирена поняла — тем разрушающим ее суть чувством была ненависть.

***

Гиацинтия, наследница народа неба, новая Аквила их бренного мира, слилась с небом для того, чтобы залатать последние бреши. Она даровала обычным горожанам спасение, наделив их щитом — так они смогут избежать смерти, когда Кирена сделает свой последний ход. Спасибо тебе, Гиацина. Кирена — последний златиус, таковым не числящийся фактически. Раньше она сомневалась в своем выборе — но не сейчас. Кирена склеивает вручную расколотый ритуальный серп, закрепляет его последними нитями Золотого Ткача, чтобы лезвие крепко держалось, но век каждой вещи недолог. Серп сломался, когда она опустила его на голову Ликурга в последний раз. Раскололся надвое, как когда-то Каослана. Это будет его последняя битва. Но Кирене не жаль. Ты служила мне верно, моя дорогая подруга. Настало время тебе отдохнуть. Она вручную затачивает лезвие. У нее не дрожат руки, пульс не заходится в бешеном ритме. Кирена прошла много, слишком много для человека, Кирена вынесла больше, чем могла бы — и это ее закалило. Ее кузница — смерть всех златиусов; собственная смерть неизменно, шаг за шагом вела ее к деградации, и, познав трагедию мировую, своими глазами увидев испепеляющее будущее, которое им подготовил отец-бог, Кирена вынесла для себя последний урок. Кирена больше не будет поддаваться. Кирена теперь знает, что ей нужно делать. Она надевает свое самое лучшее платье — то, которое ей однажды сшила Аглая. Еще при первом знакомстве, взяв ее за руку, она нащупала крохотное колечко — подарок старого друга; первая вещь, которая осталось с ней после злосчастного дня нерождения. Она спросила ее немного насмешливо: «Неужели кого-то ждешь?», и Кирена, улыбаясь неловко, ответила: «Скорее, пообещала спасти». Аглая сшила ей это платье в знак дружбы, своими руками, хотя уже давно не брала заказов; она сказала, что Кирена будет официально первым принятым златиусом в Охеме. Сейчас, спустя время, Кирена думает, что Золотой Ткач все знала — или, возможно, догадывалась о ее лжи, ведь ее нити раскиданы по всему городу. Аглая, возможно, знала обо всем, но молчала, принимая Кирену как их будущую надежду, терпеливо ожидая, пока со временем расцветет окончательно. Спасибо тебе, Аглая. Кирена расцвела, и удобрением ей стала твоя смерть. — Как ты изменилась. Кирена слышит этот голос, когда она выходит из купален. Она не оборачивается — но и ненависть в ней не вскипает, как раньше, когда она слышала голос Ликурга. Ненависть, которую она все это время отрицала в угоду любви ко всему живому, слилась с ней, растворилась в ней; Кирена приняла ее — и Ликург с его псевдоинтеллектуальными изречениями стал ей, в общем и целом, безразличен. — Я не склонен ко лжи: твоя эволюция вызывает в некотором роде восхищение. Я начинаю думать, что созданная Нексусом переменная имеет свою положительную сторону. — Ты говоришь так, будто бы я — мутировавшее в клетке животное, — замечает Кирена безлико. — Впрочем, тебе же невдомек, что людям свойственно меняться. — Но ты все также отрицаешь свою сущность. Что собираешься делать теперь? Успешность вашего плана изначально составляла не более, чем девять десятых процентов из ста. Ты изменилась внутреннее, но признай: ты все также ничего не можешь изменить. Ты умрешь. И весь этот мир умрет; и вы станете колыбелью для Пожирателя Солнц. Кирена смотрит на небо — на черное солнце, нависшее над Охемой. Гиацина старается изо всех сил, чтобы этот мир не поглотила черная дыра, и Кирена не может ее подвести. Ни ее, ни Аглаю, ни остальных. Не потому что пообещала — потому что решила так сама. Ей в голову почему-то пришло странное действо. Всего лишь шутка. Она обернулась к Ликургу, сверила его туманным взглядом с легким прищуром. А потом — вытянула руки; пальцы сжались, локоть остался висеть в воздухе — так, будто бы она держит невидимый лук со стрелой. Кирена натягивает невидимую тетиву, и кончик иллюзорной стрелы нацелен прямиком Ликургу в голову. Но прицеливается Кирена совершенно не в шутку. Говоришь, что ничего не получится, Отче Наш? Смотри, что она собирается сделать. Смотри внимательно. Кирена отпускает стрелу. Она говорит короткое: — Бам. За все их страдания ты расплатишься сполна.

***

Ей бы хотелось, чтобы их встреча произошла на Элизии Эйдес. Возможно, у побережья, под густыми серьгами ивы, где их отцы совместными усилиями сделали деревянные качели. В детстве Кирена их очень любила и она помнила, как Каослана качал ее снова и снова. Он отталкивал их как можно сильнее, чтобы Кирена взлетела высоко-высоко — и тогда, подставляя лицо летнему ветру, она чувствовала себя птицей, расправившей крылья. Это было в их самый первый цикл, когда Кирена еще не столкнулась с проклятьем бесконечности. Дальше, раскачиваясь на этих качелях, она не чувствовала себя настолько свободной ни в одном из циклов. Но сейчас она почему-то ощутила глубокое, щемяще-нежное чувство ностальгии. Ей почему-то снова захотелось покачаться; снова захотелось почувствовать себя птицей. Твоя золотая кровь — подарок Бога. Символ исключительности. Твоя любовь — данность, свойственная программе. Твоя ненависть — вирус. Все это было ложью. Все это было рамками, не позволяющим Кирене до конца осознать, кем они являются. Ликург заложил в ней понятие любви и возвел его в абсолют, но он также наделил ее способностью мыслить, анализировать и принимать свои решения. Ликург не верил в свободу воли златиусов, хотя изначально создал их таковыми. Всех их ждет один и тот же конец: самопожертвование, небытие, смерть, страдания и боль, но он не учел, что они выбирают этот путь не из-за программного кода — а потому, что надеются на светлое будущее. Потому, что они верят: их жертвы — новый завтрашний день. Твоя золотая кровь — твое наследие. Твоя любовь — абсолютна. Твоя ненависть — часть тебя. Филия боялась ненависти. Филия отрицала ненависть. Поэтому в ней было так много противоречий: она ходила вокруг да около, боялась подступиться, боялась протянуть руку раненому, изголодавшемуся зверю, и боялась его впустить в себя, не зная, что этот зверь — она сама. Нексус отрицал Филию. Нексус отрицал любовь, но при этом подсознательно к ней тянулся сам — потому что хотел, как и любой человек, быть любимым кем-то. Твоя золотая кровь — это ты. Твоя любовь — это ты. Твоя ненависть — это ты. Ты — человек. Ты — целостна. Ты — полноценна. Ты — живешь. Кирене бы хотелось встретиться с ним на Элизии Эйдес, но их родной дом стерт с лица земли, и поэтому их последняя встреча происходит у ворот в священный город. Кирена замечает его почти сразу: Похититель Пламени стоит на вершине выступа, он смотрит на нее сверху вниз, и Кирена остро чувствует его взгляд, хотя чужое лицо скрыто под капюшоном. — Ну и что же ты так далеко стоишь? — она наклоняет голову в бок, чуть сощурив глаза. — Не хочешь со мной поздороваться? Последняя наша встреча прошла не очень хорошо, знаешь ли. Я достойна как минимум извинений. В ней нет ни страха, ни ярости, но есть что-то другое; что-то, что не входит в рамки понятия любви, что-то, что не определяется ненавистью. Это как встретится со старым другом, с которым вы не общались много, очень много лет, это как узнать, что твой самый близкий и родной человек жив на самом деле, это как достигнуть финиша после долгой, долгой эстафеты, когда у тебя разрываются легкие и подкашиваются от усталости ноги. Любовь и ненависть сливаются воедино. Их принятие определяет тебя как человека. Филия не может существовать без Нексуса. Нексус не может существовать без Филии. Похититель Пламени покачивается, и от его неаккуратного движения сыпется высушенная земля. Он делает шаг, спрыгивая с выступа, и приземляется тяжелым грузом — будто бы на своих плечах он держит все грехи этого мира. Его одежды насквозь пропитаны Черным Течением, и сам он — тоже. Когда Кирена напрягает взгляд, чтобы рассмотреть его лицо за капюшоном, она обнаруживает, что все его человеческие черты претерпели изменения. Память сопротивляется Разрушению: у Каосланы отслаивается кожа, как будто потрескавшаяся краска. Он молчит — лишь делает один шаг в ее сторону; но потом, будто бы одумавшись, замирает, усилием воли заставляя себя не поддаваться первородному желанию уничтожения. Он молчит, отводя взгляд от Кирены, упираясь взглядом куда-то в землю — но даже она начинает рябить сбоем алгоритмов. — Мне… жаль. У него почти такой же голос. Он немного осип от долгого молчания; сам Каослана кажется невероятно тяжелым, будто бы внутри него — тысячи спрятанных душ; погибших, умерших. Будто бы внутри него — все его прошлые версии: несколько тысяч Фаенонов из последних циклов, столько же Каослан из самых первых, еще больше — Похитителей Пламени. Но самая главная его тяжесть — Пожиратель Солнц; погибель всей галактики, сдерживаемая лишь усилием воли. — Я хотел. Чтобы ты ко мне не приближалась. — Потому что не хотел меня убивать? — Я хотел. Чтобы этого не произошло. Хотя бы в этом цикле. Его речь тяжелая, отрывистая. Каждое слово ему приносит дикую боль. Каждое слово — этап самоконтроля, лишь бы не выпустить зло. — Я хотел. Чтобы ты жила. Дальше. Дольше. Кирена молчит. Она знает — сейчас Каослану стоит послушать: потому что его никто не слушал очень, очень давно. — Я вспомнил все тогда. В Черном Течении. Оно подарило мне. Воспоминания. Через сны. Каждый раз. Каждый раз я видел. Как убиваю тебя. Как уничтожаю дом. Как разрушаю все. Он делает еще один, тяжелый шаг к ней, и Кирена видит, как чернота тянется за ним шлейфом; как Черное Течение въедается в землю, просачивается сквозь текстуры их реальности, как она пожирает все, до чего она дотягивается. Ткань капюшона сбивается. С лица Каосланы падают куски памяти — оно есть стекло; такое же, каким затянулась рана Кирены. — Я не хотел этого. Никогда не хотел. Чьей-то смерти. И это. Невыносимо. Я так много сделал. Ужасного. Но оно. Сильнее меня. С каждым днем. Больше и больше. Кирена молчит. Похититель Пламени останавливается, и вокруг него растекается чернильное месиво. В густой черноте Течения она видит помехи и сбой системы, перезапуск программы и запись всех прожитых циклов. То, что делает Пожирателя Солнц таковым — сожаление, ненависть и жажда уничтожения. Пожиратель Солнц сам по себе отрицает все светлое — как сказал бы Ликург, это заложено в нем изначально, как в Кирене — быть жертвой. Иронично, что своему предначертанному скрипту они сопротивляются оба. Он опускается на колени — падает тяжело, будто бы пригвожденный к земле; поднимаются столбы пыли, и Черное Течение растекается под ним снова. Похититель Пламени шумно выдыхает воздух — Кирена слышит, как внутри него что-то булькает, будто бы прямо сейчас он захлебывается в собственной крови. — Убей меня. Он, наконец, поднимает на нее взгляд. — Я больше не хочу убивать. Я больше не хочу это чувствовать. Он распадается на части прямо на глазах Кирены. — Я больше не хочу это ощущать. А все от того, что они — всего лишь часть проекта. — Покончи с этим. Я хочу умереть от твоей руки. Ты убьешь меня — и все закончится. Кирена молчит. Она переводит взгляд на небо, окрашенное в красный — над ними пульсирует черная дыра; искаженное солнце разрастается, сжигает поля и деревья, высушивает озера, и даже Река Душ ощущается сухой и горячей от обилия мертвых тел. Утопленники всплывают, их тела пухнут, впитывая воду, как губка, их черты искажаются, как искажается этот мир и Каослана. Это почти любопытно — как Амфореус реагирует на внутренние изменения почти родившегося божества. Каослана на грани; Кирена знает — если она откажется, он взорвется. И от их мира не останется ничего. Любовь должна победить ненависть. Он дарует ей возможность снова. Чем не идеальный конец для романтической истории? Ах, Каослана. Как же много ты пытаешься ей дать. Как же много ты ей пытаешься дать, даже не зная, что Кирене нужно было совершенно не это. План златиусов заключался в том, что последний из них вонзит клинок в грудь Похитителю Пламени. Все они сделали максимум, чтобы это свершилось — и Кирена не собирается их предавать; но и просьбу Каосланы она выполнит по-своему. Любовь должна победить ненависть. Так написано во всех романтических книгах. И все они умалчивают об одном важном аспекте. Так написано мною. Кирена опускается напротив него на корточки. Похититель Пламени перед ней — смертник на казни: он ждет, когда гильотина рассечет ему шею, он ждет, когда палач оборвет его страдания. Ее ритуального серпа хватит лишь на один удар — достаточно для того, чтобы уничтожить ослабленного Лорда Опустошителя. Ее белоснежное платье пачкается в пыли, чернилах и грязи. Кирена вглядывается в его потускневшие глаза, спокойная и собранная. Если бы кто-то из златиусов посмотрел бы на нее сейчас — ему стало бы жутко на ином, глубинном уровне. Это все равно, что смотреть в глаза бездне. — Будет больно, — предупреждает она. Похититель Пламени смеется — гортанно, булькающе; Черное Течение капает из его рта. — Не больнее, чем было тебе. Кирена препарирует его своей нежностью. Любовь должна победить ненависть, и тогда все закончится. Любовь, добро и счастье. Они станут реальными, и проживут свои самые счастливые жизни. Любовь, добро и счастье. Они родятся, они сформируются, они умрут. Это — замкнутый круг всего живого. Любовь, ненависть, золотая кровь. Они забудут, что было до. Злость, травма, жертва. Одинокие люди снова станут одинокими. Программный код, цикл, предназначение. Ликург уверен, что их жизни в его руках, потому что он контролирует эти реальности. Любовь превратится в ненависть, и все пойдет по второму кругу. Кирена умрет. Кирена возродится. Каослана умрет. Родится Фаенон. И цикл вновь повторится. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Все закольцуется вновь. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Кирена мягко обнимает его, заводя руку с серпом за чужую спину. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Похититель Пламени кладет голову ей на плечо, доверяя свое тело и душу, будто пытаясь впитать в себя остатки чужой людской теплоты. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Он улыбается. Кровь, нервы, мышцы, вены, кости. Вот из чего состоит Похититель Пламени. Лезвие входит тяжело — оно, сломанное, трескается окончательно, отделяясь от ручки и раскалываясь надвое. Оно входит под ребра тяжело, будто бы все существо Похитителя Пламени сопротивляется грядущему концу: лезвие перерезает лоскуты мышц, застревает в костях, но Кирене хватает сил, чтобы протолкнуть его дальше. Оно перерезает тонкие нити бронхов, путается в паутине нервов, разрывает на части артерии, прежде, чем дойти до легочных долей. Похититель Пламени давится кровью: боль кипятит ему кровь, пока все внутри него разрывается, потому что Кирена проталкивает лезвие дальше. Он не сопротивляется — ему кажется, что он этого заслуживает: за всю боль, что причинил ей, за все эти тридцать три миллионы циклов, что она пережила; Кирена всегда существовала для того, чтобы умереть — умереть ради него. Но, Кирена не останавливается, когда лезвие проходит насквозь. — Подожди. Губы немеют. Сложно дышать, не то, что разговаривать. Кирена действительно замирает на мгновенье — для того, чтобы крепче обхватить чужую шею рукой. Она проталкивает лезвие снова. На ее белом платье растекается кровавое пятно. Кровь — красного цвета. Боль всмятку с агонией подкатывает к горлу, и Кирена щурит слезящиеся глаза — то ли от пыли, то от осознания смерти. Умирать, на самом деле, не так уж больно, если сравнивать с их существованием. Она расцепляет дрожащие пальцы с рукоятки клинка, ощущая, как горит все ее тело. Они падают набок — одновременно, прямиком в пыль, пока Черное Течение слизывает горячую кровь. Красный смешивается с золотым. Любовь сливается с ненавистью. Дышать становится все больнее и больнее, тело реагирует на инородный предмет и пытается защититься, пытается сохранить остаток жизни внутри себя, но кровь продолжает, продолжает, продолжает стекать из рваной раны. Разводы на ее платье — практически красиво. Похититель Пламени Каослана хватается за ее плечо, хотя практически не чувствует конечностей. Он дышит рвано и коротко — совсем скоро его легкие, проткнутые насквозь, перестанут работать, наполнившись кровью. Он умирает — и осознание это настолько четкое, что оседает в голове неотложной истиной. Всему приходит конец, но когда умрет Кирена — все обернется вспять. Кирена не должна была умирать. Не должна была снова жертвовать собой. — … Почему? — Потому что тебе нужно принять меня, — голос Кирены спокоен, ее взгляд — такой же туманно-дымчатый; Каослана не видит его, но ощущает практически кожей, как и то, что она до сих пор его обнимает. — Не понимаю, почему ты за эти тридцать три миллиона цикла до сих пор не осознал этого сам. Мне не нужно было бороться с ненавистью — ни к тебе, ни к Ликургу, ни к Эону Разрушения, который задумал стереть этот и прочие миры; мне не нужно было бояться ее, как и тебе не нужно было бояться ни слабости, ни любви. Мы с тобой плясали под дудку Ликурга, обманутые возможностью пойти против системы, но все оказалось намного проще, чем мы себе представляли. Для того, чтобы спасти этот мир, не нужна чья-то смерть. Ни я, ни ты — не жертвенные агнцы, и мы не обязаны отдавать жизнь в угоду светлого будущего. И жизнь свою не обязаны отдавать и остальные. Покой наступает тогда, когда мы обретаем равновесие. Я поняла это, когда увидела, как златиусы бесконечно жертвуют собой, не видя, что ничего, в сущности, от их жертвы не поменялось. Не справедливо, да? Они так верили в то, что их судьба — смерть, они так верили в то, что своими жертвами протопчут дорогу в светлое будущее, что мне стало невыносимо больно на это смотреть. Страшная правда, Каослана, заключается в том, что Ликург специально делает все для того, чтобы мы были порознь друг от друга — чтобы ненависть никогда не сталкивалась с любовью, чтобы они были полярными, но одновременно с этим давали толчок друг для друга для дальнейшего развития сюжета. Это неправильно. Но это давало Ликургу уверенность в том, что мы никогда не станем людьми — потому что люди это всегда больше, чем что-то одно. Голос Кирены становится слабее: звуки проглатываются, растворяются в свисте гортани, и во рту она чувствует металлический привкус. Горячий ветер их личного ада царапает щеки. Пыль щиплет глаза — или она просто плачет? — Мы созданы из крови. Нервов. Мышц. Вен. Костей. Не из набора программ. Мы — люди. Но для того, чтобы Ликург это понял, нам нужно принять друг друга. Золотая кровь смешивается с красной. Кирену трясет. — Я принимаю тебя. И я больше не боюсь ненавидеть тебя. И я больше не боюсь смерти. Не бойся и ты когда-нибудь убить меня снова. Не бойся встречи со мной, не бойся снова причинить мне боль, и не бойся моего принятия тебя. Когда ты откроешь глаза в новом цикле, ты не вспомнишь ничего, что было в этом. Но буду помнить я. Поэтому это бремя памяти оставь на мне — и позволь мне тебя направлять. Любовь сливается с ненавистью. Ничто из этого не поглощает и не подавляет друг друга. Они — одно целое; и так рождается человечность. У Каосланы нет сил что-то сказать в ответ — он умирает: мозг прекращает функционировать, отмирают нервные клетки, и израненное, измученное сердце перестает качать кровь. Он тычется лбом ей в плечо в последний раз — в секундном порыве вспыхнувшей нежности. Это единственное, на что ему хватило сил. Кирена ловит его последний вздох. Похититель Пламени умер, как и умер Каослана, а Фаенон и Лорд Опустошитель так и не появились на свет. Кирена дышала еще долго, потому что умирала всего лишь от потери крови. Она наблюдала за тем, как происходил пересчет скипетра: как расщеплялись вычисления, как черная дыра бесконечной системы стирала их горячо любимый мир. Умереть одновременно, в объятиях друг друга — чем не романтичная концовка. Кирена закрывает глаза, теперь прекрасно зная, что ей нужно делать.

***

Когда она открывает глаза снова, боли нет. Боли нет, хотя все эти тридцать три миллиона циклов она сопровождала ее каждое пробуждение. Кирена открывает глаза снова, и первое, что она видит перед собой — лицо Каосланы: он нависает над ней, практически плача, глядит обеспокоенно, так, что она даже на секунду поверила в то, что он мог помнить все также, как и она. — Прости меня, Кирена! — выпаливает он. — Я-я не знаю, как это случилось, я просто держал его в руках, а он, он… Кирена морщится — уж слишком горластый. Им снова по шестнадцать, и в Каослане снова искрится знакомая подростковая беззаботность. Она поднимается на локтях, наконец, обращая взгляд на то, что он держит в руках. Ее ритуальный серп сломан пополам. — Я правда не знаю, как это произошло, честно-честно! Я просто взял его в руки, а он — раз! — и все… Лето. Ветер мягко перебирает колосья пшеницы. Кирена улыбается, а потом — отчего-то смеется; Каослана смотрит на нее непонимающе. — Ну что ты так беспокоишься? Значит, свое он уже отжил. Не нужно так убиваться по сломанной вещи — поверь, он прослужил мне достаточно долго. Элизия Эйдес дышит снова, как дышит Кирена. Она опускает взгляд, обнаруживая на своем безымянном пальце кольцо. Она все сделала правильно. — Это просто повод создать что-нибудь новое. Как, например, новую историю: мне снился длинный-длинный сон, пока ты меня не разбудил. — О чем он был? — О том, как любовь приняла ненависть. Хочешь послушать?

И так рождалась человечность.